Караоке-бар

      Воздух в караоке-баре был густым от смеси пивного запаха, табачного дыма и человеческого жара. Свет неоновых вывесок и экрана караоке причудливо мелькал на потных лицах. Гул голосов, смех, фальшивые ноты и грохочущая музыка сливались в один непрерывный, оглушительный рокот. Люди раскачивались за столиками, подпевали, кричали тосты, их движения в полумраке были размашистыми и чуть неуклюжими от выпитого.       Артём сидел чуть в стороне, прислонившись спиной к прохладной стене. Его темные глаза, скользя по толпе, наблюдали за этим водоворотом человеческих эмоций – радость здесь граничила с истерикой, веселье – с показной бравадой. Он чувствовал себя островком спокойствия в этом море шума, хотя внутри тоже клокотало что-то неопределенное.       К нему бесцеремонно подсели Лучо и Томмазо, сдвинув стакан. Артём вздрогнул, оторвав взгляд от танцующей пары, и посмотрел на вошедшего с немым вопросом во взгляде. Пивоваров, сидевший рядом, лишь приподнял густые брови, выражая удивление. Корси, лениво развалившийся на стуле, лишь тронул уголками губ в едва уловимой, холодной усмешке.       — А вот и собственность царя Якоба, — произнес Лучо с характерной язвительной ноткой, его голос пробивался сквозь общий гамор. Артём нахмурился, чувство неловкости сменилось легким раздражением.       — Почему собственность? — спросил он, стараясь звучать спокойно, но в голосе проскользнула натянутость.       — Ну, царь Якоб изволил заявить, что ты ему принадлежишь, коль уж удостоился его высочайшего интереса, — напомнил Лучо, скрестив руки на груди в защитной или вызывающей позе. Его взгляд был насмешлив. — А вот и он, с верной свитой своей, — добавил Корси высокомерно, кивнув в сторону сцены. Его голос звучал как лезвие, покрытое инеем.       На сцене, освещенные ярким лучом прожектора, стояли трое: Якоб, излучающий самоуверенность, Кевин и Аксель. Якоб Норргорд выхватил микрофон из рук предыдущего певца и, откашлявшись, заорал в такт грубому ритму:

Всё на хуй для тебя, рассветы и туманы!

На хуй для тебя моря и океаны!

На хуй для тебя цветочные поляны!

Лишь на хуй для тебя горят на небе звёзды – прах!

      Голос его был хриплым, исполнение – нарочито грубым и агрессивным.       — Вот придурок, — Корси покачал головой, но в его усмешке читалось скорее презрительное развлечение, чем искреннее возмущение. Следующим шагнул к микрофону Аксель, подхватывая эстафету хама:

Жёлтые тюльпаны — вестники разлуки...

Цвета запоздалой... утренней пизды! Утренней пизды!

      Он кривился, пытаясь изобразить что-то между пением и рычанием.       — Вот дебилы, — Лучо фыркнул, но в его смехе слышалась скорее усталость от этого спектакля. В этот момент Якоб, спрыгнув со сцены, заметил Лучо за одним столиком с Артёмом. Его лицо исказилось гримасой недовольства.       — Хмырь, пошёл на хуй от Артёма! — рявкнул он, указывая пальцем, как будто разгоняя скопище.       — Ага, щас, разбежался, — отмахнулся Лучо с преувеличенной покорностью, закатив глаза. Его пальцы нервно постукивали по столу.       Тем временем за столиком у самого окна, где слабый свет уличного фонаря смешивался с неоновым заревом, сидели Даня и Валя. Они наблюдали за происходящим с откровенным недоумением и брезгливостью.       — Вот долбонавты, — возмущенно процедил Валя, отодвигая свой стакан. — Ни одной нормальной песни спеть не могут, один мат да крик. Позорище.       Якоб, Кевин и Аксель, закончив свой «концерт», скрылись в толпе у барной стойки. Лучо, поймав момент, ловко поднялся на сцену. Он поправил микрофон, сделал глубокий вдох и запел чистым, неожиданно сильным голосом итальянскую балладу "Volevo essere un duro". Мелодия, грустная и проникновенная, странным образом пробивалась сквозь шум, заставляя некоторых прислушаться. Троица у бара услышала знакомые ноты.       — О, хмырь затянул свою похоронную, — крикнул Якоб через плечо, наливая себе пиво. Аксель тут же прислонился к стойке, притворно закатив глаза и издавая громкое, натужное храпение. Артём, сидя за столиком, подпер голову рукой. Его взгляд стал рассеянным, он действительно слушал, уловив в песне Лучо что-то знакомое, щемящее. Корси держался уверенно, его голос звучал мощно и чуть надрывно в кульминации. Закончив, он бросил микрофон в стойку с вызывающим видом.       — Наконец-то этот ужас закончился! — с преувеличенным облегчением воскликнул Якоб. Аксель мгновенно «проснулся», потягиваясь.       — Ничего себе, Лучо даёт, — тихо восхитился Даня, наблюдая за сходом Корси со сцены. Его удивление было искренним.       На освободившееся место неуверенно поднялся Сергей Алкашевич. Он пошатывался, едва держа микрофон, и начал петь хриплым, пропитым голосом:

Без тебя... без тебя...

Всё хуёво стало сразу без тебя...

От заката до рассвета – без тебя...

Так нужна ты мне, любимая моя...

      Артём невольно усмехнулся – такой контраст после пафоса Якоба и иронии Лучо.       — Якоб, тебя кто-то опередил в жанре «трогательной лирики», — ехидно прокомментировал Пивоваров, указывая подбородком на сцену.       — Правда? Где? — Якоб обернулся, его лицо выражало смесь интереса и раздражения. Увидев Шнура, он фыркнул: — Один хуже другого!       — Истинно так, — усмехнулся Лучо, возвращаясь к столику и вытирая лоб.       Тем временем за другим столиком, в тени колонны, сидели Немо и Сильвестр. Немо, разгоряченный, вдруг крикнул в сторону сцены:       — Сергей Алкашевич, шайбу!       — «Сергей Алкашевич, шайбу!» — передразнил Лучо, давясь от смеха. — Ой, блин, не могу... классика!       Шнур, закончив свое меланхоличное выступление под смешки, спустился вниз. На сцену уверенно взошел Илья Прусикин. Валя, увидев его, с отчаянием схватился за голову.       — Нет, только не его уголовные песни! — простонал он.       Илья не заставил себя ждать и грянул песню про «аттестат в крови» – ритмичную, жесткую, полную уличного сленга. Валя в отчаянии заткнул уши пальцами. Пивоваров же, наоборот, придвинулся ближе; сначала слушал внимательно, а после второго куплета начал подпевать, слегка покачиваясь в такт, его лицо оживилось.       — Вот гопник даёт, однако, — усмехнулся Немо, наблюдая за Прусикиным.       — Илья, сука, жги! Гони волну! — орал с другого конца зала Томас, вскакивая и размахивая руками.       Артём, наблюдая за всем этим, почувствовал вдруг странный импульс. То ли вызов, то ли желание выплеснуть что-то накопившееся. Он решился. Поднявшись, он направился к сцене, его движения были чуть скованными, но решительными.       Тем временем Пшемек Куцик, опустившись за столик к Немо и Сильвестру, заметил Артёма, поднимающегося на сцену. Его лицо исказилось гримасой презрения.       — О, сейчас начнутся русалочьи завывания от нашего чёрнокнижника Артёма, — проворчал он громко, чтобы слышали соседи. — Настроение испортит, как пить дать.       Артём взял микрофон, закрыл глаза на мгновение и запел "Кислород". Его голос, обычно сдержанный, звучал неожиданно чисто и проникновенно, с нотками боли. Пшемек не выдержал и начал громко комментировать, сидя в зале, насмешливо передразнивая слова песни:       — Никто тебя искать не будет… я не твой кислород, как ты мне… одна причина почему ты один – потому что ты наглый и сумасшедший… — он делал паузы, вставляя свои язвительные реплики. — Ещё раз повторяю – я не твой кислород, как и ты мне!       Артём перешел к песне "Полнолуние". Его исполнение стало более нервным, эмоциональным.       — Знаешь, что происходит с тобой, когда полнолуние? — понял Пшемек. — Твоя вина в том, что ты наглый! — тут же парировал Пшемек своим громким шепотом-комментарием.       — То, что мы сейчас слышали, — с напускной серьезностью изрек Пшемек, — это явные признаки обострения сумасшествия у Артёма. Полнолуние дурно влияет на него. Клинический случай!       Артём, закончив куплет, услышал последнюю реплику. Он не открыл глаз, но на его губах появилась язвительная улыбка. Он поднес микрофон ближе:       — Слышу голос... из прекрасного далёка... — его голос звучал иронично и чуть громче, чем требовалось для песни, — который уже... нашел причину моего сумасшествия... — Он открыл глаза, и его взгляд скользнул в сторону Пшемека, прежде чем он продолжил петь.       — О, услышала змея стихийная! — возмущенно зашипел Пшемек, чувствуя себя задетым.       — А почему змея-то? — шепотом спросил Мэттлер, сидевший рядом с Куциком, искренне не понимая сравнения.       — Да без понятия! — отмахнулся Пшемек, смущенный внезапным вопросом. Эта нелепая реплика снова рассмешила Лучо и Томмазо.       — Ой, блин... «Почему змея?» – «Да без понятия!» — передразнил Лучо, и они оба снова затряслись от беззвучного смеха.       Вечер в караоке-баре продолжал кипеть, насыщенный музыкой, смехом, злобой, притворством и вспышками самых разных, подчас нелепых, эмоций.