Категория чуда

Раз. This year, to save me from tears Чего Антон от него не ожидал — это грубости. — Смешно? Ты считаешь, это смешно, пидорас ты…? Повисает в воздухе. От Арсения нешуточные оскорбления звучат всегда нелепо — как будто его рот пытается фильтрануть их на самой последней секунде, но Арсений все-таки пропихивает упрямые слова сквозь собственное горло, назло всему. И получается ни то, ни се. Интонация, что ли, неправильная, акценты не там расставлены. Потому что слова-то вроде обычные. Антон смотрит на снежинки — те кружатся в вечернем воздухе, оседают на чужих темных ресницах, мостятся там, будто зрители внезапного спектакля. Тем более, что театральность и вправду имеется — потому что во внутреннем дворике от старого фонаря исходит тот самый особый теплый желтый свет. Отовсюду их давно уже убрали, заменив урбанистически-сказочную реальность на холодный дешевый светодиод, а тут почему-то оставили. Снежинки искрятся в этих лучах на своих ресничных вип-местах. И тают, конечно, потому что Арсений буквально излучает жар ярости. — Арс, — Антон хочет говорить помягче, но выходит напряженно. Мужское тело реагирует на мужское тело, считывает агрессию и каменеет помимо воли — каким бы Антона не считали щеночком, все эти игры с иерархией у него тоже в башке с самого детства, как у всякого счастливого обладателя игрек-хромосомы. Ты можешь считать себя выше всего этого и не участвовать, но не чувствовать — не чувствовать ты не можешь. — Хуярс. — Почему именно ты вдруг решаешь, где что можно, а где нет? — огрызается Антон. Арсений в ответ щурится недобро, грызет губу. Дышит горячо. Почему взъелся, да так, что потащил на улицу за рукав, как пацаненка? Сам ведь играет точно так же с аудиторией уже десять лет. — Ты серьезно? Не понимаешь разницы?.. Антону, честное слово, с женщинами так в жизни не было трудно, как с этой особью иногда. Вот уж эталон разрушенных стереотипов. — Арс, — он думает, как сформулировать, и закашливается, потому что формулировать такое у них не принято. Еще пару секунд пытается подобрать слова, но в итоге плюет на это, — нет, нихуя я не понимаю. Объясни, раз уж раздраконило тебя. Арсений не торопится с ответом, Антон бы даже сказал — мнется, и тоже, видимо, подбирает слова. Ему это не всегда легко дается, особенно когда не перед кем выпендриваться, тогда он за словом в карман не лезет, хотя в кармане этом у него частенько черти что. Антон вот лезет в карман за вейпом, но натыкается только на смятую пачку. Точно, заправить же забыл опять. Ладно, кэмел так кэмел. На душе блекло. Организм устал от длинных ночей, бесконечной работы и что каждый день проходит «нормально». Не так и не сяк — когда ничего не ждешь, просто херачишь. — Дай мне тоже. Таких аномалий в сценарии вечера тоже прописано не было. Антон морщится, смотрит на часы — вообще-то, пора бы уже домой, а не разборки за метафорическими гаражами устраивать на ночь глядя. Дома ждут мигающие фонарики и запах елки, которую еще надо купить. Получается, тоже метафорический. Он молча протягивает Арсению сигарету. Осталось как раз две. Хорошо хоть делить одну на двоих не пришлось, мало ли что еще этого ненормального нынче триггерит. Но погоди, говорит Антон сам себе. Не злись. Наверняка получится разрулить словами, у вас давно уже все получается разруливать словами. Не две тыщи восьмой на дворе. Где-то за домом, со стороны улицы, тишину вечера вдруг разрезают крики. Не страшные — наоборот, кто-то издает веселый зов, пьяненьким праздничным голосом. Издалека прилетает ответный ор и смех. Люди отмечают, еще не новый год, но корпоратив, наверное, какой-нибудь. А некоторые сегодня вот, вынужденно работают до глубокой темноты. И не видят никаких красивых цветных огоньков и ватных дедов морозов, это все с другой стороны здания. У них тут из красивого — только фонарь старого образца да ресницы Арсения. Антон думает эти мысли спокойно — привык. Сережа маленький, Поз тупит в громком вопросе, Арс красавчик. Привычные несмешные дорожки в голове, согласно маршруту которых принято шутить и разговаривать на работе. — Забей, — говорит, вдруг, Арсений. Сигарету он так и не зажег — держит в руке криво. Такое даже ощущение, что выронит сейчас. — Ладно, — проще согласиться. Эскалировать конфликт нет никакого смысла, тем более, что Антон так и не понял, в чем он состоял. Хочется выйти из этой странной сценки на двоих и чтобы перестали ебать мозги. Арсений вдруг снова смотрит зло. Исподлобья прямо, аж глаза сверкают. — Реально не понимаешь разницы, — бормочет он, если честно, шипит даже скорее. Антон, сдвинув брови к переносице, в очередной раз наскоро проматывает в голове последние десять минут съемок — да, он там пошутил про то, что изучил тело Арсения уже достаточно, чтобы… Как он сказал? Он сам уже не помнит. Что-то смешное сказал, что точно понравится людям в комментариях. Обычно он с этим не борщит. Заигрывание с темой — прерогатива Арсения и его хэштегов. Но тут удачно пришлось к зафиналиванию шутки, а кто Антон такой, чтобы не зафиналивать шутку. Он искренне не догоняет, что там было не так, но чинить надо быстро. — Если уж кто-то что-то подумает, — миролюбиво тянет он, — то про меня, Арс. В какой коленный нерв и что ему попало? В личное? Он не знает, что у Арсения с личным. Если честно, спустя столько лет — это все еще не обсуждается и не дай боже не демонстрируется. Тот оберегает сей вопрос, не как пес оберегает кость, а как Цербер с тремя головами оберегал бы последнюю кость во вселенной, которая еще неизвестно, какой голове достанется. Антон не знает, что у Арсения с личным, и не знает, в какой момент и чего тот может испугаться всерьез. В конце концов, может и правда есть за что бояться. Поэтому надо чинить до конца. — Антон Шастун — живое доказательство тому, что можно пялиться на человека и его не хотеть. Все мы знаем про мою хуету с залипанием на тебя, сэмэ любые съемки любого шоу, — говорит он, несколько глотая слова от неловкости. Арсений все равно молчит и, кажется, еще и не дышит. Антон выжимает последние мощности: — Так что давай у нас будет маленькое предновогоднее чудо: мы не посремся сейчас, а успокоимся и поймем, что ничего страшного не произошло. Хочешь, заставим их вырезать этот кусок нахер? Я же не против. Мне пофигу, Арс. У Антона расстегнута куртка — не успел застегнуть, когда Арсений потащил его на улицу. Он как обычно сутулится и ни к чему особенному не готов. Уж точно не к тому, как две руки поползут в эту самую его распахнутую куртку. А они уже обвивают его поверх рубашки, и Арсений вжимается в него, опаляя своим жаром. Антона захлестывает страхом — сейчас произойдет что-то невыразимое. Чужой теплый нос утыкается ему под ухо. Мягкие губы прижимаются к его вспотевшей шее. Арсений высокий и легко достает всюду, куда пытается достать. А еще он очень хорошо пахнет, по-прежнему злой и очень, очень уязвимый сейчас. Почему-то сквозь горячую кожу этот трепет ощущается, как свой. Блеклость бытия куда-то исчезла, как будто протерли камеру у телефона. У Антона, кажется, сейчас остановится сердце. Он может только регистрировать: собственный пульс, волну мурашек, идущую от его шеи по всему телу, запах Арсения, проникающий сразу куда-то в мозг. И то, как неумолимо тяжелеет в паху. Чужой язык скользит по коже под его ухом, трогает мочку, это все длится, наверное, всего пару мгновений. — Арс, — шепчет Антон. Его руки нелепо раскинуты в воздухе, он весь — застывший снеговик, в свете волшебного фонаря, под хороводом глупых снежинок. — Мне не пофигу, Антон, — говорит Арсений чужим голосом и делает шаг назад. — Проблема в этом. Два. Been an awful good girl Домой он едет, взвинченный до крайности. В квартире никого, конечно же, нет. Они в сто пятьдесят тысячный раз в ссоре, хотя никто об этом, конечно же, не знает и не узнает. В прихожей все равно полно ее ботинок. Антон спотыкается о коричневый кожаный сапог и ловит себя на вполне четкой волне раздражения. «Не так, — думает он про себя, — только не так». Потом поправляется: «Только не это». Она тут не при чем. Антон только что курил в машине — благо там обнаружился запасной вейп — и идет прямиком на балкон, чтобы продолжить там. Похуй на обувь и на одежду, как раз холод собачий в ночи прорезался, постоит, значит, и покурит в уличной куртке и ботинках. Причина того, что она так редко появляется с ним на людях не в том, что кто-то из них такой уж интроверт, и не в том, что Антон Шастун не любитель демонстрировать свои отношения публично. Причина глупейшая — они попросту редко бывают не в ссоре дольше, чем три недели подряд, и расходились чаще, чем Леонардо Дикаприо со всеми своими юными пассиями, взятыми вместе. Никто бы, конечно, такого не заподозрил, зная характер Антона, но тем не менее, дела обстоят именно так. Он не делал того, что от него ожидалось, потом не мог объяснить, почему этого не делает, потом не прикладывал достаточно усилий, чтобы предотвратить последствия, а потом… Потом они расставались. Антон бы даже не мог сказать, насколько невыносимым было для него оставаться одному, потому что обычно он успевал только выдохнуть и всюду намусорить, а после они сходились заново, и все начиналось по новой. Антон не совсем в курсе, какая ссора у них сейчас — временная или очередная окончательная. На премьеры-то они сходят, конечно. Но вот как они в январе полетят в отпуск, он понял еще не вполне. Сейчас он думает совсем не об этом. — Ебучий Арс! Антон не танцует сам с собой в квартире, но поговорить может. Да, он из этих странненьких, что ведут иногда вслух вдумчивые диалоги — или это монологи? — в уединении своей берлоги. Сейчас, впрочем, озвучивать мысли страшновато даже так. — Надо было ему… Вот надо было ему… Мудак ебучий. Подбирать разнящиеся эпитеты зато необязательно — никто не слышит. Хотя нет, он на балконе, соседи как раз могут услышать. Надо заткнуться. Десять лет категорического непринятия — того, что «оно» может хоть на секундочку затронуть его, Антона, на самом деле. Нелепые стыдные сны не в счет, кто воспринимает всерьез сны? Десять лет шуток и нулевого реагирования даже на пьяные провокации подружек друзей: ну он же красавчик, неужели даже за миллион долларов — нет? Конечно, нет. Потому что это было немыслимо. Это было совершенно на поверхности, тысячу раз обшучено, обосрано и заново обшучено, и все-таки это было немыслимо. Антон прижимает ладонь к своей шее. Шея уже давно не скользкая, чужая слюна подсохла — а горит так, как будто не подсохла. Внизу бегают какие-то дети и мерцает синим светом наряженная дворовая ель. Самый маленький малыш случайно падает в снег с размаху и начинает реветь — Антон может его понять. Но это не привычная блеклость, это теперь что угодно, кроме как блеклость. Глубоко затянувшись дымом, он автоматическим движением достает телефон, хотя вряд ли сейчас получится листать рилсы. Это просто привычка, и посмотрев на огоньки уведомлений, он собирается сразу же сунуть его обратно в карман. В эту секунду приходит новое уведомление, вылезает назойливой шторкой поверх всего, и не прочитать его уже не получается. Сердце уходит в пятки. «Я внизу. Могу подняться?» Одна из отличительных черт Арсения — такая смелость, какая, наверное, не присуща больше никому, по крайней мере из тех, кого Антон знает в этой жизни. Три. More than you could ever know Смелость — и ебанутость. В руках Арсения ворох еловых веток. Изумительно пахнущих. — Это еще что? — бормочет Антон, стоя, как истукан, в проходе собственной двери. — Букет, — огрызается Арсений, и вот он опять будто бы злой — но Антон понимает — нервничает. — Спасибо, что не передаренный из театров твоих, — он неуверенно переминается с ноги на ногу, сам все еще в зимней одежде и пропахший табаком, наверное, как целая табачная лавка, — Арс, я… — К черту, — говорит Арсений. Он делает шаг вперед, бедром задвигает дверь на ее законное место, а потом — потом он роняет свои пахучие ветки на пол, хватает Антона за уши, наклоняет к себе и целует. У Антона дежавю и вместе с тем на этот раз, что бы он себе ни говорил, он, конечно, ждал именно этого. С момента получения сообщения. Нет, с момента, когда Арсений сел в подъехавшее во двор такси, а Антон остался стоять там, под светом фонаря, еще одним столбом. Поцелуй вначале яростен и отчаян, пальцы Арсения больно скребут по его коже. Но спустя пару мгновений они нежнеют, слабеют, и почти невесомо скользят к по-вечернему уже колючим щекам Антона. Антон мычит в теплые губы, потому что ему страшно и медово-хорошо. В животе зажигаются бенгальские огни, окончательно разгоняющие остатки блеклости, и так не должно быть, совершенно не должно, но это так, и никуда это не выкинешь, и никаким куском уже не вырежешь. Он отстраняется, тяжело дыша. Его взгляд между зрачками Арсения, обрамленными грешным синим, мечется заполошно. — Арс… Он сам не знает, что хочет спросить. Подтверждение чему хочет получить. У Арсения на губах — тонкая его смертоносная улыбка, с толикой хитрости, как когда он придумал самый неадекватный и самый глупый поворот на съемках Историй, который Дима обсмеет, Сережа не примет, а Антон, чуть потормозив, подхватит. Конечно же, Антон подхватит. — Веди, — говорит Арсений и выскальзывает из своей куртки. Шелестя, она падает куда-то к веткам. — Куда? Вспышка — синий взгляд опускается вниз. Антон охает за мгновение до того, как Арсений кладет ему ладонь между ног и сжимает. Делает это он так, будто делал всю жизнь. У Антона мелькают какие-то кадры в голове, смесь всего того, что он знал про геев, видел в фильмах, в сериалах — вот так? Оно происходит вот так? Оно происходит вот так, потому что это, оказывается, настолько охуенно приятно? Антон, конечно, не девственник, но с каждым человеком тактильность ощущается по-разному, и тут… Антон отдаст ему все. Проведет куда он скажет, сделает все, что он захочет. У Арсения в глазах — дикий блеск, собственный и отражение фонариков, развешанных по коридору Антоновой квартиры. Антон сам вешал. Антон очень любит новый год, это его любимый праздник, он просто не успел в этот раз поставить елку, но теперь это, кажется, уже и не важно. Арсений отпускает его и сжимает теперь его руку. Кажется, это действует на Антона еще сильнее. Они никогда не держатся за руки вполную, даже на сцене, в отыгрышах — только криво и косо, как будто настоящий жест считывался бы слишком интимным. Таким он и оказывается. Ответно стискивая разгоряченные пальцы своими мокрыми, он ведет Арсения вглубь квартиры — почему-то на кухню. Ботинки оставляют слякотные следы поверх уже оставленных тут Антоном. Они даже не пьяны, а ведут себя уже как охуевшие подростки. Арсений на ходу поднимает их сжатые ладони, подносит к своим губам и целует Антона в костяшки. — Арс, — беспомощно лепечет Антон, обернувшись из-за плеча. Границ нет, понимает он, Арсений мне это сейчас сознательно показывает. Дойдя до стола, он разворачивается, и Арсений снова подается вверх и ловит его губы своими, тесня его всем телом дальше, назад. — Ты меня на стол хочешь посадить? — шутит Антон растерянно, потому что он все равно не знает правил игры. Арсений закрывает глаза, льнет к его щеке своей, дышит тяжело. — Знаешь, сколько я всего хочу, — доносится до Антона глухо. Смятение, замешанное с восторгом — вот такой коктейль заполняет Антона до краев. Арсений чуть отстраняется и смотрит на него: — Ты покраснел, Шаст. Такой милый… Снова этот дурацкий Арсений со своими нелепыми оборотами в речи, тот, что в одну минуту может цитировать забытый богом советский кинофильм, а в следующую — сцену из японского порно, и обе отсылки будут одинаково неуместны. Какой еще «милый»? Бабка он, что ли, старая? Арсений не выглядит бабкой. Он выглядит лихорадочным. У него и у самого ползет румянец по скулам, а губы полностью мокрые. — Ты как узнал, что я тут один? — спрашивает зачем-то Антон. Не стоило бы вообще эту тему затрагивать, но ему кажется, что голова кружится, а он на краю обрыва, и бессознательно хочется потянуть время, прежде чем упасть окончательно. — Я не знал, — неожиданно прямо отвечает Арсений. Его ладони обхватывают Антонову шею, гладят ее большими пальцами — какие-то пристрастия вырисовываются уже довольно очевидно, — ты написал «поднимайся», и я поднялся. — А если бы не написал? Уехал бы? Вместо ответа Арсений отпускает его шею и таки усаживает его на стол. Это движение дается ему даже слишком легко, что, впрочем, с Арсением и неудивительно. Антон кряхтит, заваливаясь чуть на бок, выправляется: — Может, хоть куртку сниму… На его щеках, действительно, можно печь яичницу сейчас. Он оказывается еще выше Арсения теперь, и тот утыкается лицом ему в солнечное сплетение и говорит туда: — Снимай. Антон выпутывается из куртки, пока его ласкают — ладонями, бодающейся башкой, сосредоточенным взглядом. У Антона твердеют соски, все движения Арсения по его груди, бокам и прочему — приятны, как будто он всю жизнь только и занимался тем, что гладил антонов. Куртка летит на стул. Арсений задирает подбородок и вновь смотрит на него задорным и в то же время мягким каким-то взглядом. Антон не знал, что Арсений может быть — таким. Что он бывает таким вообще с кем-нибудь. Его можно потрогать тоже, в ответ, наверное. Антон клонится к нему, тянется весь, обнимает коленями жилистое стройное тело, берется ладонями за сильные плечи, ощупывает кончиками пальцев извилины мышц под футболкой, и думает: что я делаю? Что мы оба делаем? — Пиздец неловко? — спрашивает Арсений. Антон смотрит на его лицо, выученное за эти годы наизусть и такое незнакомо-знакомое сейчас. — Нет, — говорит он, наконец, — нет, Арс. Только ты мне скажи… Почему сейчас? Арсений усмехается криво: — Маленькое предновогоднее чудо? Вместо того, чтобы посраться? Антон все еще внимательно смотрит на него. На маленькие морщинки вокруг глаз, на родинки на щеке, на нелепый нос. Человек в этом году снял собственный фильм и пробежал сорок два километра марафона, а чудом называет это: стоять в луже, натекающией из их коллективных ботинок, зажатый острыми антоновыми коленями, и улыбаться ему. — И тебе тоже прям норм? — Я прям… — Арсений подается вверх и коротко лижет его вдоль нижней губы, — нигде бы сейчас не хотел оказаться еще. Оказывается, щеки вот-вот треснут, а он сам и не знал, что улыбается. Взгляд Арсения бегает между Антоновыми губами и глазами — завороженно. Очарованно. Так смотрят только если… Можно было ничего и не спрашивать. Арсений тоже все еще улыбается — улыбается ему. Как хорошо, что мы не подростки, думает Антон, и не пьяные. Реальность не смазана алкоголем, и, хотя он совершенно не понимает, что происходит, такого яркого ощущения счастья он не испытывал уже очень давно. Нет никакого вопроса, стоит ли рисковать. Это как впервые увидеть линию морской волны на песке и засомневаться, подходить ли ближе. Или услышать охеренный трек и выключить его спустя пять секунд, потому что мало ли — понравится слишком сильно. Антон думал, что у него такого никогда уже не будет. И, хотя он даже не знает еще толком, чего именно у него могло бы не быть, он рвано и долго выдыхает и стискивает Арсения сильнее, заворачивая в свои конечности полностью. Арсений по-прежнему офигительно пахнет, только теперь в этот запах примешиваются еще еловые ветви. Предновогоднее чудо — как оно есть. С лужей под ботинками. — Как же хорошо обниматься, — мечтательно шепчет Антон в темные завитки волос. — А трахаться мы будем? — уточняет Арсений. Антон смеется. Все, что казалось сложным, оказывается невероятно простым. Обдумывать характер катастрофы и насколько муторно будет разбираться с ее последствиями совсем не хочется. Антону и так очень много с чем в жизни приходится ежедневно по-взрослому разбираться. Сейчас хочется потянуться к арсеньевскому носу и потереться об него своим, что Антон незамедлительно и делает. — Пойдем полежим? — продолжает тянуть этот ненормальный с ненормальными умениями в формулировки. — Ты же меня заездишь, — продолжает хихикать Антон. Он сейчас уже не как коктейль, он как бокал шампанского, так ему хорошо, и счастливо, и пузыристо, — реально убьешь, я прям знаю это уже сейчас. — Да-да-да, — торопит Арсений, стаскивая его со стола, — хочу уже начать пробовать. Четыре. This little light of mine, I'm gonna let it shine Арсений весь покрыт родинками и худой, как тростиночка. Но сил ворочать Антона так, как ему надо, у него хоть отбавляй. — Какие у тебя ноги, — Антон гладит его по бедрам — в конце концов он, конечно, лежит на спине, придавленный Арсением к кровати. Ерошит ладонями маленькие волоски, — созданы для лягания. — Веди себя хорошо, тогда не проверишь на практике, — Арсений сползает чуть ниже, раскачивается, ерзая так, что у Антона темнеет в глазах. — Я так и знал, — ноет Антон, — так и знал, что ты заездишь… наездишь… ох… — Ты еще ничего не видел, — информирует Арсений. У него между ног нежно и горячо. Сейчас они все-таки как подростки — просто трутся друг о друга, даже не слишком приспосабливаясь, но это уже так сладко, что непонятно даже, что может быть и лучше. Давай, торопил его Арсений, пока Антон, путаясь в штанах, пытался раздеться, не упав, мол, давай, давай, хочу тебя, ну ложись же уже. Поэтому озадачиться своей наготой Антон не успел, а восхититься наготой Арсения получилось уже только с кровати. И в основном в мыслях, потому что Арсений все время лез целоваться, а потом все нужные места притерлись друг к другу и стало не до эпитетов. — Не хочу кончать. Хочу, чтобы вот так всю ночь. Арсений улыбается, щурится на него сверху, его взмокшие кудри качаются туда-сюда в противофазе к нему самому. — Тебя наверняка еще и вырубит сразу. Так что тут я на твоей стороне. — А ты, — возмущается Антон, — можно подумать, сам-то… Арсений не слушает — наклоняется ниже, целует его соски по очереди. Антон прислушивается к себе и к своим ощущениям. — Еще можно? — просит он. Сегодня все вверх дном — так почему не отнестись и к сексу как к чему-то совершенно неизведанному? Тем более, что Антону никогда, кажется, не целовали соски. И не лизали вот так, плоско, языком, как сейчас делает бесстыжий совершенно человек, сидящий на нем верхом. Антона подергивает, как от маленьких ударов тока, но ему нравится. Нализавшись, Арсений помещает руки по бокам от его головы, опускается на него всем уже телом и начинает двигаться серьезнее. Жар и сладость нарастают, Антон ловит в себе вспышки желания перевернуть Арсения и вдавить его в простынь самому, но и так тоже очень, очень хорошо. Тем более хер Арсений его сейчас выпустит. Вот он, кружок для «Мотиваторов»: Антон, будешь ходить в качалку — сможешь сам вертеть этим тираном, как тебе захочется… Впрочем, что-то подсказывает Антону, что тиранам тоже иногда нужно быть вжатыми в кровать, просто не сейчас. Сейчас Арсений упивается тем, что дорвался, и взгляд его так жаден и нежен, что ничего Антону больше не нужно, кроме этого. Разве что, может быть… Пальцы впиваются в мякоть работающих ягодиц, и Антон стонет. Вот оно, совершенство. Вот он, рай на земле. — Ммм, — довольно мурчит Арсений и разъезжается коленями еще шире. Это почти приглашение, прошивает Антона осознанием и новой волной возбуждения. Он хватается посильнее, кончиками пальцев трогая там, куда, может быть, потом… — Шаст, Шаст, — Арсения ощутимо коротит, неужели настолько нравится? — Да, в-вот так… погладь… — Антон послушно делает, как велено, вглядываясь в исказившееся от удовольствия лицо Арсения. Изучение идет не только себя. Позже Антон идет на балкон курить, завернувшись в одеяло, как огромная гусеница. Арсений увязывается за ним, натянув только Антонов свитер и отыскав себе какие-то непонятные тапки. Где он их взял? С собой принес, что ли? Или белые тапки сами собой спавнятся в любом помещении, куда заходит Арсений? — У тебя дурашковое лицо, — говорит Арсений и тыкает ему пальцем в щеку. Антон делает вид, что сейчас его за этот палец укусит, но Арсений не отдергивает руку и приходится ее поцеловать, — вот, так даже еще более дурашковое. — Это плохо? — Нет. Это очень хорошо. Арсений обнимает его поверх одеяла и прижимается к его плечу щекой. Его голые ноги смешно торчат из-под свитера. — Тебе нравятся дурашковые? Он сдался. Пусть говорит, что хочет и как хочет. Хотя кого Антон обманывает — он сдался еще десять лет назад. — Мне не нравится, когда ты никакой. — А теперь стал не никакой? — Теперь — дурашковый. Хороший такой. Тарантиновские эти диалоги заставляют внутри Антона что-то теплеть, как будто кто-то печет там булочки с сахаром. — Это потому что ты, — говорит он неловко. — Знаю, — довольно отвечает Арсений. «Почему мне с тобой так просто», хочет спросить Антон, но спрашивать не нужно — ответ очевиден. Вдвоем они смотрят с балкона на мерцающую внизу елку. Тихо. Дети уже ушли, от них остался только разворошенный снег и чей-то забытый красный шарф на горке. Во всех почти окнах дома напротив горят новогодние огоньки всех мастей и калибров. Свет от фонаря внизу светодиодный, белый, а небо вверху совершенно темное, как в новолуние, но сказка от этого менее сказочной не становится. — Я есть хочу. У тебя есть что-нибудь? Желательно, не сильно углеводное и жирное. — Картошка есть жареная. Вчерашняя. — О, — говорит Арсений, — давай. Fin