Быть человеком

21 июня. Долгожданный выпускной. Во Дворце Пионеров в честь этого устроили пышное празднество. Ещё недавно девочки, оживленно о чем-то переговариваясь, резали салаты, чтобы накрыть столы, расставленные около стен, а мальчики разливали "Дюшес" по стаканам. Но сейчас и те, и другие задорно танцевали под доносившуюся из патефона "Рио-Риту". Оля весь вечер бросала робкие взгляды на Славу. Её завораживала его открытая улыбка, кудрявые волосы, выгоревшие на солнце. Втайне она хотела, чтобы он обратил на неё внимание, но понимала, что вряд ли сдалась настолько видному парню. Вокруг него всегда крутилась толпа одноклассниц - выбирай любую, какую только хочешь. Каково же было её удивление, когда перед вальсом Слава подошёл к ней: – Потанцуешь со мной? – без лишних обиняков предложил тот, протягивая руку. Сердце остановилось в груди, а мелко дрожащие колени начали предательски подгибаться. В голове за мгновение пронеслась сотня мыслей: неужели сбылась её мечта? Оля нервно сглотнула, скомкав подол ситцевого платья в ладонях, так некстати вспотевших от волнения. – Я не умею танцевать, – растерявшись, она ответила совершенно не то, что хотела, – ой, то есть... Но Слава, не дав до конца объясниться, уже потянул её в самую гущу танцующих выпускников. – Не переживай, я тебя научу, – заверил он, невесомо коснувшись её спины чуть ниже левой лопатки, – сначала положи одну руку на моё плечо, а другую - дай мне. Оля сделала так, как было велено, хотя чувствовала, словно вот-вот потеряет сознание: то ли от духоты, то ли от страха. Она до ужаса боялась совершить ошибку и испортить мнение Славы о себе. Когда тот начал объяснять принцип вальсового шага, честно слушала поначалу, однако потом залюбовалась россыпью веснушек на его лице, позабыв обо всем. Перейдя от теории к практике, Слава повел её в танце, словно не замечая, как девушка, постоянно путающаяся в движениях, то и дело наступала ему на начищенные до блеска ботинки. Однако вскоре Оля освоилась, и дело пошло. Случайно их взгляды встретились, и Слава ободряюще подмигнул, отчего на зардевшемся лице Оли расцвела робкая улыбка. Вечером после танцев было торжественное вручение аттестатов. И директор, и учителя радовались этому не меньше своих учеников, горячо поздравляя и желая удачи в дальнейших начинаниях. Стоило забрезжить рассвету, как выпускники отправились на набережную. До самого обеда они гуляли: хором пели песни, много шутили и звонко смеялись, обсуждали планы на будущее, фантазируя, кто куда поступит. В конце концов, усталость дала о себе знать. Мальчики уже не куролесили так, как раньше, а некоторые девочки даже сняли тесные туфли, чтобы дать отекшим ногам отдохнуть, и шли прямо босиком по асфальту. Оля, продрогнув на ветру, вся покрылась мурашками. Слава заметив это, тут же одолжил ей свой пиджак, по-свойски накинув его на её хрупкие плечи. Но вдруг заработал репродуктор, и из него донесся звучный голос, как гром среди ясного неба сообщивший о начале войны. Эта весть сразу всех взволновала. Мальчишки, воодушевленные прозвучавшим призывом к борьбе, тут же начали хорохориться: – Правильно! Покажем немчуре, где раки зимуют! – Дима Фролов, махровый троечник, воинственно погрозил кулаком в небо, будто бы оттуда кто-то мог это увидеть. – Айда на фронт, – кто-то тут же подхватил его инициативу, – пойдём добровольцами! Во второй раз за день сердце Оли ни то остановилось, ни то пропустило удар. А что, если Слава тоже отправится на войну? Там ведь убивают. Это же не игра. А что, если его… О таком даже думать не хотелось. Они только начали общаться. Не могло все закончиться вот так. Да и всех одноклассников было очень жалко. Не хотелось такой участи им, только окончившим школу и получившим аттестаты. Вместо поступления – война. Вместо учебников – оружие. Почему они должны были идти на такие жертвы? Но Оля точно знала почему: чтобы обеспечить победу над врагом, чтобы защитить страну и продемонстрировать ту самую самоотверженность настоящего советского патриота, о которой и говорил товарищ Молотов по радио. И потому она не имела права останавливать никого из бывших одноклассников, и даже Славу, хотя всей душой этого желала. Только и оставалось, что провести как можно больше времени вместе. Словно подумав о том же, он предложил проводить её до дома, когда другие ребята начали расходиться, и Оля, разумеется, согласилась. Дорога пролегала через небольшой городской парк. Живая изгородь, точно лабиринт из древнегреческих мифов, тянулась длинной чередой, так и норовя запутать. Около мраморного фонтана, спрятанная в тени деревьев, стояла деревянная скамейка. Здесь и было решено отдохнуть. – Ты тоже пойдешь воевать? – с нескрываемым содроганием спросила девушка, присаживаясь на неё, – Неужели не боишься? Слушая, как журчит вода в фонтане, Оля внимательно смотрела на сосредоточенное юношеское лицо, по которому вдруг заходили желваки. – Это мой долг, – без колебаний ответил Слава, – я не хочу отсиживаться в безопасности, когда бомбят наши города и убивают людей. От такого решительного настроя вся эфемерная надежда на то, что он откажется от этой затеи, тотчас испарилась. Ещё вчерашний школьник сейчас казался невообразимо взрослым. Как верной подруге, Оле хотелось поддержать его, помочь всем, чем только сможет. – Я буду ждать тебя, – пообещала она ему со всей искренностью, на которую только была способна. На следующий день большинство мальчиков из класса, решив не дожидаться повесток, отправились в военкомат, около которого быстро выстроилась длинная очередь: желающих защищать Родину оказалось довольно много. До отъезда Славы девушка захотела расшить узорами кисет, чтобы подарить на память. Так спешила, что вышивала каждую свободную минуту, даже при тусклом свете керосиновой лампы, из-за чего все пальцы были исколоты иглой, но все-таки успела в срок. Ребята из их класса в назначенный час собрались на вокзале, поэтому со Славой Оля увиделась уже только на перроне. Но при встрече в удивлении обомлела: его красивые крупные кудри были безжалостно отрезаны. Осознание реальности происходящего наконец-то пришло в полной мере. Пока что он лишился только волос. Не велика потеря. Они отрастут через какое-то время. Но сколько ещё лишений ему придётся перенести там, на войне, вдали от родного дома, где всегда грозит опасность? В порыве эмоций девушка крепко обняла Славу. Ещё недавно она не осмелилась бы даже думать о такой вольности, ведь рядом были и другие люди, даже её бывшие одноклассники. Но теперь, прекрасно понимая, что иной возможности могло и не быть, решила действовать по зову сердца, без оглядки на голос разума. Какая разница, кто что скажет, если совсем скоро человек, ставший таким дорогим, уедет неизвестно куда и неизвестно насколько? Казалось, весь мир сузился до них двоих, поглотив шум вокзала: гул поездов, гомон переговаривающихся людей - их жалостливые прощания, полные трепета и нежности. Слава бережно прижал её к себе, застигнутый врасплох столь трогательной реакцией, а Оля спрятала лицо в его одежде, чтобы не показать подступающих слез. – Возвращайся поскорее, – сбивчиво пробормотала она, шмыгая носом, – я буду очень скучать. – Я вернусь так быстро, что даже оглянуться не успеешь, – стараясь сохранять удалую браваду, заверил её Слава, – с победой. Оля спохватилась и достала из сумки тот самый расшитый кисет, протянув его парню. – Это тебе… – она в смущении замялась, – чтобы помнил. – Спасибо, – Слава тут же взял подарок, положив его в свой нагрудный карман и, преисполненный благодарности, оставил целомудренный поцелуй на лбу девушки, – я не забуду. В этот момент к Оле пришло до смешного простое осознание. Она… влюбилась. Но вдруг раздался пронзительный гудок поезда, оповестивший о скором отправлении, и пассажиры тотчас засобирались, наскоро запрыгивая в вагоны. Толпа провожающих тоже оживилась. Не все были готовы проститься с родными, поэтому кто-то стал пробиваться поближе к окнам эшелона. В возникшей суматохе Слава и Оля невольно разделились. Девушка судорожно искала его глазами среди кучи других мужчин, загруженных вещевыми мешками. Но все было тщетно: масса людей оттесняла её все дальше от поезда. Только когда эшелон уже тронулся, она наконец-то увидела Славу, который активно размахивал руками в попытке привлечь её внимание, наполовину высунувшись из окна. Оля замахала ему в ответ, надеясь, что он заметит ее среди множества горожан. Так и вышло. Парень прокричал что-то – но слова его потонули в скрипе колес – и лучезарно улыбнулся. Прошло три месяца с тех пор, как Слава уехал из города. Все это время от него не было никаких вестей, поэтому Оля могла только гадать, как сложилась его судьба. Однако позволить беспокойству поглотить себя полностью не могла. Чтобы тоже внести посильный вклад в победу, она поступила в школу фабрично-заводского ученичества. Мнения родителей по этому поводу разделились. Мать не одобрила решение дочери, сочтя его опрометчивым, и даже отца, изначально поддержавшего стремление помочь фронту, через некоторое время искусно настроила против. Но Оля все равно выучилась на фрезеровщицу, после чего попала на завод, порой неделями не покидая цеха и позволяя себе лишь короткие перерывы на еду или сон. За фрезерным станком она провела все свое лето, даже не заметив, как знойные дни сменились осенней прохладой. Однажды девушка возвращалась домой после суточной смены. Накопившийся недосып с каждым часом одолевал все больше. Иногда она засыпала, даже просто прислонившись к стене. Вот и сейчас глаза слипались на ходу. Только полуденное солнце, пробивавшееся сквозь позолоченную листву деревьев, мешало окончательно поддаться слабости. Потеряв всякую концентрацию, Оля чуть не столкнулась с почтальоном, разносившим письма. Промелькнула мысль, что эта встреча не случайна. Но, отбросив всякие домыслы, она без особого энтузиазма уточнила, не приходила ли почта на её адрес. Пробурчав что-то себе под нос, почтальон порылся в своей пухлой сумке и достал оттуда слегка потрепанный треугольник. Не веря своим глазам, девушка начала открывать его дрожащими от волнения пальцами. Справилась с горем пополам, едва не порвав, но при виде листка, исписанного размашистым крупным почерком, тут же забыла про ватные от усталости ноги и ноющие от перенапряжения руки. Как по мановению волшебной палочки сняло всякую сонливость. Пропало чувство голода: из головы тотчас вылетело название супа из столовой, который даже без мяса, с крапивой и зелеными помидорами, после кропотливой работы казался самым вкусным на свете. Перед глазами теперь были не вертящиеся фрезы, а кропотливо выведенные слова. Невольно она провела кончиками пальцев по буквам, но тут же отдернула руку, боясь смазать чернила. Глаза в предвкушении забегали по скачущим строчкам, внимательно вчитываясь, впитывая смысл. В письме Слава сообщал о том, что после нескольких дней пути прибыл в расположение запасного полка вместе с несколькими товарищами и был определен в стрелки. Обращались там с ними хорошо, обеспечили всем необходимым: обмундированием, едой и оружием. «Каждый день проводят занятия, порой даже по 12 часов. Учат полезному: как устроена винтовка, как правильно из неё стрелять, как ходить в строю, как рыть окопы, а еще – тактике боя в обороне и наступлении. Устаем, конечно. Но никто не жалуется. Все понимают, что для достойного отпора врагу нужно быть хорошо подготовленными. Говорят, что сверху спустили запрос: Красная армия нуждается в людях. Возможно, нас скоро отправят на фронт… Милая Оля, хочешь – верь, хочешь – не верь, но я не боюсь. Я готов к этому. Лишь бы только успеть расправиться с подлыми фрицами, оскверняющими нашу землю! Не знаю, когда смогу написать ещё, но обязательно это сделаю. А так... со мной все хорошо. Всегда ношу с собой твой кисет и тебя вспоминаю, думаю: как живёшь? С нетерпением жду от тебя весточки. Передавай всем нашим, кто остался, привет от нас: меня, Димы Фролова и Паши Захаренко. С наилучшими пожеланиями, Слава». Закончив читать письмо, Оля, до глубины души тронутая содержанием, прижала его к своей груди, точно ребёнка. Оно, такое искреннее и жизнеутверждающее, было усладой для истосковавшейся души. Осознание, что Слава помнит и думает о ней, грело сердце. Представив, как Слава, улучив свободную минуту, корпел над бумагой при свете коптилки, сидя в затхлой землянке, она расчувствовалась ещё больше и поскорее поспешила домой, чтобы написать ответ и вложить в него всё то, что не имела возможности сказать ранее. «Здравствуй, Слава! У меня тоже все хорошо: устроилась на авиационный завод, делаем самолёты для наших летчиков. За работой время проходит быстро. К сожалению, только сейчас получила твоё письмо, но всенепременно передам ваши приветствия ребятам. Отрадно знать, что ты пребываешь в добром здравии и полон энтузиазма. Пусть этот настрой будет с тобой всегда! Славно, что тебе пришёлся по нраву кисет. Значит, я не зря его делала: хотела, чтобы он стал твоим оберегом от всех напастей. Я безмерно скучаю и жду твоего скорейшего возвращения». На почту она не шла, а буквально летела на крыльях, желая как можно скорее отправить письмо, хотя и понимала, что дойдет оно до адресата ещё не скоро. С каждым днем захватчики все больше приближались к Москве. Отца Оли в связи с этим тоже мобилизовали, поэтому она осталась с мамой одна. Как раз тогда Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение о начале строительства оборонительных рубежей, чтобы противостоять продвижению противника вглубь страны, в случае распространения боевых действий на территорию тыловых регионов. Сначала для этих целей мобилизовали преимущественно сельское население, однако нужно было завершить осенне-полевые работы, поэтому рабочих рук катастрофически не хватало. Узнав об этом, Оля, порядком уставшая на протяжении нескольких месяцев без устали горбатиться над станком круглые сутки, решила записаться в добровольцы. Начальник цеха сперва наотрез отказался отпускать – терять рабочие руки никому не хотелось – однако, выслушав её доводы, всё-таки согласился. Похожая ситуация вышла и с мамой. – Ольга, о чем ты вообще говоришь? – Октябрина Вениаминовна отложила спицы, пристально уставившись на дочь, – какие ещё оборонительные рубежи? – Самые обыкновенные, мама, – девушка указала пальцем на заголовок в свежей газете, – неужели ты не читала то, о чём пишут в прессе? – Нет, и знать не желаю, – безапелляционно отрезала та, – там и без тебя желающих найдут. – Как ты можешь так говорить? – от удивления Оля даже всплеснула руками, – в стране война! Важен каждый человек. Ответа не последовало. В глазах женщины промелькнула тень сомнения, что дало девушке стимул гнуть свою линию и дальше: – Это ненадолго. Я вернусь через пару недель. Мама больше не стала спорить. Как бы ни хотелось ей всеми возможными способами оберегать свою дочь, она понимала, что не сможет делать это вечно. Нужно было дать ей право выбора. Прибыв на будущий рубеж, Оля увидела множество людей. Большинство составляли женщины, но была среди них и комсомольская молодёжь, вынужденная вместо учебы выкапывать траншеи, и мужчины, по какой-то причине не призванные на фронт, и даже старики. Неизвестным оставалось, как много времени займут эти работы, поэтому никто не стал брать вещи с запасом. По большей части все были в легкой одежде, без инвентаря и с минимальным набором продуктов, предполагая, что вернутся домой и возьмут необходимое, если понадобится. Топоры, лопаты и ломы выдали на месте. Сначала люди находились в приподнятом настроении: с готовностью принялись за оборонительные работы, параллельно общались друг с другом, делясь своими историями. Так Оля выяснила, что условно всех мобилизованных можно разделить на 3 группы: колхозники, военные строители, а также студенты и школьники. Было сказано выкапывать рвы глубиной до 3 метров и шириной – до 4. Основная масса женщин и студентов трудилась на рытье окопов и противотанковых рвов. В сооружении дзотов и дотов участвовали военные строители, иногда – колхозники. Мужчины также занимались добычей камня из оврагов и рубкой леса, специально оставляя большие пеньки, способные стать преградой для вражеских танков, если таковые бы появились. Подростки обрубали сучья у поваленных деревьев, а затем на подводах доставляли бревна к месту строительства. Поначалу работа шла споро, а чтобы было повеселей, даже пели песни. Оля без труда приноровилась: с охотой втыкала лопату в землю, перекидывая её ступеньками, чтобы одна сторона была пологой. Разве что брезгливо кривилась первое время при виде разрубленных пополам червей, однако чуть погодя и вовсе перестала их замечать. Для обедов и ужинов отвели четкое время. В день выдавалась фиксированная норма мяса и хлеба. Колхозы тоже должны были обеспечивать едой: на телегах привозили бидоны с молоком, а также муку и пшено, из которых кашевар, назначенный из числа тех, кто не мог работать физически, варил похлёбку. На свежем воздухе аппетит всегда становится лучше, тем более при физических нагрузках. Все работники изрядно проголодались к перерыву, но никто не лез без очереди, уважая друг друга. Совершенно пресный бульон оказался съеден в одночасье, но придал сил, столь нужных тогда. Когда стало настолько темно, что невозможно было ничего разглядеть дальше собственного носа, решили отложить работы до утра. Местных жителей отпустили домой, строго-настрого наказав вернуться к сроку. К ним же определили приехавших из других районов, а тех, кому не хватило места, обустроили в поспешно сколоченные деревянные бараки. Среди таких «счастливчиков» оказалась и Оля. Перспектива спать на двухъярусных нарах в окружении малознакомых людей прельщала не очень, но иного выбора не было. Сон вышел поверхностным. Девушка постоянно ворочалась: устроиться удобно на жестких досках никак не получалось. Да и поблизости кто-то громко храпел. В конец измучавшись, она и сама не заметила, как уснула. Впрочем, это было даже на руку. Ранний подъем никто не отменял. На рассвете требовалось взяться за дело с новыми силами. В таком режиме прошла пара недель. Условия становились только хуже: приближалась зима, к тому же начались проблемы с доставкой продовольствия. Порой еды не было по несколько дней, из-за чего сельчанам приходилось делиться и без того скудными запасами со своих огородов. Однако люди старались не падать духом окончательно, поддерживали друг друга, как могли. Только вот сильные морозы ударили гораздо раньше обычного: земля промерзла на глубину более метра, что сильно осложнило задачу. Перед тем, как начать копать, её приходилось предварительно прогревать, разводя костры из сушняка с самого вечера, чтобы наутро убрать и раскрошить ломами. Вдобавок к этому катастрофически не хватало теплой одежды. Носить приходилось прохудившиеся фуфайки, в которых продувало до костей. Те, у кого не было рукавиц и валенок, ходили с голыми руками, рискуя получить обморожение, и надевали лапти, но они изнашивались слишком быстро, отчего на ногах образовывались мозоли. Некоторые старики и дети – в общем, те, у кого здоровье было похуже, быстро простудились и слегли. Кто-то даже умер. Как будто смертей без этого не хватало: в погоне за результатом внимание технике безопасности уделялось гораздо меньше, чем требовалось. Иногда случались земляные обвалы. В результате одного подобного завалило человека. Разумеется, не каждый был способен выдержать такие тяготы. Кто-то начал уклоняться от работ, придумывая для этого самые разные поводы. Однако большинство все равно крепилось, понимая, что солдатам на фронте приходится куда хуже. Вот и Оля терпеливо копала, невзирая на то, что одежда за день покрывалась ледяной коркой, сильно стесняя движения, а махать орудием нужно было без остановки, чтобы не замерзнуть. Плохо стало, когда истерлись варежки, а новые не выдавали какое-то время. Голые руки моментально замерзали и немели, хотя лом было трудно держать и без этого: кожа прилипала к железу, её жгло огнём, так что отдирать приходилось насилу, чуть ли не до крови. Устав терпеть это, она снова взялась за лопату, но та оказалось куда менее эффективной в условиях зимы. Деревянный черенок довольно быстро сломался. Починить его в таких условиях не представлялось возможным, поэтому пришлось довольствоваться этим, утопая в сугробах. К зиме и сама Оля заболела воспалением легких, из-за чего была вынуждена вернуться обратно в город. По приезду она снова получила письмо от почтальона, но прежнего волнения уже не испытала. Слишком уж измотанной была. Хотелось просто поскорее добраться до дома и наконец-то отдохнуть. Войдя в квартиру, она увидела, что мама спрятала лицо в ладонях, а плечи её сотрясались от беззвучных рыданий. Это зрелище для Оли было сродни восьмому чуду света. Она впервые стала невольной свидетельницей такого эмоционального упадка родительницы, что могло говорить только об одном: случилось что-то поистине ужасное. Затем взгляд девушки остановился на развернутом бумажном треугольнике, сиротливо лежащем на полу, и она без промедления его подняла, в ужасе пробежавшись глазами по извещению. «Ваш… Уроженец… В бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был…» Дальше она читать не смогла. Слезы сами по себе покатились по щекам, капая на бумагу и безжалостно размывая надписи. Ноги подкосились, и Оля рухнула на диван рядом с матерью. Октябрина Вениаминовна тут же крепко обняла дочь, поглаживая по спутанным волосам. Какое-то время они просто сидели и плакали вместе. Но, в конце концов, сил на это просто не осталось. Тогда-то Оля и вспомнила о втором письме от Славы. Открывать его после похоронки совершенно не хотелось, однако любопытство все-таки взяло вверх. Разворачивала ещё один треугольник она в нервном предвкушении, припоминая, что когда случается одна беда, то за ней тут же приходит вторая. Дрожащие губы беззвучно двигались по мере чтения: "Здравствуй, милая Оля! Очень рад, что у тебя все хорошо. Я получил твою весточку и ответ пишу уже с фронта. Пробыв здесь некоторое время, я понял, что к войне невозможно подготовиться - слишком жестока и беспощадна она. С тяжёлым сердцем сообщаю тебе, что Димка Фролов погиб. Самому не верится… Накануне боя мы обсуждали планы на будущее, а потом…» В голове живо возник образ потрепанного после сражения Славы, пишущего для неё письмо прямо в наспех вырытом окопе, и сердце невольно защемило. – Мама, что же это делается? – в отчаянии воскликнула Оля, откладывая в сторону листок. Мать лишь слабо покачала головой, не в силах найти ответа. Однако после этого Оля приобрела решимость, точно собираясь тоже пойти на войну. Неописуемо хотелось отомстить и за отца, и за одноклассника, и за всех, кто уже пал на полях сражений. Тем не менее, девушка адекватно оценивала свои возможности и понимала, что не сможет взяться за оружие даже для того, чтобы убить врага, поэтому решила стать санитаркой. Если не сама с фрицами расправится, так спасёт тех, кто на это способен. В этот раз Октябрина Вениаминовна, понимая, что дочь от намеченной цели не отступится, не стала препятствовать этому желанию, даже несмотря на то, что её материнское сердце обливалось кровью. Отучившись на ускоренных курсах медсестер, уже через пару месяцев Оля отправилась на фронт. Но боевое крещение она приняла, даже не успев доехать. Началась бомбежка, и люди в панике стали выпрыгивать из вагонов, разбегаясь, кто куда, без разбору, лишь бы спрятаться. Девушка, не успев толком собраться, впала в прострацию. Пока другие спасались, она, оказавшись на улице, тотчас была оглушена доносившимися отовсюду криками и взрывами, гулом бомбардировщиков в небе. Оля неторопливо плелась по полю, посчитав, что комсомолке не пристало в отчаянии искать укрытие. Однако раздавшийся прямо над ухом противный свист стал своего рода просветлением. Только она упала, инстинктивно прикрывая голову руками, как совсем рядом громыхнуло, а сверху посыпался снег вперемешку с льдинками и ошметками мерзлой земли.

***

Солдаты роты, в которую попала Оля, относились к ней хорошо, старались помочь привыкнуть к новым условиям: делились своими порциями сухпайков, подбадривали перед первым боем. – Может, и свидитесь ещё, – со знанием дела произнес один из пехотинцев, усатый Петрович, прошедший Финскую от начала и до конца, когда выслушал её историю,– счастье своего обладателя всегда найдет. При его словах о счастье Оля тут же вспомнила Славу. Да, они успели не так уж много времени провести вместе до того, как их разлучила война, и потому каждая минута была драгоценной. Девушка явно чувствовала любовь Славы, отражавшуюся в его письмах. Ах, как же она хотела с ним встретиться! Это желание стало особенно сильным именно на фронте. Наверное, потому, что Оля в тайне надеялась оказаться там же, где и он, и была готова ждать, сколько потребуется. Однако первое же сражение внесло свои коррективы. Оля с серой брезентовой сумкой, на которой был изображен красный крест, ползала под обстрелом по заснеженному полю. Одежда насквозь промокла, но встать и пойти прямо было страшно. Над головой то и дело пролетали пули: вражеские снайперы охотились за санитарами, чтобы убить. А умирать было нельзя. Тогда некому было бы спасать солдат. Со всех сторон были зовущие на помощь раненые, из-за чего она буквально разрывалась, не зная, кому помогать в первую очередь. Приходилось выбирать, хоть и давалось это тяжело. Невыносимый запах крови и гари, казалось, навечно осел в носу. Отточенными до автоматизма движениями она накладывала жгуты и делала перевязки застиранными бинтами. Потом, уложив очередного солдата на плащ-палатку, из последних сил тащила его в безопасное место, туда, откуда было проще как можно скорее организовать эвакуацию в госпиталь. Возвращаясь обратно, Оля увидела, как рядом с одним из бойцов взорвалась граната, и тотчас поспешила на выручку, надеясь, что тот ещё жив. Спустившись в образовавшуюся воронку, она увидела совсем молодого на вид паренька, возможно, даже подростка, специально приписавшего себе пару лет, чтобы пойти на войну. Но, приглядевшись, поняла, что это был Слава. Он лежал, скорчившись в позе эмбриона, и прижимал руки к животу, из которого обильно текла кровь. Было очевидно, что такое ранение значительно снижает шансы на выживание. Сердце тотчас ухнуло куда-то в пятки. Забыв про всякую осторожность, она подбежала к нему и осторожно повернула на спину, убирая его руки, чтобы осмотреть рану. – Сейчас-сейчас… Потерпи немного. Затуманенный болью взгляд юноши рассеянно блуждал по её лицу, но в какой-то момент в нём промелькнула тень узнавания: – Олечка… – едва слышно прошептал он, а уголки его губ приподнялись в слабом намёке на улыбку, – это ты? – Да, я здесь, – девушка второпях расстегивала пуговицы на его шинели, желая поскорее наложить повязку, – я помогу. – Пить… – Слава неожиданно схватил её за запястье, до боли стиснув его, – воды… Оля осеклась, прекрасно зная, что это противопоказано в его состоянии, однако мольба, прозвучавшая в его голосе, терзала душу. Говорят, что снаряд в одну воронку дважды не попадает. Против этого есть закон парных случаев. Им не повезло: совсем близко упала ещё одна граната. Машинально она прикрыла Славу собой, чтобы защитить от осколков, но его все равно опять ранило. Кровь с новой силой захлестала из области печени. Дернувшись, Слава резко выдохнул, а затем затих. Его безжизненная рука упала плетью вдоль тела. Оля, чудом оставшаяся невредимой, ощутила, как все её тело охватывает первобытный ужас. Она не могла и не хотела верить в то, что никогда больше не сможет поговорить со Славой, не увидит его прелестной улыбки, не сможет почувствовать тепло. Она в отчаянии прильнула к его груди, пытаясь услышать биение столь полюбившегося сердца, а затем пощупала пульс, но… Всё тщетно. Никаких признаков жизни. Только большие светлые глаза, обрамленные темными ресницами, широко распахнуты и неотрывно глядят на небо, а в них отражаются свинцовые тучи. Смаргивая подступившие слезы, Оля аккуратно опустила его веки. Так было легче представить, что Слава просто заснул… Навечно заснул крепким сном. Почему именно он? Она не сумела. Не спасла. Её любимого больше нет. Ей хотелось кричать на весь мир. Сделать всё, что угодно, лишь бы вернуть его, даже пожертвовать собой, но это было невозможно. Слава ушёл. Навсегда. – Он погиб не зазря, а за Родину, – как мог, успокаивал её по возвращению всё тот же Петрович, – теперь твой черед её защищать. И Оля восприняла его слова, как призыв к действию. Она была готова жить. Жить, потому что именно этого от неё хотел бы Слава. Жить, чтобы его смерть была не напрасной. Просто жить, ведь… Слава боролся за отчий дом, и она не сдастся: выгрызет победу собственными зубами, если понадобится. Она сжала кулаки, чувствуя под гимнастеркой кисет, который сшила ему и забрала в тот роковой день на память. Пусть Слава не вернётся. Но память о нём останется, а дело будет жить. И она не подведёт. Как говорил товарищ Молотов: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»