Искусство вечно (будет жить на подаяние)

Джок говорит с Эдгаром спокойно. Не злится, не выходит из себя, а лучше бы выходил, потому что тогда Эдгар понимал бы, что он тоже человек, такой же человек, как все, слабый человек. А Джок железный. У него и походка железная, как будто каждым шагом он припечатывает то, что говорит. Для пущей убедительности. Наверное, со своими деловыми партнерами он разговаривает точно так же, и именно поэтому через каких-то пять минут, которые он проводит, запершись с ними в кабинете, все документы оказываются подписаны, а счета – оплачены. А условия – выгодны для Джока, разумеется. Джок меряет кабинет шагами – от крепкого дубового стола до точно такого же шкафа. Они похожи на молчаливых стражей-великанов, и Эдгару кажется, что, стоит ему попытаться сбежать, сделать хоть шаг мимо них к двери, они сомкнутся и раздавят его. Эдгар жмется к окну, наступает на тяжелую темно-зеленую штору, извиняется, пытается ее отряхнуть. Суетится. Джок на это не обращает никакого внимания, и Эдгар даже не знает, сесть ему или продолжать стоять. А еще Эдгар прижимает к груди тетрадь со стихами – она была у него в руках, когда Джок попросил его зайти в кабинет, и оставить ее Эдгару в голову почему-то не пришло. Так и пошел. Не из желания Джоку как-то добавочно досадить, честное слово. Джок ходит, и надо, чтобы следить за ним, постоянно вертеть головой. Скоро она у Эдгара закружится. А потом Джок начинает говорить. И это хуже, чем когда он молчал, потому что раньше Эдгар мог только гадать, что случилось, и надеяться, что, может быть, что-то не очень плохое. Или вообще не случилось, а Джок просто хочет вручить ему очередные скучные книги об экономии и накоплении капитала. Или объявить о приезде какой-нибудь очень-страшной-тетушки, в присутствии которой всем домашним придется ходить исключительно на цыпочках. Но теперь сомнений и надежд не остается. Джок внезапно останавливается и поворачивается к нему глазом. – Пришло время поговорить, Эдгар. * – Мистер Аллан, а это что такое? Не изволите нам объяснить? Джок медленно поднимается из-за парты и заставляет себя поднять голову, чтобы посмотреть на учителя. Голова подниматься не хочет, но Джок сжимает кулаки, как если бы тянул ее за веревочку, и все-таки поднимает. Учитель нависает над ним, не предвещая ничего хорошего, весь класс сворачивает шеи, чтобы увидеть, что произойдет. Все затаили дыхание. Джок тоже. А потом дыхание срывается, прерывается и разрывается на мелкие части – он видит, что в руках у учителя. Как мог выпасть этот лист, бережно вложенный в латинскую грамматику, он не знает, и где нашел его учитель – тоже. Но самое глупое даже не то, что потерял, а то, что зачем-то вывел в верхнем левом углу свое имя. Джок Аллан. И теперь все знают, чей это рисунок. Учитель держит листок двумя пальцами, как будто ему гадливо. – Я, кажется, задал вопрос, мистер Аллан. – Это конь, – отвечает Джок очень тихо. Но почему-то все слышат, и по классу прокатывается сдавленный смех. Учитель поворачивает рисунок к себе, смотрит поверх очков. – Вижу, что не козел. Но расскажите нам, будьте добры, где вы видели у лошади такие глаза и такие зубы? Джок стискивает челюсти, чтобы не вырвалось “у меня дома, на гобелене!”, и молчит в ответ. Этот конь – не его выдумка. Этот конь смотрит на него со стены всякий раз, когда он заходит в одну из комнат. Жуткий конь с человеческими глазами и желтыми длинными зубами. – Это какой-то крокодил, а не конь, – не унимается учитель. – А масть? Конечно, бывают рыжие лошади, но не цвета же октябрьской листвы?! Джок молчит. Хочется просто шагнуть вперед и выхватить лист из рук учителя. Но от такого необдуманного поступка его удерживает одно слово. Всего одно слово: репутация. Родители всегда говорили ему: репутация, Джок, репутация. Она даже важнее живости ума и успехов в учебе. Ты можешь быть гением, но без нее все равно ничего не добьешься. А можешь быть посредственностью, но выехать и подняться благодаря ей одной, этой магии – ре-пу-та-ци-и. И Джок не трогается с места. Учителю надоедает самому, и когда он, наконец, комкает рисунок и швыряет в мусорную корзину, внутри у Джока как будто обрывается какая-то натянутая струна. И становится спокойно. Вечером он приходит домой, тщательно готовит уроки, любуясь собственным почерком. Ужинает с родителями. Собирает учебники, которые понадобятся завтра. Вывешивает на дверцу шкафа чистую форму и отряхивает от пылинок. А потом – до отхода ко сну остаются свободные полчаса – садится за стол и кладет перед собой чистый лист. Но рисовать почему-то больше не хочется. * Джок говорит вещи, наверное, правильные. Про то, что пора взять на себя ответственность за собственную жизнь, про то, что скоро придется не просто жить, а жить на что-то, и это что-то – деньги, а их не заработаешь стихами. В груди у Эдгара поднимается почти невыносимая тоска, но с ней, как Геркулес с гидрой, борется столь же невыносимое чувство вины: не выдумывай, тебе просто лень. Все работают, и ты будешь, не развалишься. А стихи – а что стихи? Чем не милое хобби делового человека? И тогда, может быть, лет через двадцать ты достигнешь такого успеха и процветания, что сможешь проводить время так, как тебе нравится. По выходным. Джок прав и безжалостен, как всякий человек, уверенный в своей правоте. Эдгар уже ни в чем не уверен. Внутри себя он соглашается и возражает, соглашается и возражает, и это решение меняется по десять раз каждую минуту. Как будто в голове раскачивается жуткий маятник, все увеличивая амплитуду, и скоро просто проломит ему череп. Он прокручивает этот разговор в голове каждый день, начиная с того дня, когда он произошел, и заканчивая… теперешним. Потому что терпение на исходе. Эдгар не может больше сражаться с гидрой. Он чувствует себя так, как будто внутри вместо крови яд, который разъест его плоть и душу, если он не примет решение немедленно. Джок прав, понимает Эдгар. Тысячу раз да, он должен взять на себя ответственность за свою жизнь, и он ее возьмет во что бы то ни стало. Ответственность перед поэзией.