Два выстрела в грудь, один в голову

Джим возвращался с работы разбитым. К усталости, которая была неизменной его спутницей, добавилось странное ощущение… Будто кто-то невидимый вцепился ему в шею. Обхватил мерзкими узловатыми ручками, надавливая на кадык. Повис на плечах, вынуждая сутулиться, чтобы хоть немного облегчить ношу. В горле щекотало невысказанное. Недоформулированное. Изломанное и ершистое. Сперва Джим собирался зайти в бар с коллегами, выпить виски в честь закрытого дела. Он знал, что алкоголь смоет это мерзкое чувство в горле, а пошлые анекдоты и раскатистый гогот копов сбросят груз с плеч. По крайней мере на время. Но безупречная интуиция опытного детектива вела Джима домой. По безлюдной аллее, едва освещённой блеклыми фонарями, под звуки ночного города он торопился в уютный дом на Меррил-драйв. И впервые в жизни боялся идти домой. Джим боялся, что уютный дом на Меррил-драйв больше никогда не будет уютным. Казалось бы, такое простое дело. Вчера ночью нашли труп, а уже сегодня задержали убийцу. Редко когда всё разрешалось так быстро — чаще не хватало свидетелей, улик, мотива. Здесь было всё. Оливер Миллер, пятнадцатилетний мальчишка, застрелил отца, Майкла Миллера, из пистолета, который отец хранил в своей прикроватной тумбочке. Два выстрела в грудь, один в голову. Соседи слышали ссору. На пистолете — отпечатки Оливера. На его руках — следы пороха. Оливер в общем-то и не скрывался. Ушёл с места преступления и просто пил бабл-ти в кафешке на другом конце города, пока за ним не пришли копы. Но мотив. Мотив… Джим долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Словно тот был сделан из скользкого силикона и изгибался, стоило упереть его в замок. Словно кто-то сменил личинку, пока Джим был на работе, и больше ему не войти в свой собственный дом… — Пап? Ты чего возишься? — открыл двери Нейт. Такой же, как и всегда: растрёпанный, в растянутой выцветшей футболке, с гитарой, закинутой на плечо. Родной. В доме пахло печёным картофелем и жареными куриными ножками. Мелисса наготовила, прежде чем убежать на ночную смену в госпиталь. Откуда-то из глубины дома доносились звуки телевизора: Энни смотрела любимый сериал на Nickelodeon. — Не мог попасть ключом в замок… — глухо сказал Джим. Во всей этой домашней идиллии, такой родной, такой привычной, теперь будто был какой-то подвох. Будто кто-то могущественный и справедливый вот-вот должен был вырвать эти листы из книги жизни Джима и сказать: «Нет, приятель, ты этого не заслуживаешь». Джим знал, что заслуживает. Он хороший муж и хороший отец. Семья всегда была для него на первом месте. — Вы поужинали? — спросил он, наконец заходя в прихожую. — Энни поклевала что-то перед тем, как зашиться в комнате. А я ещё не ел. Составить тебе компанию? Джим неуверенно кивнул, разделся и отправился мыть руки. Нейт хлопотал на кухне: разогревал остывший картофель, накрывал на стол, раскладывал порции по тарелкам. Наверное, ему в радость было позаботиться об уставшем отце, который пришёл с такой важной, такой ответственной и опасной работы. Джим знал наверняка, что Нейт им гордится. — Что нового на работе? — легко поинтересовался сын, стоило им вдвоём усесться за стол. Джим вздохнул. — Да всё как обычно. В общем-то, даже не соврал. На работе всё действительно было как обычно. Убийство, расследование, сбор улик, допрос. Даже наручники на запястьях юного Оливера Миллера закрылись ровно с тем же звуком, с которым закрывались на запястьях любого другого преступника. Это в голове у него, Джима, что-то было не как обычно. — А как у тебя в колледже? — Тоже всё в порядке. Начали готовить рождественский концерт. У меня будет сольная песня, представляешь? Джим искренне улыбнулся. — Так держать, Нейт! Постараюсь взять выходной на этот день. Нейт благодарно кивнул в ответ. Джим и Мелисса старались не пропускать ни одного выступления, ни одной игры, ни одного конкурса детей. Не всегда могли прийти вдвоём, но кто-то один был в зрительском зале или на трибунах почти всегда. — Катрина тоже получила сольник? — Нет, — Нейт немного помрачнел, — но она вроде не сильно расстроилась. Я пытался попросить мистера Стоуна поменять нас, но он отказался. Трина сказала, что я больше других заслуживаю соло, но я не то чтобы с ней согласен. Нейт встречался с Катриной ещё со старшей школы, уже почти два года. Она нравилась и Джиму, и Мелиссе, а Энни так вообще во всём стала подражать подружке брата. Даже постриглась так же. — Думаю, у Трины будет ещё достаточно шансов проявить себя. Нейт кивнул и сосредоточился на обгладывании куриной ножки. Джим почувствовал, что за привычной семейной болтовнёй гнетущие ощущения слегка притупились. Но никуда не исчезли. Оливер Миллер наверняка так же ужинал со своим стариком. У них, правда, не было Мелиссы, так что они ели фастфуд-наггетсы или что-то наскоро состряпанное Оливером. И вряд ли обсуждали учёбу или девчонок… Нет, у Джима не было ничего общего с Майклом Миллером. Кроме одного. Нейт уже загружал посуду в посудомойку, когда Джим наконец вырвался из своих мыслей. — Слушай, сын. Может, есть что-то такое, что ты хотел бы попросить у нас с мамой, но боишься, что мы не разрешим? Ну там тусовка какая-нибудь или пирсинг?.. — Татушка, — не раздумывая ни мгновения, выпалил Нейт. — Вот тут, под ключицами. Хочу написать «Музыка внутри». Джим взглянул на сына, который оттянул ворот футболки и пытался показать, где именно хочет татушку. — Ищи мастера и бронируй дату, — кивнул Джим, боясь передумать. — С мамой я договорюсь. В конце концов, его тело — его дело, как сейчас модно говорить у молодёжи. Нейт наклонил голову набок, улыбнулся и посмотрел на Джима с подозрением. — Спасибо, пап. А что случилось-то? Убили кого-то моего возраста? — Нейт говорил о смерти со свойственной многим подросткам циничностью. Ну да, самая очевидная причина, почему строгий папа вдруг решил расщедриться. — Слава Богу, нет. Джим прислушался к себе. Разрешить сыну сделать что-то, на что раньше родителей пришлось бы долго уговаривать, было хорошей идеей. Плечам стало полегче, будто часть груза с них свалилась. Но в горле оставался мерзкий колючий комок. — Ну и славно, — легко ответил сын и, хлопнув дверцей посудомойки, отправился на любимый диван. Устроился поудобнее, вооружился гитарой и полностью сосредоточился на музыке. Джим слушал, как он перебирает струны и мурлычет себе под нос какой-то романс. Помимо воли в голове снова возникли картинки из сегодняшнего дня. Вот Оливер встаёт из-за стола, отставляет полупустой стакан с бабл-ти и спокойно заводит руки за голову. Он даже не пытается изображать невиновность. Вот Оливер переодевается в участке в тюремный оранжевый комбинезон, чтобы отдать свою одежду криминалистам. Он двигается скованно и немного неловко. Джим наблюдает за ним из-за стекла и видит, сколько на его теле синяков. Совершенно характерных синяков. Все его рёбра, бока и бёдра исписаны фиолетовыми петлями. Скакалка или тяжёлый шнур. Вот Оливер сидит перед детективом в допросной и спокойно говорит: «Да, я его пристрелил. Я просто больше не мог это терпеть». И так же невозмутимо подписывает признание. Два выстрела в грудь, один в голову. Джим глубоко вздохнул и растёр лицо ладонями. Решительно встал из-за стола и пересел на диван, к Нейту. Тот тут же остановился, прижал ладонью струны, внимательно взглянул на отца. Джим прочистил горло. Язык будто прилип к нёбу. Такая простая и короткая фраза, а слова никак не складываются. — Пап? — Нейт попытался поймать его направленный в никуда взгляд. Направленный в прошлое взгляд. — Я должен попросить у тебя прощения, Нейтан, — медленно произнёс Джим. — Прости меня. На лице сына появилась неловкая улыбка. Он тряхнул шевелюрой, хмыкнул. — Ладно. А за что? Джим сжал челюсти, облизал губы. — За каждый чёртов раз, когда я решил, что имею право ударить тебя. Их было не так много. К счастью. Но даже одного было достаточно. Однажды Нейту влетело за поздний приход домой. Однажды — за то, что прогулял школу и целый день шлялся без дела по городу. Ещё раз — за то, что они с ребятами на Хэллоуин додумались расстрелять дом придурка-соседа из пейнтбольных ружей. Нейт медленно отложил гитару, не сводя с отца растерянный взгляд. — Ну ты ведь не со зла. Воспитание, всё такое… Джим категорично качнул головой. — Нет, сын, это не воспитание. Это бессилие. Неспособность справиться со своими демонами. Со своими страхами. Нейт забавно прищурился. — Кто-то убил кого-то ремнём? — Да что ты сразу?! Убил, убил… — Джим тяжело вздохнул. — Парень пристрелил отца, который его регулярно лупил. — Оу… — Нейт неловко отвёл взгляд, провёл кончиками пальцев по струнам гитары. — Ну, у меня никогда не возникало таких мыслей, если что. За исключением того раза, когда ты не разрешил мне поехать на Коачеллу. Но это не считается, тогда моя задница осталась цела… Сын явно пытался всеми силами отшутиться, добавить в серьёзный разговор немного юмора. Но Джим не хотел прятаться за шутками. Он хотел раз и навсегда расставить точки над «и». Он чувствовал, что с каждым сказанным словом избавляется от кома в горле и тяжести в плечах. — Я прошу прощения не потому, что боюсь, что однажды ты пустишь мне пулю в голову… Две в грудь и одну в голову… Мне важно, чтобы ты знал, что я сожалею. Нейт серьёзно кивнул. — Спасибо, пап. Извинения приняты. Хотя не могу сказать, что я сильно переживал. Ну, то есть это было больно и обидно, но не настолько, чтобы тебя пристрелить. Или даже, ну, знаешь, прорабатывать эту травму у психотерапевта. Вот Коаче-е-елла… Он запрокинул голову и заливисто захохотал. Джим вздохнул. — Давай начнём с татуировки, Нейт. Сын хитро взглянул на него, уловив намёк на то, что однажды отец дозреет и до Коачеллы. — Ладно. Пойдёшь в салон со мной? Джим не выдержал и притянул Нейта в грубоватые объятия, на которые тот с удовольствием ответил. Нейт совсем по-детски ткнулся носом в форменную рубашку Джима, вцепился пальцами в складки на локтях. — Чего, реально из-за этого застрелил? — спустя пару минут тихих объятий поинтересовался Нейт. — У него все ноги в синяках. И не только ноги… Сын помолчал ещё немного, задумчиво почесал нос об отцовское плечо и грустно выдал: — Там, наверное, совсем не было любви. — Наверное, — согласился Джим.