Если ты упадешь, мы упадем вместе

Он был раздражающим. Безрассудным. Игнорировать его было невозможно. И да, в этом было что-то чертовски чистое. Что-то, что не должно было иметь для него значения, но это было — то, о чем мир решил забыть.

Дело в том, что Эндрю понял: его мозг работает не так, как у всех остальных, когда ему было восемь лет. Это не было драматическим прозрением или божественным откровением. Он просто однажды — всего лишь однажды — прочёл таблицу Менделеева, прячась в кабинете биологии, чтобы избежать маленьких социопатов, с которыми делил приёмную семью. На следующий день он воспроизвёл её по памяти без усилий, без единой ошибки. Просто потому, что мог. Никто не просил его об этом. Никто не аплодировал. Он сделал это для себя. После этого ему не потребовалось много времени, чтобы понять: его память не ограничивается книгами. Она работала и с людьми. Жесты. Тики. Паузы между словами. То, как кто-то сжимает губы перед тем, как солгать. То, как напрягаются мышцы шеи, когда кто-то собирается выйти из себя. Язык тела, привычки, поведенческие паттерны — всё это попадало в его голову и никогда не уходило. Он хранил это, систематизировал, анализировал. Потому что в месте, где каждый чего-то хочет — твою кровать, твоё молчание, твою боль — знание того, кто ты есть, или, вернее, кто они, — единственный способ выжить. Конечно, иногда этого было недостаточно. Потому что ум может быть быстрым, но тело недоедающего и подвергающегося насилию ребёнка не всегда может за ним поспевать. Но даже в этом случае его память была его лучшей защитой. Его первым щитом. Его первым оружием. Поэтому, когда Нил появился в его жизни с этим абсурдным поведением, будто мир не мог до него добраться, будто бег мог его защитить, Эндрю обратил на это внимание. Не потому, что питал романтический интерес — он не был настолько глуп, чтобы так легко клюнуть на это, — а потому, что Нил был загадкой. А Эндрю ненавидел загадки, даже если их разгадывание было забавным, а решение о том, стоит ли их оставлять в своей жизни, — ещё более приятным. Он запомнил всё о нём: его дыхание, когда он лгал; напряжение в плечах, когда кто-то упоминал его шрамы; то, как его голос понижался на полтона, когда он боялся, но пытался казаться храбрым перед более крупным альфой; то, как пахли его феромоны, когда он снимал пластырь для Эндрю. Конечно, он заметил, что с Нилом что-то не так. Это было очевидно. Проблема заключалась в том, что Нил думал, будто может это скрыть. Что он может скрыть это от такого человека, как Эндрю. И это, честно говоря, было довольно забавно. Все эти причины привели к тому, что Эндрю заметил это в первый раз. Он провёл половину тренировки, наблюдая за ним. И не «пялясь» на него, как влюблённый идиот с щенячьими глазами, — потому что подобная чушь была не в его стиле, — нет. Он наблюдал. С той же сосредоточенностью, с которой он собирал бы самодельную бомбу: тщательно, холодно, смертельно. Потому что Нил вёл себя странно. И дело было не в его секретном статусе омеги, который он скрывал от остального мира — Эндрю знал это целую вечность, и более дюжины презервативов. Нил справлялся со своим состоянием лучше, чем большинство альф, знающих своё место, так что нет, дело было не в этом. Это также не имело отношения к его ночным вылазкам на крышу после вечерних тренировок с Кевином. Те ранние утренние часы, которые заканчивались спящим городом внизу, долгими поцелуями и мягкими укусами, и почти беззвучным сексом — почти, — пока небо не розовело, и они возвращались в свои комнаты с синхронным сердцебиением. Никто не знал. Никому не нужно было знать. А Нил был экспертом в сокрытии. Восхитительный лжец. Это было что-то другое. Что-то большее. Что-то, что Эндрю не мог игнорировать, потому что он знал каждое изменение в Ниле, а это было что-то новое, поэтому он пропускал голы, как будто защита ворот была необязательной. Ни крики Кевина, ни фырканье тренера не заставили его моргнуть. Пусть захлебнутся в своём разочаровании. У него была омега, за которой нужно было наблюдать. Всё началось с небольших изменений на тренировке после возобновления занятий в новом семестре. Нил был раздражён. Не так, как когда кто-то говорил глупость, и на его лице появлялось выражение «я сдерживаюсь, чтобы не засунуть клюшку для экси тебе в задницу», а по-настоящему злым. Внутренне. Словно что-то въелось ему под кожу, и он не мог от этого избавиться. Его игра ухудшилась. Ничего драматичного. Но Нил обычно бегал так, словно за ним гнался сам ад. Словно смерть была в трёх шагах, а ему нужно было всего два. Но в тот день… он был медленным. Гордон — ГОРДОН, чёрт возьми, — обогнал его. И праздновал так, будто выиграл золотую олимпийскую медаль, а не просто опередил самого быстрого, но рассеянного игрока команды. Эндрю видел всё. Как волосы на затылке Нила встали дыбом — этот почти животный жест, словно он собирался наброситься. И как он отступил, когда Гордон зарычал, обнажив зубы в скорее идиотской демонстрации, чем в реальной угрозе. Нил отступил. Не потому, что испугался, а потому, что знал: если останется, то укусит больше, чем сможет прожевать в тот день. Это застало Эндрю врасплох, потому что Нил никогда не отступал перед вызовом, — особенно перед Гордоном. Заметка для себя: позже надрать Гордону задницу. Может, с помощью хитрости. Может, с помощью биты. Нил, который обычно не отступал, даже если ему приставят пистолет к голове, отошёл. Но он всё равно оскалил клыки. Как загнанный кот, — не в знак покорности. Отступление не означает капитуляцию. Эндрю знал это лучше, чем кто-либо другой. И поэтому он не переставал наблюдать. Потому что что-то происходило. Потому что Нил был на грани чего-то, и Эндрю ненавидел не знать, чего именно. Но он собирался это выяснить. Потому что Эндрю Миньярд не оставлял незаконченных дел. Особенно не тогда, когда это дело пахло его кроликом — кроликом Нила. Когда тренировка закончилась, все поплелись к скамейкам, словно трава превратилась в грязь, замедляя их. Пот, разочарование от непродуктивной тренировки и ворчание смешались в облако посредственности. И, как обычно, Ваймак был в ярости. И справедливо. — Что это было, чёрт возьми? — рявкнул он, едва приблизившись к ним. Никто не ответил, потому что все знали: ответ только продлит страдание. — Вы играете в экси или притворяетесь плохо расставленной мебелью? Это была худшая тренировка сезона. Все были разобщены и работали без командной работы. Эндрю уже отключился. Ну, или делал вид. Он сидел, бутылка с водой в руке, ноги вытянуты, а взгляд — конечно же — прикован к Нилу. Ничто из того, что мог сказать Ваймак, не было важнее того, как Нил сжимал челюсть или как его пальцы беспокойно двигались, будто он боролся с чем-то невидимым. Пока тренер не решил сменить цель. — Ты был ужасен, — эта фраза ударила как пуля. Нил прорычал, едва слышно, но Эндрю это услышал. Конечно, услышал. Он всегда слышал то, что не должен был слышать. — Если ты продолжишь в том же духе, мне придётся удвоить твои тренировки и увеличить кардио. — Ваймак скрестил руки, как будто это делало его угрозу более официальной. — Я сделал всё, что мог, — прошипел Нил сквозь стиснутые зубы, с тем тоном «тронь меня, и я укушу», который Эндрю ненавидел больше, чем готов был признать. — Ну, этого недостаточно, — вмешался Кевин с тем самопровозглашённым авторитетом, который уважал только он сам. Ошибка номер один. Нил поднял голову и посмотрел на него так, будто бросал вызов. Затем открыл рот с тем острым языком, который никогда не знал, когда нужно заткнуться. — Я бы играл лучше, если бы ты перестал будить меня каждую чёртову ночь, чтобы играть свой дурацкий воображаемый матч против противника, с которым ты даже в своих снах не осмеливаешься столкнуться. Наступившая тишина была великолепна. Эндрю тихонько свистнул, едва улыбаясь, потому что кто-то должен был наслаждаться хаосом, а остальные явно были слишком заняты, переваривая удар. Кевин вскочил так быстро, что скамейка задрожала. — Что ты сказал, мелкий засранец? — Твой страх перед Воронами расплавил тебе мозг? — Нил уже стоял лицом к лицу, не отступая. Кевин расправил плечи, а Эндрю сжал кулаки, готовый поставить этого ходячего столба на место, потому что он хотел отдохнуть, а Кевин не затыкался. Если ему удастся предотвратить столкновение двух нападающих, это будет чистой случайностью. И тогда это случилось снова. Эта дрожь. Небольшая. Но она была. Волосы на шее Нила встали дыбом. Рычание, тихое, но яростное. А затем шаг назад. Не от страха. Не Нил. В тот момент он был больше животным, чем человеком, отступая, как загнанный в угол кот, ни на секунду не поворачиваясь к Кевину спиной. Глаза устремлены, клыки обнажены. Тело напряжено. Шаг за шагом он отступал, не давая Кевину ни единого шанса попытаться что-то предпринять из-за спины. Никаких слепых зон. Никаких открытых мест. Нил так покинул площадку. Идя задом наперёд с тем же высокомерием, с которым он вошёл. Он исчез в коридоре по направлению к раздевалкам, словно только что выиграл бой, даже не нанеся удара. — Что, чёрт возьми, только что произошло? — громко спросил Мэтт, глядя на остальных, как будто кто-то мог дать лучший ответ, чем он. Никто ничего не сказал. У всех было одинаковое выражение: замешательство, удивление, немного страха. Эндрю просто пожал плечами, потому что очевидно не его работа просвещать идиотов. — Определённо странно, — пробормотал Аарон. Странно… и сексуально. Он оставил это при себе. Он не собирался делиться своими наблюдениями с группой. Ему было достаточно терпеть их. Но одно было ясно: Нил вёл себя не как обычно. Для Эндрю это было всё равно что смотреть на незнакомца. И он намерен был узнать, почему. Даже если ему придётся пропустить каждый чёртов гол в сезоне. Потому что его не волновали игры. Его волновало Ничто. . . . . . Второй раз странное поведение Нила проявилось той же ночью. Эндрю собирался подняться на крышу, твердо намереваясь провести время в одиночестве, с сигаретой между пальцами, ощущая облегчение от того, что не нужно иметь дело ни с кем. Если Нил появится, что ж, это не проблема Эндрю и уж точно не то, что происходит между ними… просто раздражающее, предсказуемое и чертовски неизбежное совпадение. Уже чувствовалось приближение лета, поэтому Эндрю надел майку, спортивные штаны и тапочки с котиками. — Эй, я стираю бельё. Закину твою вонючую форму вместе со своей, чтобы ты перестал заражать комнату, — объявил Аарон из-за двери, демонстрируя выражение, которое у него так хорошо получалось. — Возьми и моё полотенце, — сказал Эндрю, даже не потрудившись взглянуть на него. — Я уже смотрел. Его нет в твоей сумке, — ответил Аарон, приподняв бровь. Эндрю повернулся к нему с недоверием, будто Аарон только что признался, что не знает, как работают молнии. Они что, серьёзно собираются спорить из-за полотенца? — Тогда посмотри как следует. — Я внимательно смотрел. Его там нет. Наверное, ты оставил его в шкафчике. — Я помню, что положил его в сумку. — Ну, твоя безупречная память должна же когда-нибудь подвести, — саркастически фыркнул Аарон. — Если Эбби завтра будет кричать на нас, я скажу, что это твоя вина. И, не дожидаясь ответа, он повернулся и ушёл, словно только что выиграл дебаты в ООН. Эндрю не дрогнул. Он схватил пачку сигарет, пакетик лубриканта и пачку презервативов, которую всегда держал в бумажнике, потому что, в отличие от 98% населения планеты, он был человеком подготовленным. Не то чтобы он ожидал, что что-то произойдёт, так же как ничего никогда не происходит каждый раз, когда он поднимается на крышу. Но никто не доживает до тридцати с неповреждённой кожей и едва испорченной репутацией, не научившись предвидеть невероятное. Он вышел из комнаты. В гостиной Кевин делал домашнее задание в наушниках, глубоко сосредоточившись на своей ерунде, будто мир рухнет, если он не сдаст страницу каракулей и абсурдных цифр. Эндрю игнорировал его с самоотверженностью человека, который тренировался годами. Он не собирался слушать очередной поток нытья Кевина о Ниле, потому что Кевин провёл весь день, жалуясь, как сердитая мать-одиночка: что Нил недостаточно тренируется, что Нил его не уважает, что, если он так продолжит, он перестанет брать его на тренировки… будто не брать остальных на свои ночные тренировки было наказанием, а не подарком вселенной. Последней каплей стал смех Кевина, когда тот бормотал, что Нил никогда не выйдет на корт, не говоря уже об Олимпиаде, и что всё, что он будет делать, — это смотреть, как Эндрю и Кевин завоёвывают золото по телевизору, потому что его исключили из тренировок и наставничества Кевина, как будто Эндрю вообще собирался становиться профессионалом. Эндрю пришлось сосредоточиться на своём дыхании, чтобы не схватить бандаж Кевина и не закончить ночь, молча задушив его, как изящный убийца. С тем небольшим запасом терпения, который у него остался, он поднялся по лестнице на крышу. Последняя дверь была уже приоткрыта, и это могло означать только одно: Нил уже был там. С тех пор как Эндрю объявил это место своим, никто в здании не осмеливался подниматься наверх… кроме Нила, конечно. Единственный идиот, у которого хватило смелости (или желания умереть — Эндрю до сих пор не мог решить) игнорировать таблички «Не беспокоить», — которые Эндрю так ясно оставил, не говоря ни слова. Кого он, чёрт возьми, обманывал? Нил пересёк границу личного святилища Эндрю, как будто он родился с правом на это. Когда он открыл дверь, тот был там. Сидел дальше от края, чем обычно, в той чёрной толстовке, которая больше походила на тряпку, чем на одежду. Она, должно быть, видела больше стирок, чем что-либо ещё в его шкафу. Эндрю зарычал, увидев это, потому что он уже предупреждал его, что воздух просачивается сквозь потрепанную ткань, и если он заболеет, он не потащит его в лазарет. — Ты никогда не учишься, верно? Твоя кривая обучения — плоская. Я же говорил тебе выбросить эту рваную толстовку, — сказал он прямо. — Оставь мою толстовку в покое. Я не заболею, — Нил повернулся, чтобы посмотреть на него, наполовину в ожидании, наполовину — раздражённо. — Кроме того, сейчас самый разгар лета, ткань здесь не душит. Она закрывает ровно столько, сколько нужно. — Если ты не выбросишь эту штуку до конца лета, я надеру тебе задницу, затащу тебя сюда и сброшу с края. — А я тебе говорил, Миньярд. Я заберу тебя с собой. Эндрю сел рядом с ним и закурил — ритуал, уже ставший незыблемым. Эта взаимная угроза почти стала шуткой между ними. Почти. Потому что Эндрю прекрасно знал, что, если Нил действительно не сделает, как он сказал, то он затащит его и сбросит… хотя, вероятно, постарается, чтобы тот приземлился в куст, просто чтобы преподать урок. — Сегодня ты не тренируешься в экси? — спросил он после долгой затяжки. — Нет. Я уверен, что, если увижу Кевина, оторву ему голову, — ответил Нил, обнимая колени и положив на них подбородок, пока смотрел на него. Эти голубые глаза смотрели на него из-под ресниц, настолько длинных, что Эндрю до сих пор подозревал, что они незаконны в нескольких штатах. — Должно быть, это какое-то чудо. Неужели наша маленькая верующая девочка была права насчёт Всемогущего? Нил застонал. — Это не чудо, я просто говорю правду. Я хочу оторвать ему голову и скормить её Сету для развлечения. — Уверен, чувство взаимно. Даже если всё, что ты сказал, было правдой, — сухо добавил Эндрю. — И это его так задело? — Не задавай глупых вопросов. Ты ударил его по больному. Он знает, что он трус, потому что сделает что угодно, лишь бы избежать встречи со своими бывшими товарищами по команде, — он сделал затяжку и заметил, как Нил морщит свой нос, усеянный веснушками, — даже если эти самые товарищи по команде не колеблясь вышвырнули его, как только он повредил руку. Тишина. Эндрю посмотрел вниз на улицу, где последние студенты тащились обратно в свои общежития, чувствуя на себе взгляд Нила. Этот взгляд всегда подталкивал его к краю. Это было похоже на стояние на краю обрыва. И иногда Эндрю приходилось сдерживать порыв столкнуть его… или прыгнуть вместе с ним. — Да или нет? — внезапно спросил Нил, и Эндрю раздражённо щёлкнул языком. Он знал, что сигарета вот-вот догорит. Он потушил её о бетон, щёлкнул окурком за край и повернулся к Нилу, который смотрел на него тем самым взглядом, который выдавал именно то, чего он хотел. Эндрю успел узнать его лучше, чем он знал сам себя. — Этого ты хочешь, маленький наркоман? Это то, чего ты ждал? Чтобы я поднялся один только для того, чтобы вы*бать тебя на бетоне? — прошептал он, поглаживая адамово яблоко Нила, а затем заставляя его поднять лицо. Нил закрыл глаза на секунду, словно это прикосновение было больше, чем он ожидал. Эндрю провёл пальцем по контуру его нижней губы, наблюдая с хирургической точностью. Он выпустил свои феромоны. — Что, ты не знал? Я подписал контракт с «Лисами» только для того, чтобы соблазнить тебя, — сказал Нил с кривой улыбкой, всё ещё с закрытыми глазами. — А я-то думал, чтобы соблазнить Кевина, — ответил Эндрю, наклоняясь достаточно близко, чтобы дышать ему в шею. — Ты не милый, когда говоришь глупости, — прорычал Нил, игриво толкнув его в плечо. — Этот жираф никогда не сможет быть для меня сексуальным. Я не по этой части. — И всё же ты здесь, — прошептал Эндрю хриплым голосом, почти опасным вздохом. — Ждёшь, когда я скажу «да». — Которого ты до сих пор не сказал… Губы Нила разомкнулись без сопротивления, словно он часами ждал этого момента, именно этого давления. Эндрю не колебался ни секунды; он наклонился с уверенностью человека, который точно знает, чего хочет Нил, и поглотил его рот с контролируемой интенсивностью. Каждое прикосновение, каждое движение языка было точным, выверенным… вызывающим привыкание. И самое худшее, подумал Эндрю с тихим рычанием, было то, что он уже знал это. Этот вкус, это тепло, это ощущение погружения в рот Нила… это была чёртова ловушка, и Эндрю, преданный идиот, продолжал в неё попадаться. Он наклонился ещё ниже над телом Нила, легко побуждая его лечь на шершавый бетон крыши. Нил даже не протестовал; наоборот, он позволил вести себя, словно его естественное место было под Эндрю, сердце бешено колотилось о его грудь, а щёки горели. Он обхватил шею Эндрю руками, притягивая его ближе, как будто боялся, что тот исчезнет, если он перестанет его трогать, и раздвинул ноги, чтобы принять его. Эндрю, как он делал много раз, позволил своим пальцам лениво блуждать по рубашке Нила, скользя по его рёбрам, как будто он рисовал тайную карту на его коже. Вздох, который вырвался из уст Нила, был почти стоном, приглушённым и сдержанным. Эндрю фыркнул ему в губы. Он ненавидел эти тихие звуки. Эти мягкие капитуляции. Лёгкую дрожь того, кто не знал, просить ли больше или оставаться неподвижным, чтобы не разрушить момент. От этого он чувствовал себя на краю обрыва. Эндрю ненавидел Нила всем своим существом. Когда его пальцы достигли подола толстовки, они коснулись тёплой кожи живота Нила. Мягкое прикосновение, почти невинное. Но Нил вздрогнул, словно Эндрю задел нерв. Всё его тело отреагировало: небольшой толчок, дрожь, и момент, когда его дыхание прервалось вздохом, который не знал, вызван ли он удовольствием или страхом. Это было едва уловимо. Почти незаметно. Но Эндрю не был глуп. Он заметил. Он почувствовал это. Он прочитал это по груди Нила, непроизвольному подъёму его плеч, тому, как его кожа покрылась мурашками не только от холода, — реакция, которой у Нила никогда раньше не было. Эндрю сразу же остановился. Его хмурый взгляд обострился, глаза сканировали лицо Нила: расширенные зрачки, покрасневшие щёки, напряжение. Желание было, да. Но было и кое-что ещё. То, чего не было раньше. Поэтому он отстранился без единого слова, ровно настолько, чтобы изучить его, словно только что нашёл изъян в почти законченном шедевре. — Почему ты отстраняешься? — спросил Нил, голос был слабее, чем он, вероятно, намеревался. Он приподнялся на локтях, словно пытался вернуть то, что только что выскользнуло у него из пальцев. Если бы на нём не было пластыря, Эндрю бы почувствовал запах печали. Эндрю поднял бровь и зажёг ещё одну сигарету с той же безразличностью, с которой он разрывал головы на корте. — Ты не хочешь этого, — сказал он ровным голосом, без осуждения, без эмоций. Если бы Нил не хотел этого, он бы не пересёк эту черту. — Хочу, — немедленно ответил Нил, почти обиженно. Его глаза расширились от чего-то похожего на вину. Или, что хуже, от отчаяния. — Я же сказал, с тобой всегда «да». Эндрю лениво выдохнул дым, позволяя ему дрейфовать между ними. Он не смотрел на него, не сразу. Но он чувствовал напряжение Нила, тот детский импульс исправить всё любой ценой. Будто одной лишь силой воли можно стереть то, что его тело уже выдало. — До тех пор, пока это не станет «нет», — сказал Эндрю, наконец повернув голову, чтобы посмотреть на него, глаза пустые, как всегда. — Слушай, кролик, я не чёртов Мясник. Я не буду наказывать тебя за то, что ты скажешь «нет». Нил сжал губы. На секунду опустил взгляд, затем снова посмотрел на него со смесью упрямства и мольбы. Только он мог так выглядеть. — Дело было не в этом. Это была… глупая реакция, я признаю, но это не имело ко всему никакого отношения, — пробормотал он, явно смущённый собственной дрожью. — Просто… твои пальцы были холодными. Застали меня врасплох. Я не знаю. Моё тело… моё тело просто отреагировало. — Да. Я заметил, — безжалостно ответил Эндрю, но не зло. Он никогда бы не разозлился на Нила за то, что тот прекращает любой контакт. — Но не твой мозг здесь главный, верно? Нил сглотнул. Он был бледнее обычного. Но он не отступал. — Я не хочу, чтобы ты останавливался. Серьёзно, Эндрю. Я в порядке. Правда. Просто… продолжай. Эндрю смотрел на него ещё несколько секунд. Ему не нужно было говорить «пожалуйста», но это подразумевалось. Было бы так легко просто поддаться, снова наклониться и погрузить свой рот в шею Нила, почувствовать, как те пальцы впиваются в его спину, наказать его и насладиться им, пока они не достигнут адского пламени, а затем поднять его к славе. Так легко. Но Эндрю Миньярд не делал того, что было легко. Он делал то, что было правильным согласно его личной, безжалостной системе логики. И сейчас это означало остановиться — ради Нила. — Нет. Не до тех пор, пока то, что ты говоришь, не будет соответствовать тому, что ты делаешь, — сказал он наконец, сделав ещё одну затяжку и глядя на небо, будто мог найти терпение среди облаков. — Ты невыносим, Миньярд, — прорычал Нил с досадой. — А ты — чёртовски упрямый осёл, который до сих пор не понимает, как со мной всё устроено. Я не буду заставлять тебя пересекать границы, которых ты даже не понимаешь. Ты дёрнулся, как гребаный кролик в пасти волка, когда я тебя коснулся. Для меня это очень ясное «нет». — Я не испугался, — настаивал Нил, но его голос стал тише, честнее, более покорным. — Испугался, — Эндрю посмотрел на него в последний раз, и в этот раз в его взгляде было нечто, что можно было почти принять за нежность, если не знать его лицо хорошо. — Но всё в порядке. Просто не проси меня притворяться, что я ничего не заметил, потому что этого не будет. Тишина опустилась между ними, словно тяжёлый плащ. Нил неровно дышал, пытаясь успокоить предательское тело, которое его подвело. Эндрю оставался рядом с ним, не прикасаясь, не уходя. Потому что, может, он и не собирался его удовлетворять, но и оставлять одного тоже не собирался. Пока нет. И по тому, как Нил подвинулся ближе, не спрашивая, едва прислонив голову к плечу Эндрю и обхватив руками ноги, Эндрю понял, что на сегодня этого достаточно. На мгновение он возненавидел пластырь, подавлявший запах Нила. . . . . . Третий раз случился всего через несколько дней. Эндрю провел остаток недели, предоставляя Нилу то, что он бы описал как «пространство», хотя на самом деле это была тайная слежка, достойная ЦРУ. Он не душил его, не задавал слишком много вопросов, не прикасался к нему без крайней необходимости — потому что между ними ничего не было — но он наблюдал за ним, как за химическим экспериментом, готовым взорваться в любую секунду. Для всех остальных Нил двигался с той же неугомонной энергией, что и всегда, одаривая своей полуулыбкой, которая раздражала половину команды и очаровывала другую. Но Эндрю изучил его достаточно хорошо, чтобы понять, что что-то не так. В его плечах появилась скованность, которой раньше не было. В его походке чувствовалось тупое напряжение, словно он несколько дней спал на ложе из камней. Эндрю заметил это и тогда, когда Нил потирал затылок, не осознавая того, обнажая пластырь, который должен был быть секретом, или когда он сжимал челюсть, уставившись в потолок раздевалки, пока Кевин выкрикивал какую-то невозможную стратегию. Однажды ночью на террасе Эндрю осмелился спросить, что не так, потому что все еще не мог понять, что изменилось. Это было между затяжками сигареты и цоканьем языком, его голос был тихим и лишенным каких-либо реальных эмоций. Он приказал ему говорить, но Нил, верный своей обычной политике «я не проблема», пожал плечами и скорчил гримасу, которая должна была быть улыбкой. Он выдал жалкое оправдание, что плохо спал. Что кровать казалась странной. Слишком мягкой? Слишком твердой? Он не мог объяснить, но уверял, что с ним все в порядке. И Эндрю — вопреки всей своей эмоциональной подготовке, которая требовала подвергать сомнению даже воздух, которым он дышал, — решил притвориться, что поверил ему. Не потому, что на самом деле поверил, а потому, что понимал: Нил — это существо, живущее отрицанием. Если он говорит, что всё в порядке, значит, он разваливается на части, но всё ещё может бежать. Если жалуется, что кровать неудобная, наверное, ему снятся кошмары, в которых он отказывается признаваться. Эндрю мог бы надавить. Мог бы предложить свою кровать — просто поспать, без прикосновений, без разговоров. Но его чёртов близнец спал прямо сверху, а Кевин Дэй был на расстоянии вдоха, что делало этот вариант абсолютно глупым. У Нила было достаточно причин чувствовать себя некомфортно днём. Эндрю не собирался добавлять ещё одну ночью. К тому же, они были никем. Теперь, неделю спустя, они были на последней тренировке перед первым отборочным матчем плей-офф, и Эндрю нужно было сосредоточиться, если он хотел сдержать свое обещание вывести Кевина в финал для его матча против Лисов. — Эй, мы идём в Эдем в эту субботу? Эндрю захлопнул свой шкафчик, даже не взглянув. Вопрос был скорее формальностью, чем искренним интересом. Тем не менее, он приподнял бровь и протянул руку, чтобы с мучительной медлительностью ущипнуть близнеца за нос. Он знал, что Аарон это ненавидит. И он жил ради этого. — Где, черт возьми, моя футболка? — взревел Кевин из глубины раздевалки, с грохотом открывая свой шкафчик. Аарон фыркнул и отмахнулся от руки Эндрю, нахмурившись. — Он более раздражён, чем обычно. — Будто меня волнует настроение Кевина, — ответил Эндрю своим фирменным тоном ледяного безразличия. — Он, наверное, зол, потому что Джостен не таскается с ним на его культовые тренировки по экси. — Тебе следовало хотя бы спросить его, что случилось. Он твой лучший друг. Эта фраза ударила его, как пощёчина в бархатной перчатке. Эндрю повернулся к нему с бесстрастным выражением лица и лениво потянул его за рубашку, как будто дёрнул собаку за ошейник. — Эй, клон. Забери свои слова обратно, или я стану единственным Миньярдом в «Лисах» Пальметто. — Нет. Смирись с этим. Он твой лучший друг, — произнёс Аарон тем тоном, который использовал, когда был в шаге от насилия, но предпочитал спорить как функциональный взрослый. Он скинул хватку Эндрю и направился к Кевину, оставив того позади. Он выпустил свои феромоны, и Кевин тут же успокоился. Эндрю смотрел ему вслед с той уникальной смесью раздражения и смирения, которую может вызвать только брат. Затем он опустил взгляд на лезвия, спрятанные под нарукавниками на его руках. Пальцы пробежались по металлу сквозь кожу, просто признавая вес, форму. Он не собирался их использовать. Не мог. Не сейчас. Нарушить своё обещание было не вариант. Это было твёрдое «нет» в дотошно структурированном языке, который он выстроил, чтобы не развалиться. Но он всё равно прикоснулся к ним. По привычке. От нужды. Представляя жизнь единственным ребёнком. — Можно мне одолжить носовой платок? Я забыл свой, — спросил Нил, материализовавшись позади него с той наполовину виноватой улыбкой, которую он использовал, когда знал, что сейчас скажет что-то глупое, но всё равно говорил. Эндрю медленно моргнул. Не потому, что был особенно удивлён — конечно, нет, его больше ничто не удивляло, — а потому, что, видимо, это будет один из тех дней. Из тех, когда вся вселенная сговаривается, чтобы разрушить существование Эндрю Миньярда до восьми утра. Он медленно выдохнул, словно само дыхание рядом с людьми было утомительным, и закатил глаза, серьёзно размышляя о том, чтобы покинуть общество и жить в лесу без всякого человеческого взаимодействия. Серьёзно, что сегодня со всеми, кто с ним разговаривает? Сначала его клон несёт самую большую чушь, какую только можно вообразить, а теперь экси-наркоман просит об одолжении. Он с резким лязгом открыл свой шкафчик, достал валявшийся там носовой платок и протянул его. Нил взял его с детским энтузиазмом, слегка подпрыгнул — да, буквально подпрыгнул, будто только что получил бесценный подарок, — и, не задумываясь, поднёс к носу и втянул воздух. Глубоко. Эндрю снова моргнул, на этот раз с медленно ползущей вверх бровью, застывшей на пике недоверия. Он нарочно проигнорировал дрожь, пробежавшую по спине, и предательский пульс в паху. Он ничего не сказал. Это и не требовалось. Всё его лицо кричало: С каким же омегой-дегенератом я связался? Не говоря ни слова, Нил развернулся на каблуках и вышел из раздевалки, как будто ничто в мире не могло его задеть — даже чужое смущение. — Джостен только что понюхал твой платок? — спросил Гордон рядом с ним, в голосе которого звучала смесь благоговения и искренней обеспокоенности за психическое здоровье товарища по команде. Эндрю даже не взглянул на него. — Заткнись, Гордон, — сказал он тем мёртвым монотонным голосом, который использовал со всеми Лисами, кроме своих. Гордон открыл рот, возможно, чтобы сказать что-то ещё, но не успел произнести даже гласную, как Бойд положил твёрдую руку ему на грудь и мягко оттолкнул назад — словно останавливая собаку, которая не понимает, что собирается укусить нечто гораздо более опасное. Эндрю схватил свою ракетку, игнорируя напряжение в воздухе, и направился прямо к полю. Как всегда, он шёл так, словно каждый шаг был заявлением о том, как он ненавидит здесь находиться, — и всё же он был лучшим в своём деле. Потому что да, экси может быть колоссальной тратой времени, но это его трата времени, и никто не смеет её портить. Кроме, очевидно, Нила. Когда он добрался до центра площадки, Кевин уже выкрикивал указания, которые никто не слушал, Аарон метал громы и молнии, когда альфа заикнулся об улучшении его защиты, а Эллисон подавала знаки Нилу с другого конца площадки, который всё ещё держал платок возле носа, словно это был трофей. Эндрю посмотрел на него ещё полсекунды. — Ты его вернёшь, — сказал он, проходя мимо него. Нил улыбнулся. — Я подумаю об этом. Эндрю покачал головой и пробормотал: — Психопат. Кевин что-то кричал о составе. День едва начался. . . . . . Всё пошло наперекосяк после игры. Всё уже было не так с самого начала, и Эндрю готов был убить кого-нибудь. Единственное, что его останавливало, — это то, что он заперт в воротах с ракеткой в руке, слишком много камер нацелено на него… и то, что они всё ещё вели всего в два очка. Табло светилось 6-4, что не отражало того ада, в котором он жил. Формально они выигрывали — конечно. Но не благодаря команде. И близко нет. Они вели, потому что Эндрю заблокировал ворота на своей стороне так, словно ему обещали виски высшей пробы за каждый мяч, который не залетел. И всё же… всё же это стоило ему больше, чем должно было. Защита — или, точнее, то жалкое подобие защиты, которое было у Лисов — была просто смехотворной. Бойд двигался так, словно у него в обуви бетон, а Аарон, его очаровательный клон с проблемами гнева и полным отсутствием самосознания, был слишком занят тем, что бросал убийственные взгляды, чтобы реально остановить нападающих противника. Эндрю задавался вопросом, не вступает ли тот в какую-то стадию предтечки. Итак, вот он — Эндрю Миньярд — тащит эту чёртову игру, словно это его обязанность держать их на плаву. Спойлер: это не так. Но кто-то должен был это делать, а Бойд, Аарон или этот ёбаный наркоман, который провёл половину матча, убегая так, будто за его голову назначили награду, очевидно, не собирались. Что, честно говоря, не казалось таким уж надуманным. Вместо того чтобы сосредоточиться на забивании голов, Нил провёл больше времени, уворачиваясь от ударов и проскальзывая сквозь тела, словно играл в вышибалы, а не в экси. Тренер, как и ожидалось, был на грани полного срыва. Кевин и Нил уже успели поссориться как минимум четыре раза — два из них во время официальных тайм-аутов — и ещё раз, пока Эндрю просто пытался спокойно попить воды, не будучи обрызганным напряжением. Кевин кричал, Нил отвечал в своей пассивно-агрессивной манере, а Гордон воспользовался возможностью и ударил кого-то из команды противника, заработав флаг за неспортивное поведение. Ничего нового. А Эндрю… Эндрю мысленно подсчитывал причины, по которым он не мог просто уйти с поля и побить кого-нибудь ракеткой. И если выполнять работу за троих и терпеть Кевина в режиме разочарованного тренера было недостаточно, Эндрю было жарко. Не обычная жара от нагрузки. Нет. Ему было жарко, будто он заперт в сауне, где включены все огни ада. Причина? Он нигде не мог найти свою летнюю форму, поэтому ему пришлось надеть зимнюю. Длинные рукава, плотная ткань, созданная для температур, которых даже в аду не существует. Он весь взмок. Он чувствовал, как пот стекает по спине, приклеивая ткань к коже, словно его обнимал покрытый слизью осьминог. Если у кого-нибудь возникнет гениальная идея это прокомментировать, он не ответит. Первый идиот, попавшийся ему на пути, отправится на пол. Бедняга, который решил, что прятать его форму — это смешно. Мяч снова полетел через поле, и опять никто — ни Бойд, ни Аарон, ни его проклятая удача — не проявлял ни малейшего интереса к тому, чтобы остановить нападающего, который проскользнул, словно был здесь хозяином. Эндрю действовал на инстинктах, тело напряжено, разум в автоматическом режиме, и он ответил чистым ударом ракетки. Мяч попал Кевину в икры, и Кевин недовольно закричал. Продолжай в том же духе, и следующий полетит тебе в голову. — Ещё один, — пробормотал Эндрю себе под нос, сжав челюсти. Судья свистнул, чтобы возобновить игру. Эндрю поправил перчатки, чувствуя, как пот устраивает чёртову вечеринку под его рубашкой. Они всё ещё вели, да. Но если кто-то не начнёт делать свою чёртову работу, этот отрыв долго не продлится. И Эндрю был в одном шаге от того, чтобы покинуть ворота, только чтобы врезать кому-нибудь. А Нил всё ещё бегал своим чёртовым лёгким бегом, будто какой-то кролик, резвящийся на лугу в прекрасный день, вместо того чтобы играть в матч, который мог выбить их из сезона. Идеально. Замечательно. Ад на земле, любезно предоставленный экси. Когда матч наконец закончился — без единого дополнительного забитого гола, конечно, — Эндрю не праздновал с остальной командой. Никакой улыбки, никакого жеста победы, даже саркастического комментария. Ничего. Он просто развернулся и ушёл с поля, словно его держали в заложниках часами, игнорируя крики, аплодисменты и слишком восторженных товарищей по команде. Капитан и Кевин могли остаться разбираться с прессой, улыбаться на камеры и повторять свою заученную чушь о командной работе и самоотдаче. Эндрю не испытывал ни малейшего интереса слушать больше дерьма, тем более быть его частью. Как только он добрался до раздевалки, он направился прямо в душ. Он разделся без церемоний, позволив одежде и экипировке упасть кучей рядом с кабинкой, словно всё это обжигало его кожу. В тот момент, когда холодная вода коснулась его, он издал вздох, который не признал бы даже под пытками. Облегчение было почти мгновенным — пот, давление, разочарование, чёртов жар от этой зимней формы, из-за которой он чувствовал себя медленно запекающимся заживо… всё это начало растворяться под ледяными струями. Какая разница, если у него случится тепловой удар? По крайней мере, он умрёт чистым и прохладным. Он стоял там, неподвижно, склонив голову, с закрытыми глазами, и впервые за весь день его разум перестал вращаться, как проклятая карусель, полная криков, чужих ошибок и голоса Кевина, отдающегося в ушах. Пятнадцать блаженных минут. Пятнадцать минут, когда никто с ним не разговаривал, никто ничего у него не просил, никто — кхм, Нил, кхм — не делал ничего глупого, что заставило бы его вмешаться. Он слышал, как его товарищи по команде заходили, уходили, смеялись, жаловались. Он не обращал внимания. Даже не вздрогнул. Он оставался там, пока вода не начала причинять боль от холода, пока пальцы ног не начали сжиматься от ледяной ванны, пока не осталось никого. Ну… почти никого. Когда он наконец выключил воду и обмотал полотенце вокруг талии, он вышел и обнаружил, что Аарон всё ещё там, сушит волосы с неизменной хмуростью. Эндрю приподнял бровь, проигнорировал его на несколько секунд и наклонился, чтобы собрать свою одежду и экипировку. Только их там не было. Он нахмурился. Посмотрел на пустое место секунду, словно ожидал, что его форма и снаряжение волшебным образом материализуются. — Где мои вещи? — спросил он совершенно ровным голосом. — Я отнёс их к Эбби на дезинфекцию, — ответил Аарон, даже не поднимая головы. — Тебе не стоит оставлять их валяться. Если что-то повредится, тренер устроит всем нам ад. Эндрю стиснул зубы. Ладно. Всё в порядке. Он не собирался убивать Аарона за наличие здравого смысла, даже если тот говорил это с тем тоном «я никогда не делаю ничего плохого». — А моя форма? — надавил он. Аарон наконец посмотрел на него, слегка нахмурившись. — Разве ты не отдал её Джостену, чтобы тот отнёс? Эндрю моргнул. Медленно. — С какой стати я стал бы отдавать свою форму этому наркоману? — Так он мне и сказал, когда я увидел, как он выходит с ней, и спросил, — ответил Аарон, пожимая плечами, будто это всё объясняло. Кровь прилила к голове так быстро, что он на секунду подумал, не увидит ли он всё в красном цвете. Нил? Взял его форму? Просто так? С какой, чёрт возьми, стати? С каких пор Нил Джостен принимает решения о его вещах? Какая извращённая логика заставила его думать, что это нормально? Конечно, они трахались. Много, на самом деле. Больше раз, чем Эндрю мог сосчитать. И да, Эндрю мог признать — самому себе, неохотно, и только в дни, когда он не был в двух секундах от того, чтобы кого-нибудь ударить, — что Нил прекрасно знал, что делал. У этого чёртова наркомана была больная способность знать каждый дюйм его тела, прикасаться к нему так, как нужно, доводить его до предела, не пересекая никаких границ, которые Эндрю явно не разрешал. Это было… хорошо. Лучше, чем хорошо. Это заставляло Эндрю чувствовать то, для чего у него не было слов, без желания после этого что-нибудь поджечь. Но это не давало Нилу права забирать его чёртову форму без спроса. Это не означало, что он мог просто ходить и вести себя так, будто мир — его личная игровая площадка, где всё, к чему он прикасается, принадлежит ему — включая Эндрю. Аарону было позволено. Это ощущалось как прикосновение к части его самого. Нилу — нет. — Как давно? — спросил он сквозь стиснутые зубы, рывками натягивая одежду. — Не знаю. Через несколько минут после того, как ты пошёл в душ. Эндрю натянул запасную майку и сжал кулак, как только зашнуровал кроссовки. — Скажи кому-нибудь из Лисов, чтобы отвезли вас с Кевином обратно в башню. — Аарон посмотрел на него с замешательством. — Куда ты идёшь? — Эндрю окинул его косым взглядом, резким и безразличным. — На охоту за кроликом, — пробормотал он, а затем вылетел из раздевалки с яростью человека, который чувствует себя не просто оскорблённым, а чёртовски обнажённым. Все, кто ещё оставался вокруг стадиона, поспешили убраться с его пути, как только увидели его приближение. Дело было не в том, что Эндрю шёл особенно быстро или кричал, или его присутствие было громким. Просто… такая энергия. Та, что кричала: перейди мне дорогу, и клянусь, я засуну эту ракетку тебе в задницу так глубоко, что ты будешь откашливаться струнами. Он сел в машину без слов. Бросил спортивную сумку на пассажирское сиденье, словно она лично его оскорбила, и захлопнул дверь так сильно, что рама заскрипела в знак протеста. Двигатель взревел, и он сорвался с парковки с визгом шин, словно скорость могла как-то помочь ему почувствовать контроль над чем-то. Над чем угодно. Потому что да, он понимал. Нил вёл себя странно. Страннее обычного. Но украсть его форму? Его чёртову форму? Это был уже другой уровень. И худшая часть была даже не в самой краже. Нет. Худшая часть была в том, что она делала с Эндрю, как перекручивала что-то в его груди. Тот факт, что Нил чувствовал себя вправе — или был импульсивен, или что бы это ни было — забрать что-то его без единого слова. Потому что это… это было интимно. Более интимно, чем то, с чем Эндрю мог справиться, не желая сжечь мир дотла. Желательно, кролика. Он добрался до башни в рекордно короткое время, припарковался как маньяк и ворвался в здание, словно метеор, полный дурных намерений. Лифт двигался с той же скоростью, что и государственная документация, и секунду он серьёзно подумывал о том, чтобы взобраться по чёртовой шахте голыми руками. Наконец, наконец, двери открылись, и он вышел как раз вовремя, чтобы увидеть Нила — с его формой в руках — собирающегося войти в квартиру. Их глаза встретились на долю секунды. Этого хватило. Лицо Нила исказилось. Весь цвет ушёл из него, и он посмотрел на одежду в руках, словно только что понял, что держит. Затем, без единого слова, он развернулся и бросился к аварийной лестнице. Просто так. Эндрю не думал. Он просто двинулся, преследуя его, с каждым ругательством, которое он знал, отдающимся эхом в голове — за каждую выкуренную сигарету, за каждый пропущенный сон, за каждое плохое жизненное решение, которое делало его хотя бы на полсекунды медленнее Нила. Омега взлетал по ступенькам по две, словно его жизнь зависела от этого. Эндрю стиснул зубы и заставил себя не отставать. Он услышал, как хлопнула дверь на крышу. Эндрю последовал за ним, толкнув её с такой силой, что затряслись петли, и вырвался наружу, словно шторм, ищущий цель. Его глаза мгновенно адаптировались к тусклому свету — и вот он. Нил. Не в обычном углу, где они сидели, а у вентиляционных блоков, в месте, куда они иногда ходили, когда им нужна была… уединённость. Он сгорбился, напряжённый, руки за спиной, будто всё ещё пытаясь спрятать то, что держал. Его глаза были прикованы к Эндрю. И… серьёзно? Он на него шипел? Эндрю моргнул. Кролик что, серьёзно предупреждает его? Он сделал шаг вперёд. Нил отступил. Всё его тело выглядело собранным в пружину, готовым прыгнуть, если Эндрю приблизится хоть немного. Зубы оскалены. Плечи напряжены. Он что-то защищал. И тогда Эндрю учуял это. Тот резкий, кислый, почти жгучий запах, который появляется с омежьим адреналином. Территориальное предупреждение. Запах, который кричал: «Не подходи ближе». Эндрю было всё равно. Совсем всё равно. Всё, о чём он мог думать, это вырвать одежду из рук Нила — буквально или фигурально, это ещё предстояло решить — и заставить его объяснить, что, чёрт возьми, происходит. — Не бери это! — прорычал Нил, крепче сжимая форму Эндрю. — Отдай, — огрызнулся Эндрю, теряя терпение. — Нет! Она мне нужна. — Что ты, чёрт возьми, несёшь, ты, чёртов наркоман? Что тебе нужно? И тут он увидел это. Позади Нила, наполовину скрытое его телом, было то, что можно было описать только как… гнездо. Или, по крайней мере, попытка его создания. Куча одежды, небрежная, но явно отобранная, образующая импровизированное убежище на матрасе возле самой тёплой стены крыши. Эндрю замер. Он узнал одну из футболок Кевина, пару носков Аарона, то, что, вероятно, было одним из одеял Рене. И вот здесь, в центре… Вот оно. Его полотенце. То самое, пропавшее. И его летняя форма. Всё его тело остановилось. Его мозг пытался сложить кусочки пазла, рационализировать. Гнездо? Это… это ненормально. Омеги не строят гнёзда без причины. Не когда с ними всё в порядке. Не когда нет сильной биологической причины. Нил построил гнездо. Нил построил гнездо. Воздух исчез. Его грудь сдавило, словно кто-то затянул на нём железный корсет. Потому что единственная причина, по которой омега строит гнездо, это потому, что он готовится к чему-то. К безопасности. К защите. Для своих щенков. А Эндрю не идиот. Земля под ногами стала мягкой. Его колени задрожали. Его рот открылся, но не издал ни звука. Нил. Его Нил. Наркоман. Раздражающий кролик. Его омега. Был беременен. И Эндрю Миньярд, впервые за очень, очень долгое время… не знал, что, чёрт возьми, с этим делать. Или с образом этого импровизированного гнезда. Или со сладким запахом, исходящим от него. Или с тем, как Нил смотрит на него сейчас, клыки всё ещё оскалены, но глаза слишком широко открыты, слишком… нежны. Всё в нём кричало: не паникуй. И, конечно, первое, что он сделал, — начал паниковать. Потому что Нил построил гнездо. И наполнил его вещами, принадлежащими им. Их стае. Эндрю. И теперь ничто не имело смысла так, как раньше. Но в то же время всё встало на свои места. Словно кто-то сорвал с его глаз вуаль эмоциональным кирпичом, Эндрю наконец увидел головоломку, которая формировалась последние недели прямо у него под — теперь уже сомнительными — глазами. Были признаки. Все они. Везде. И Эндрю не был достаточно быстр, чтобы увидеть правду. Нил был более раздражительным, более оборонительным, да… но не со своей обычной взрывной яростью, призванной обострить ситуацию. Нет. В тот раз, когда он поссорился с Кевином — регулярно, как швейцарские часы, — он отступил, как только Кевин принял боевую стойку. Обнажил клыки. Поджал когти. Сделал шаг назад. Все заметили. Но Эндрю отмахнулся, потому что Кевин тоже был невыносим. И, честно, кто не захотел бы его избегать? А потом был ещё один момент. На крыше, когда Эндрю положил руку на живот Нила просто чтобы коснуться его, — и Нил замер. Словно его поймали с открытой раной. Не из страха, теперь понял Эндрю, а потому, что его альфа коснулся его живота. Он был медленнее на тренировках. Более рассеянным. Уклонялся от ударов. Избегал соперников, словно они были ходячими гранатами. Нил, который раньше бросался в игру, словно смерть к нему не относится, вдруг стал вести себя так, словно каждый удар был личной угрозой. Конечно. Конечно, это имело смысл. Он что-то защищал. Он защищал своего щенка. Щенка Эндрю. Фраза, слишком нелепая, чтобы существовать в его голове, но она была там. Липкая. Неотступная. Ужасно интимная. Эндрю сжал челюсти. Всё его тело напряглось. Потому что инстинкты Нила — та первобытная часть его, которая кричала о безопасности, об опеке, о пространстве — отреагировала раньше, чем его сознательный разум. Это было так чёртовски похоже на Нила — быть беременным и, вероятно, даже не понимать, что что-то не так. Он просто… реагировал. Со страхом. С гневом. С тем извращённым способом выживать, не прося помощи. И Эндрю знал его достаточно хорошо, чтобы понять: Нил, вероятно, даже не знает, что беременен. Его желудок сжался. Не в хорошем смысле, как когда Нил делал что-то своим ртом. Нет. Одно из тех сжатий, которые означают, что вот-вот случится катастрофа. Потому что если Эндрю паниковал… Он даже представить не мог, насколько потерянным должен быть Нил, не понимая, что с ним, чёрт возьми, происходит. И самое худшее? Самое худшее — это не паника. Это была потребность защитить его. Словно у него больше не было выбора. Он хотел отвести кролика обратно в квартиру, уложить его в постель, укутать в одеяла, сладости и ножи, чтобы никто никогда больше не мог его коснуться. Это было самое страшное. Потому что Эндрю не произносил речей. Это было не в его стиле. Если и было что-то, что он ненавидел больше, чем людей, трогающих его без разрешения, и слово «пожалуйста», так это необходимость объяснять вещи, которые и так были чёртовски очевидны. Слова были для идиотов, которым нужно упаковать свои чувства в коробку и перевязать бантом. Эндрю так не делал. Никогда не делал. Никогда не нуждался. Но это… это было не о нём. Это было для Нила. Поэтому он оставался неподвижным. Достаточно близко, чтобы его почувствовали, достаточно далеко, чтобы не вторгаться. Он позволил своим феромонам говорить за него. Выпустил их с хирургической точностью — мягко, но твёрдо. И в тот момент, когда запах безопасности и спокойствия распространился, он увидел это: Нил почувствовал. Это было похоже на невидимый шнур, тянущий его кости. Его поза изменилась. Его плечи напряглись. Его зрачки расширились, он втянул воздух носом, сбитый с толку, но также… облегчённый. Эндрю ничего не сказал. Он наблюдал. За Нилом. За гнездом. За этим беспорядком из ткани и запахов, который потряс его больше, чем любой удар, который он когда-либо получал. Он снова увидел свою летнюю форму. Своё полотенце — хорошее, то, которое он никогда не позволял никому другому даже трогать. Футболку Кевина. Смешные носки Аарона — те, которые он подарил ему в шутку, но на которые его клон постоянно косился в витрине магазина. Было много вещей, которые явно не принадлежали Нилу. Эндрю сглотнул, почувствовав металлический привкус правды, о которой он не просил, но которую всё равно получил. Он вдохнул. Выдохнул. Заставил себя принять то, что видел, ничего не сломав. Потому что это не драка, даже если она и ощущалась как таковая. Это Нил. Его грёбаный кролик. Окружённый вещами, которые ему не принадлежат, пытающийся защитить то, что ему принадлежит. Поэтому Эндрю поднял руку. Не драматично. Никаких театральных жестов. Никакого мягкодушного сочувствия. Просто протянул её. Открытую. Непоколебимую. Предложение. Напоминание. Чёртова спасательная верёвка, которую он не собирался повторять. Он не сказал «иди сюда». Он не сказал «всё будет хорошо». Он никогда не скажет «я люблю тебя», потому что он сломлен. Чертовски повреждён. Но Нил уже и так это знал. И Эндрю знал, что Нил всё равно мог это прочитать, даже в тишине. И, конечно, Нил заколебался. Потому что он так делал. Потому что его первой реакцией на что-то хорошее было ждать, пока оно взорвётся. Предаст его, благодаря родителям, разрушившим его доверие. Потому что не важно, сколько раз Эндрю позволял ему оставаться на своей крыше или прикасался к нему, будто не ненавидел его, — хотя Нил был тем, кого он ненавидел больше всех… Это было другое. Это было больше. И Эндрю оставался. Не двигался. Не опускал руку. Просто… ждал. Пока Нил, мелкими шагами и со сжатой челюстью, не выронил одежду, которую всё ещё держал, — одежду, которая, кстати, смердела Эндрю, — и не взял его руку дрожащими пальцами. Эндрю не колебался. Он притянул его к себе. Не достаточно сильно, чтобы напугать или причинить боль, но достаточно, чтобы сказать: я не отпущу. Никогда. Он поймал его в свои объятия, словно мир рушился и он был единственным, что удерживало его вместе. Одна рука на его спине. Другая, медленно, намеренно, опустилась на его живот. Нил вздрогнул, словно его ударили. — Что происходит? — спросил он, голос сломанный. Тихий. Будто он должен знать ответ, но не мог сложить кусочки вместе. Эндрю не моргнул. — Ты беременен, — сказал он. Без драмы. Без осуждения. Просто… сказал. Будто объявлял счёт в игре. Нил моргнул. — Не шути со мной, — пробормотал он, хотя его голос дрожал. Эндрю смотрел. Непоколебимо. — Это единственная причина, по которой ты бы украл наши вещи, чтобы построить гнездо, — сказал он остро, как нож. Затем посмотрел на хаос ткани и запахов. — Омеги делают это только тогда, когда беременны. Нил посмотрел на него. Его глаза — обычно острые и ясные — были затуманены чем-то вроде страха. Не ужаса, не так, словно он собирался убежать… просто страха не понять. Не знать, как встретить то, что будет дальше. — Я не знал, — прошептал он. Словно это могло что-то улучшить. Словно это могло его защитить. Эндрю один раз кивнул. Он знал. Конечно, он знал. Нил мог убежать от любой правды, с которой не хотел сталкиваться. — Теперь знаешь, — сказал Эндрю, и этого было достаточно. Нил опустил голову, положив её на плечо Эндрю, — но на этот раз он не остался неподвижным. Медленным, почти неуверенным движением он потянул Эндрю к гнезду. Не сказал ни слова. Просто дышал. Словно каждый вдох был тихим признанием. Эндрю понимал. Не словами. Этим молчаливым приглашением, которое было похоже на стояние на краю света. Омега приглашает его в своё гнездо. Его. Эта честь обрушилась на его грудь священным грузом. Он не сказал этого. Конечно, нет. Он просто последовал за ним. Не двигался инстинктивно. Двигался, потому что Нил выбрал его. Не давил. Не отпускал. И впервые позволил себе остаться. — Что теперь будет? — прошептал Нил, когда они оказались внутри наполовину сделанного гнезда, которое было так очень в стиле Нила. Эндрю помолчал. Он мог сказать тысячу вещей. О будущем. О планах. О последствиях, которые это может повлечь для спортсмена, получающего стипендию, и о тайне, которую Нил так старался сохранить. Но это было не то, что нужно Нилу. — Будет то, что ты захочешь, — сказал он наконец. Голос ровный. Без колебаний. — Хочешь ты этого или нет — это будет твоё решение. — Это будет всё, что у меня есть, — сказал Нил, голос напряжённый, треснувший от чего-то более глубокого, чем страх. Он посмотрел на свои руки, словно мог что-то удержать там. Словно мог убедить себя, что это реально. — У меня больше никого нет, — прошептал он. — Это… это будет моя семья. Последовавшая тишина не была неловкой. Она была тяжёлой. Полной всего, что Нил не сказал. Всего, что он пытался удержать в себе. Эндрю услышал, как он сглотнул. Глаза уставились в пустоту. — Они выгонят меня из команды из-за этого? Одна секунда. Две. Эндрю не ответил сразу. Потому что ему не нужно было приукрашивать очевидное. Они были спортсменами на стипендии. Это могло разрушить всё. Воздух между ними стал густым. Но Эндрю оставался Эндрю. Поэтому он ответил единственным известным ему способом. — Если выгонят, — сказал он тихо, ровно, — тогда нам не стоит оставаться. И он сказал это не для того, чтобы утешить его. Он сказал это не из-за гнева. Он сказал это, потому что это была правда. И всё. Никаких пафосных обещаний. Никаких киношных фраз. Просто правда. Сырая. Реальная. Сдержанная. Нил прижался к его груди, словно это было единственное место, до которого не мог добраться мир. Эндрю ничего не сказал. Просто обнял его. Руки крепко обхватили дрожащее тело, несущее теперь больше, чем шрамы. И пока он держал его там, тёплого и маленького в своих руках, Эндрю подумал — хотя никогда бы не сказал этого вслух — если кто-нибудь, кто угодно, попытается причинить вред этому кролику или тому, что он носит внутри… От этого ублюдка не останется и следа, чтобы заявлять в полицию. Вот как Эндрю Миньярд говорит «Мне не всё равно». Протягивая руку. Нежно касаясь живота. И с жестокой уверенностью, что он останется здесь.