Капли гадского короля

"Я связала конец". От таких месседжей с утра пораньше все падает к чертям. "Господи, кому??" — пишу я в ответ. "Тебе", — лаконично радует меня Ася. На всякий случай проверил, от нее всего можно ожидать. "Гонишь", — с облегчением отвечаю я. "У меня пруфы есть". Я вдоль и поперек рассматриваю картинку с пруфами, пытаясь найти на ней конец. Хотя бы худой. Шлю знаки вопроса в разных вариациях, но бестолку, Ася уже куда-то усвистала от экрана. Наконец, когда любопытство уже фонтанирует настолько, что я готов ехать к ней домой и проверять беднягу со связанным концом, приходит пояснение: "Да коней она связала, коней. Варежки с конями. Новогодние. Просто у кого-то пальчики толстые, в кнопки не попадают. Я все жду, кто из вас первым вкурит". "А ты кто?" — невежливо интересуюсь я. Может, надо было спросить на "вы"? "Фаминцын", — лаконично отвечают мне. "Это греческий философ или таблетка?" Я продолжаю издеваться, хотя мне хорошо известно, кто такой Фаминцын. И ему хорошо известно, что мне это хорошо известно. Чего мне не хорошо известно — откуда он тут взялся. В прошлом году, когда эти чудики окончили школу, Фаминцын, блистая своей медалью и множественными олимпиадами, поступил в МГУ и радостно уехал в Москву. И вся семья туда за ним уехала зачем-то. Ася, понятное дело, осталась в нашей захолустной Самаре, как и почти все их одноклассники. С тех пор Фаминцына никто не видел. Никто — это я. Фаминцын на мой подкол почему-то не отвечает. Надо же, какие мы обидчивые! Выжидаю почти полчаса и пишу: "Передай сестре, что я не нашел у ее коней концов. Это бесконечные кони". "Он передаст, когда вернется", — отвечает мне Ася и приплюсовывает батарею разнообразных смайлов. А у меня настроение почему-то портится. Вот так когда-то рыдают взахлеб у тебя на плече, а потом даже не здороваются. И не прощаются. Значит, я все правильно тогда сделал, не надо было ничего начинать. Я никогда не спрашивал о нем с тех пор. А Ася никогда не рассказывала. Он промелькнул в моей жизни и исчез, оставив после себя шлейф несбывшегося. А, нет. Еще улыбку оставил — слегка смущенную, но неизменно восторженную. Я приходил тогда почти ночью, после подработки, а он словно ждал меня, радовался, как будто я игрушку ему приносил. А на самом деле я приносил лишь свою усталость и задолбанность жизнью. Я, конечно, старался не выносить их в компанию этих беззаботных детей, только радоваться жизни так, как это делали они, не получалось. А он обожал меня даже такого. Уже, пожалуй, к одиннадцатому Асиному классу я узнал, что ужин на самом деле готовит не сестра, а Фаминцын. Как-то не приходило мне это раньше в голову. И я даже не поблагодарил его ни разу, потому что сначала не знал, а потом как-то странно было бы рассыпаться в благодарностях спустя несколько лет. Я не помню, в какой момент я осознал, что возвращаюсь каждый вечер не к сестре, а к нему. Жду встречи — с ним, покупаю вкусняшки — ему, рассказываю новости — ему. Просто он стал важен, не вдруг, но постепенно. Как будто пробивались мы навстречу друг другу, точили стенку между нами, и в какой-то момент все получилось. Помню, удивился тогда — как так выходит, что люди становятся близки друг другу? Что для этого нужно? Ведь их десятки мелькали перед моими глазами — этих Асиных одноклассников. Почему именно Фаминцын? Почему не Широков, не Осанов, не Зайченко? Все это я гонял в голове, куря уже вторую сигарету. Почему-то вспомнилось, как эти тинейджеры постоянно ходили на балкон дымить, устраивали сквозняки, и если бы органы опеки догадались прийти с проверкой в любой из вечеров, меня тут же бы лишили опекунства. Ася теперь перешла на электронки, а сигареты так и вываливаются периодически из всех ящиков. Пол холодный. Я редко курю и так и не научился надевать тапки, выходя на балкон. Летом это не нужно, а зимой кто в здравом уме пойдет? Только безбашенные подростки. К тому же ветер из окна и все равно весь дым задувает обратно в комнату. Я мерзну, но из какого-то упрямства остаюсь на балконе, понимая, что как только я подойду к компьютеру, придется снова общаться с Асей, и хорошим тоном будет задать ей вопрос про Фаминцына. Ведь когда-то он у нас разве что не прописался, зависал днями и ночами. И теперь как мне сделать вид, что он мне безразличен? Мое глупое гуляние не проходит бесследно, и я просыпаюсь на следующий день разбитый и опухший. Голова гудит, уши заложены, нос не дышит. А главное — кашель. Он меня все время сдает. Стоит простыть даже слегка, а кашель уже меня поджидает. И когда с утра пораньше раздается звонок от Аси, я сначала тщательно обкашливаю трубку со всех сторон, и только потом хриплю что-то невнятное. — Русенька... — обеспокоенно восклицает Ася. — Ты что, заболел? Врача вызвал? Я сейчас приеду! Что тебе привезти? — Не вздумай! — рявкаю на нее я. — Еще не хватало тебе заразиться перед сессией! Сам справлюсь, не маленький! В трубке зловещая тишина, и я понимаю, что перегнул. В две тысячи двадцатом во время ковида умерла наша мать, и так же на нас рычала — мол, какие врачи, что, я таблетку без них не сумею проглотить, что ли, занимайтесь лучше своими уроками. Мне было восемнадцать, Асе четырнадцать, и что мы могли противопоставить взрослой женщине, которая по установленным в обществе порядкам имела право и обязанность нас воспитывать и запрещать что-то? А потом было слишком поздно пытаться ей противостоять, спасти ее не смогли. — Котенок, — зову я ее и слышу, как она всхлипывает. — Рано обо мне плакать. Давай так — подождем до завтра, если лучше не станет, я вызову и врача, и тебя, и духа Пушкина, и даже демона Кроули из Преисподней. Я сейчас закинусь лекарствами, посплю, и все пройдет, вот увидишь! Ты главное не приезжай, чтобы нам вместе не болеть. Я еще долго вперемешку с кашлем утешаю сестренку, в такие моменты я воспринимаю ее маленькой девочкой, которой требуется крепкое братское плечо и строгий наставник, который научит, как жить, что делать и кто виноват. Наконец она успокаивается и отпускает меня спокойно кашлять в одиночестве. Как и обещал, ложусь спать, во сне ведь все болезни проходят. Есть такое поверье. Однако долго насладиться этой сомнотерапией мне не удается, кто-то отчаянно трезвонит в дверь. Не в домофон, а именно в квартиру. Мысленно закатив глаза и сестре оплеуху, плетусь открывать, чоуш теперь, хошь заразиться — вот он я. Ешьте меня. За дверью — Фаминцын. Повзрослевший Фаминцын. Высокий Фаминцын. Широкий в плечах Фаминцын. А у меня даже восхищаться нет сил. — Ты откуда взялся? — хриплю я ему, а он улыбается во всю ширь и показывает мне пакет с логотипом какого-то зеленого креста. А руки — в тех самых варежках с конями. — Вот, примчался на белом коне тебя спасать. Ася чуть всю аптеку не скупила, пришлось скрутить и вынести оттуда. — Эй, это, кажется, мои варежки! — возмущаюсь я. А он берет мои ладони и переодевает варежки на меня. — Холодные, — бормочет он. — Так и знал. Руки-то, может, и холодные, а варежки внутри такие теплые, нагретые, что снимать их совсем не хочется. Молча машу ему и по стеночке-по стеночке отправляюсь обратно в кроватку, на гостеприимство сил не хватает. Пытаюсь о чем-то его спросить, но меня скручивает приступ кашля. — Я сейчас, — бросает он и уходит на кухню. Возвращается и сует мне под нос ложку с какой-то коричневой гадостью. — Что это? — Я отшатываюсь недоверчиво. — Пей. Это поможет. — От чего? — От всех болезней. Это капли гадского короля. — Кого?! — восклицаю было я, но кашель опять вырывается из всех щелей, пока Фаминцын негромко напевает:

— С детских лет поверил я,

Что от всех болезней

Капель гадского короля

Не найти полезней.

И с тех пор горит во мне

Огонек той веры.

Капли гадского короля

Пейте, кавалеры!

Мягко кладет мне руку на затылок и вливает в рот содержимое ложечки, пока я отвлекаюсь на его колыбельную. На удивление это оказывается не горько и не мерзко. Фаминцын сует мне в руки, все еще одетые в новогодних лошадей, дымящуюся кружку и строго велит пить до дна и не высовываться из-под одеяла. — Я пока приготовлю тебе волшебный напиток, которому меня бабушка научила. Завтра будешь как новенький. Завтра... Значит ли это, что он планирует у меня остаться? Я совершенно бессовестно этому рад. — Почему ты приехал? — спрашиваю я его, когда он уже в дверях. — Ася говорила — у тебя здесь никого не осталось. Он застывает, сжимая дверной косяк, и молчит некоторое время. Когда я уже думаю, что спросил о чем-то неудобном, оглядывается на меня, прожигает взглядом и все же отвечает: — Кое-кто остался... И я снова принимаю на свой счет и кашляю счастьем. Очень хочется загуглить, что за капли гадского короля такие, чем меня накачали, но не нахожу в себе мужества снять эти варежки. Пока они на мне — он как будто держит мои ладони в своих и дарит мне свое тепло. Так и чувствую — он уедет в свою Москву, а его след в варежках останется со мной. И буду как дурак носить их даже летом, чтобы ощущать фантомные прикосновения. Я рассматриваю вязаные узоры и не сразу замечаю, что Фаминцын снова стоит в дверях и украдкой рассматривает меня. Сразу вспоминаю, кого он перед собой видит — бледное и опухшее сопливое нечто, вяло замечаю сам себе, что следовало бы хотя бы умыться, в идеале — побриться, причесаться, надеть футболку посвежее... И вообще — хватит себя жалеть, надо выползать из кровати и встречать гостя, как полагается. С тех пор как Ася съехала, отпала необходимость постоянно казаться сильнее, чем я есть на самом деле, я отвык делать то, что надо, а не то, что хочется. Но внезапно снова попадаю в прицел его глаз и обо всем забываю. — Тебе идет, — тихо говорит он и ласкает меня взглядом. — Стрижка твоя... Стал такой приличный мальчик. — А был неприличный? — Был бунтарь и неформал. — Ты меня с кем-то путаешь, — фыркаю я. — Ну как же — длинные волосы, драные джинсы, ботинки эти чуть ли не до колен, футболки с рок-группами. А уж на шарф твой разноцветный все разве что не дрочили. Да меня бы родители вздрючили даже за что-нибудь одно из этого. А в лицее завуч с порога бы отправила переодеваться. — Вот, значит, как оно все выглядело, да? — Меня душит смех пополам с кашлем. — А на самом деле все было не так, что ли? — На самом деле у нас просто не было денег ни на что другое. Носил то, что оставалось в шкафу с подросткового бунта. На стрижку тоже нужны были деньги, дешевле было ходить патлатым. А шарф Ася связала из каких-то старых носков и бог знает из чего еще. Вот что значит грамотное брендирование — имидж работает на тебя, а не ты на имидж. — Извини... Я не знал... — Фаминцын растерян и смущен. — А как же тогда... Мы же все время у вас тусовались. И ели у вас каждый день и... вообще... Надо было нас разогнать! — Ася очень переживала после смерти мамы. Винила себя. Была в депрессии. Это был очень трудный год. Я поэтому и в лицей ее перевел, чтобы она отвлекалась на новые картинки вокруг себя. Так что вы очень удачно вписались — новая квартира, новая школа, новые друзья, новые увлечения. Фаминцын проходит в комнату, садится ко мне на кровать и забирает мою руку в свои. И то, что между нами этот белый конь, на удивление волнительно. — Она никогда об этом не рассказывала. — Я сам об этом в первый раз рассказываю. — От чего умерла мама? — Ковид. Тогда от него все умирали. — А почему Ася винила себя? — Она первая заболела. Потом уже я и мама. Поэтому она так и психует сейчас из-за меня. Не осуждай ее. — Сколько тебе было? — Восемнадцать. Я на первый курс как раз поступил. — Мне восемнадцать сейчас. Ну... девятнадцать недавно исполнилось. Не представляю, как ты все это пережил... — Тетка предложила поменяться квартирами. У нас была большая трешка в центре, еще и с подземным гаражом. Кучу денег съедала. Мы сюда переехали. На деньги от обмена и жили. Стипендии и пособия даже на еду не хватало. — А потом? — Что? — Ты говоришь в прошедшем времени. Как будто сейчас все не так. — Ну... Потом у Аси внезапно появился отец. Но ты этот праздник уже не застал. — У вас разные отцы? — Одинаковые. Просто... я их разочаровал, и мне любви не досталось. — Чем? Чем ты можешь разочаровать? Ты же... идеальный! — Есть у меня один недостаток... — намекаю я. — Это твое достоинство, — невнятно бормочет он и краснеет. Он всегда краснеет, когда речь заходит о чувствах. — И оно мне нисколько не помогло. Отца выгнала очередная жена, и он вспомнил, что есть на свете женщина, которой он нужен. И купил ей сгоряча квартиру. Ася не была гордой и приняла подарок. — Я не знал, когда ехал сюда. Думал, что вы по-прежнему живете вместе. Очень удивился, когда она привезла меня в Пятнашку. Думал уже, что тебя не увижу. — А ты хотел меня видеть? Зачем? — Проверить надо было, — с вызовом вскидывает голову Фаминцын. Я боюсь спрашивать дальше. Ответ мне либо не понравится, либо... вызовет осложнения. Но Фаминцын смотрит на меня так, как будто ждет моей реакции. И я спрашиваю, хотя знаю, что пожалею: — И как? — Все еще люблю, — с каким-то затаенным отчаянием отвечает он. — Я уже сотни раз пожалел, что послушал тебя и уехал. Я думал, что у нас было взаимно. Признался тебе, а ты меня послал. И я не знаю, как мне теперь вернуться обратно. — Ты был несовершеннолетним! — А что, несовершеннолетним нельзя любить? — Несовершеннолетних нельзя любить. Тебе нужно было учиться, а ты зациклился на мне и не думал о своем будущем. — Мое будущее расписано чуть ли не по минутам. И не мной. Это ты считаешь будущим? Нахуй такое будущее, в котором нет любви! — вдруг рявкает он, вскакивает и выбегает в кухню. А я почему-то чувствую себя виноватым. Он ведь прав, это было взаимно. Встаю и снимаю с себя коней. Как броню снимаю. Кажется, настала пора обнажить свои чувства. Он же своих не боится, так чего же я устанавливаю какие-то преграды между нами. Другого шанса не будет, когда-нибудь ему надоест за мной бегать. Захожу на кухню как можно тише, но он все равно оглядывается. Оглядывается и ничего не говорит. Ну точно, обиделся. Что-то колдует на плите, наверное, обещанный настой от бабушки. Подхожу и решительно обнимаю его, прижимаюсь щекой к спине, и боже ж мой, как же мне страшно! Это мой ответ, и назад пути нет. — Петь, — зову я его, потому что он так и застыл в моих руках в каком-то ступоре. — Я скучал... Оборачивается стремительно, заехав мне локтем куда-то по шее, но даже не замечает этого, потому что в глазах плещется ТАКОЕ... — Правда? — с надеждой спрашивает он, и я лишь киваю в ответ, чувствуя приближающийся приступ кашля. — И если бы я не приехал, конечно же, ничего бы мне не сказал, так? Я снова киваю, потом, подумав, мотаю головой отрицательно, никто не знает, в каком направлении нужно махать головой в ответ на вопрос с отрицанием. Тут кашель все же догоняет меня и скрючивает, вырываясь наружу. — Отшлепать бы тебя, да больно уж ты хиленький, — вздыхает Фаминцын. — Ты хотел сказать — миленький? — выкашливаю я. — И это тоже. Русь... — Он ловит меня, когда я уже почти влетаю в стенку. — Иди-ка ты лучше обратно в кроватку. Я скоро закончу. — Не называй меня так, — ворчу я. — Почему? — Чувствую себя великим и державным. И скрепным. — Хм... Тогда получается, что ты все время просишь меня петь? — Ну так... Я люблю, когда ты поешь. Жалко, что Ася забрала гитару. Тут нас прерывает шипение и плеск с плиты, поскольку мы, занятые друг другом, совсем забили на... А кстати, на что мы забили? Пока Фаминцын борется с последствиями взрыва, я пытаюсь заглянуть ему через плечо, но понимаю, что миссия невыполнима, этот вчерашний ботаник накачал себе такие плечи, Алеша Попович из мультика бы обзавидовался. Изгнанный все-таки из кухни, укладываюсь обратно в кровать и пытаюсь не думать, что я только что натворил, но варианты, как нам жить через полстраны, все равно роятся в голове, поднимают руку, желают высказаться и поспорить друг с другом. Пытаясь отвлечься, читаю интересные истории про датского короля, который после лечения известными каплями самостоятельно решил демографическую проблему в своем государстве. — А говорил — от всех болезней, — упрекаю я вернувшегося с кухни Фаминцына. — А король этот, оказывается, потенцией своей озабочен был. — Я, кстати, тоже на этот эффект рассчитывал, видишь, сработало. Пей уже, — ворчит он в ответ и сует мне кружку с целебным напитком. Своим забитым носом чувствую что-то очень теплое и новогоднее. — Из чего твое зелье? Пахнет вроде корицей. — Чем оно только не пахнет. Это глинтвейн, но лечебный — с лимоном, медом, шиповником и специями. Ну и капли гадского короля, конечно. Твоя задача на сегодня — лежать и потеть изо всех сил. — Не знал, что лежание на кровати — такое изнуряющее занятие, что аж до седьмого пота может довести, — ерничаю я по привычке. Но Фаминцын лишь хитро прищуривается и кивает на кружку. И он, как всегда, оказывается прав. Через полчаса просмотра модных сериалов мою футболку и штаны можно выжимать, с меня течет, как в сауне. И выбраться из обмотавшего меня одеяла не представляется возможным, потому что рука Фаминцына бдит на страже и даже щели не позволяет образоваться, чтобы остудить хоть немного эту печку. Наконец организму надоедает сопротивляться, и меня клонит в сон. Я задремываю на плече у лежащего рядом Фаминцына, только прошу напоследок: — Спой про гадского короля... А спел он или нет — уже не успеваю услышать. Просыпаюсь среди ночи, как принцесса, — от поцелуя. Сначала было пугаюсь, но быстро вспоминаю, что у меня теперь есть Фаминцын. И успокаиваюсь. А, нет, не совсем. — Не целуй... — шиплю я ему. — Заразишься... Даже в темноте чувствую, как он улыбается. — Поздно. Я уже пять лет болею тобой. Это не лечится.