My eternity

Шум за кулисами напоминал разворошенный улей: крики распорядителей, треск радиостанций, отрывистые аккорды проверяемых инструментов. Но в этой маленькой, безупречно чистой гримёрке под вывеской «HWANG HYUNJIN» царила гробовая тишина. Воздух был густым от напряжения и запаха дорогого парфюма, смешанного с ароматом свеженанесенного воска для пола. Ли Феликс стоял посреди комнаты, сжимая ручки своего профессионального кейса так, что костяшки пальцев побелели. Его новенький бейдж «Личный визажист» давил на грудную клетку, словно сделан из свинца. Он мысленно повторял советы своего наставника: «Не смотри ему прямо в глаза слишком долго. Не задавай лишних вопросов. Делай свою работу и стань частью интерьера». Дверь открылась без стука. Хван Хёнджин вошел не как человек — как явление. Длинные ноги в идеально сидящих черных брюках покрывали расстояние от двери до кресла за три бесшумных шага. Он сбросил кожаную куртку на соседний диван, и она легла с едва слышным шелестом. В зеркале, огромном и обрамленном яркими лампочками, Феликс увидел его отражение: идеальные черты, бледную кожу под легкой усталостью, темные, почти черные глаза, которые бесстрастно скользнули по его фигуре, оценивая, вычисляя, классифицируя. — Новый? — Голос у Хёнджина был низким, бархатным, но в нем не было тепла. Как у диктора, объявляющего погоду. —Д-да. Ли Феликс. Очень п-приятно познакомиться, — язык едва повиновался. —Ваш предшественник решил, что мне идет фиолетовый дымчатый глаз на утреннее ток-шоу. Его карьера закончилась в ту же секунду. Надеюсь, у вас вкус лучше. У нас сорок минут. Феликс кивнул, подкатив свой стул на колесиках. Его первое осознанное действие — не взять кисть, а аккуратно расстелить на коленях Хёнджина мягкую салфетку из микрофибры. Мелкий жест, но профессиональный. Он почувствовал, как под тканью напряглись мышцы бедра артиста. Работа началась в тишине, нарушаемой только шепотом кистей по коже и тиканьем настенных часов. Феликс погрузился в процесс: тонирование, маскировка легких недосыпов под глазами, легкая коррекция скульптуры лица. Он работал интуитивно, стараясь не навязать образ, а выявить естественную красоту черт. Его движения были увереннее, чем голос. — Вы… не лезете с расспросами, — вдруг нарушил молчание Хёнджин, глядя прямо перед собой в зеркало, но видя, кажется, что-то далекое за своими отражением. —Мне кажется, тишина перед выступлением — это очень важно,— осторожно ответил Феликс, растушевывая кремовый хайлайтер по скулам. —Важно, — усмехнулся Хёнджин, и это была первая искра чего-то настоящего в его голосе. Феликс не знал, что ответить, поэтому просто кивнул, взяв палетку теней. Он выбрал теплые, землистые оттенки, которые должны были подчеркнуть глубину глаз, не делая образ агрессивным. Когда он попросил: «Посмотрите вверх, пожалуйста», их взгляды на секунду встретились в зеркале. И Феликс увидел не звезду, а просто усталого молодого человека, несущего неподъемную ношу. В конце, когда Феликс аккуратно зафиксировал макияж спреем, Хёнджин повернул голову из стороны в сторону, изучая результат. Его лицо оставалось невозмутимым. —Приемлемо, — произнес он наконец, вставая. — Ждите после шоу. Уберете. Когда он вышел, Феликс выдохнул. Его спина была мокрой от пота. Он посмотрел на свои инструменты, разложенные с хирургической точностью, и на пустое кресло перед зеркалом. «Приемлемо». От Хван Хёнджина это звучало почти как похвала.

***

Работа личным визажистом звезды такого уровня не была работой. Это было состоянием бытия. Феликс научился спать урывками в движущихся автомобилях, есть сэндвичи, не пачкая кистей, и понимать настроение Хёнджина по едва уловимому напряжению его плеч. Их гримёрка стала островком в океане хаоса. Здесь, за закрытой дверью, постепенно таял лед. Сначала разговоры были сугубо деловыми. —Сегодня нужен «образ уставшего бунтаря». Режиссер настаивает, — бросал Хёнджин, входя. —«Уставший» — это естественно, «бунтарь» — добавим контуром и текстурой для волос, — отвечал Феликс, уже зная, что имел в виду артист. Потом появились нейтральные темы: ужасная еда в отелях, идиотизм некоторых журналистов, погода в очередном городе. А однажды ночью, после изматывающего десятичасового концерта в Лондоне, когда Феликс снимал стойкий грим с лица Хёнджина, пропитанный потом и слезами фанаток, тот вдруг сказал, глядя в пустоту: —Знаешь, иногда мне кажется, что я — это вот это все, — он провел рукой по лицу, смазывая полосы тонального крема. — А что под ним — уже не важно. Даже для меня. Феликс замолк на секунду, затем продолжил движения спонжем, мягче, чем обычно. —Это просто краска, Хёнджин. Хорошая, профессиональная, но всего лишь краска. То, что под ней — оно всегда важнее. Хёнджин закрыл глаза, позволив Феликсу вытереть остатки туши с ресниц. С этого момента что-то сдвинулось. Феликс перестал быть просто «новым визажистом». Он стал Феликсом. Тот, кто не лез с диктофоном, не просил автограф для племянницы, не смотрел на него голодными глазами фаната. Тот, кто молча приносил чашку ромашкового чая, когда у Хёнджина болела голова после громких какофоний на стадионе. Тот, чьи легкие, уверенные прикосновения во время нанесения грима стали для Хёнджина якорем, возвращающим к реальности. Они говорили о книгах, которых оба не успевали читать, о музыке, которую Хёнджин слушал для души (оказывается, тихий джаз и старые французские шансоны), о мечтах. Хёнджин мечтал провести месяц в домике у моря, где его никто не узнает. Феликс — открыть свою маленькую студию, где он будет создавать красоту для обычных людей. В одну из таких бесед, летя над Атлантикой в затемненном салоне частного самолета, Хёнджин, укрытый пледом, спросил, глядя на спящего Феликса, прикорнувшего в кресле напротив с книгой на коленях: «Почему ты никогда не просишь ничего? Ни фото, ни рекомендации, ни доступа куда-то?» Феликс,не открывая глаз, улыбнулся. —У меня уже есть доступ. К самому главному. Хёнджин не ответил. Он просто смотрел на него, пока тот спал, и чувствовал, как в его строго охраняемой вселенной, состоящей из расписаний, контрактов и масок, появилась новая, тихая и очень прочная планета по имени Феликс.

***

В команду взяли новую ассистентку-визажистку, Мину. Её рекомендовало влиятельное агентство, и ее резюме сияло, как новенький автомобиль. Она была красива, стремительна, обладала безупречным вкусом и моментально вписалась в рабочий ритм. Сначала её присутствие казалось благом — она брала на себя рутину, готовила палитры, стерилизовала инструменты, предугадывая потребности Феликса. Но вскоре Феликс почувствовал одну странность. Её восхищение Хёнджином было слишком громким, слишком демонстративным. —О, Хёнджин-сси, этот цвет на вас просто божественно смотрится! — восклицала она, хлопая ресницами. —Вы вчера на шоу были нечеловечески хороши! Я пересмотрела запись пять раз! — говорила она, «случайно» касаясь его предплечья, передавая ему чашку кофе. Хёнджин, привыкший к подобному поведению фанатов, поначалу отмахивался с вежливой, но холодной улыбкой. Но Мина была настойчива. Она находила причины задержаться после всех, предлагала «обсудить детали нового образа» наедине, ее комплименты всё больше походили на комплименты женщине мужчине, а не ассистентки — звезде. Феликсу стало не по себе. Он ловил на себе её взгляды, когда работал с Хёнджином — взгляды, в которых читалась не профессиональная оценка, а ревнивая оценка соперника. Однажды он услышал, как она вполголоса говорит по телефону: «Да, я рядом с ним каждый день. Это просто вопрос времени». Интуиция, обостренная месяцами тонкого наблюдения за Хёнджином, закричала внутри него тревогой. Повод для полноценных подозрений появился через две недели. Они были на съемках клипа в заброшенном цехе. Мина, как обычно, суетилась вокруг. Когда Хёнджина вызвали на площадку, она «забыла» свой планшет на столике рядом с Феликсом. Экран был не заблокирован. Мелькнуло уведомление из мессенджера с именем «Hyunjin_TrueLove». Любопытство пересилило профессиональную этику. Феликс, оглянувшись, сделал пару свайпов. Он попал в альбомы. Ледяная волна прокатилась по его спине. Там были не официальные фото. Это были кадры, сделанные скрытой камерой: Хёнджин выходил из своего жилого комплекса в простой одежде и в кепке; Хёнджин кормил бездомных котят в переулке позади своего старого агентства (о чем знали единицы); Хёнджин в окне своей квартиры, смотрящий на город (снимок был явно сделан из здания напротив с огромным зумом). Были вырезки из его интервью с пометками, анализ его постов в соцсетях, скриншоты из частных (!) сторис, доступных только для близкого круга. Это была не просто фанатка. Это была сасен-фанатка уровня, о котором менеджеры Хёнджина рассказывали страшные истории по ночам. Феликс чувствовал, как его тошнит. Он поставил планшет на место, руки его дрожали. Он должен был сказать Хёнджину. Немедленно. Возможность представилась поздно вечером, когда Мина, к его удивлению, ушла раньше, сославшись на головную боль. Хёнджин сидел в полумраке гримёрки, снимая наклейки с пирсинга. —Хёнджин, — начал Феликс, и его голос прозвучал хрипло. — Нам нужно поговорить. Наедине. Это очень серьезно. Услышав тон, Хёнджин мгновенно насторожился. Он отложил салфетку. —Что случилось? —Это касается Мины. Феликс изложил все, что видел, опуская лишь свое вторжение в планшет, сказав, что случайно увидел уведомления, когда экран был активен. По мере его рассказа лицо Хёнджина становилось всё более каменным, безжизненным. Он знал об опасностях, но чтобы такая змея оказалась внутри команды, в его святая святых… — Ты уверен? — спросил он глухо. —Я видел фото из твоего окна, Хёнджин. Тот вид, который открывается только из твоей гостиной. Это не совпадение. Хёнджин закрыл глаза, провел ладонью по лицу, смазывая остатки грима. —Хорошо. Завтра утром, перед съемками, я вызову ее и охранника. Она будет уволена и переданна в руки полиции. У меня есть связи в отделе по киберпреступлениям. Спасибо, что сказал, Феликс. — Он открыл глаза, и в них горела усталая ярость. — Ты, как всегда, оказался на высоте. Они не знали, что Мина не ушла. Она заподозрила неладное, когда увидела, как Феликс смотрит на ее планшет. Она спряталась в соседней подсобке, дверь которой была приоткрыта на волосок, и слышала каждое слово. На следующее утро атмосфера в гримёрке висела тяжелым, грозовым покрывалом. Хёнджин пришел раньше всех. Он сидел в кресле, одетый в простой черный худи, и его поза, обычно расслабленная, сейчас была подобна сжатой пружине. Феликс молча готовил инструменты, стараясь не встречаться с ним взглядом. Он чувствовал вину, хотя был не виноват. Он принес в их кокон отраву. Мина вошла с обычной сияющей улыбкой. В руках у нее был поднос с двумя чашками дымящегося чая. —Доброе утро! Я приготовила имбирный чай, чтобы согреться, сегодня в павильоне ужасно холодно, — её голос звучал неестественно бодро. Она поставила одну чашку перед Хёнджином, другую — на стол Феликса. —Спасибо, Мина, — холодно сказал Хёнджин, не глядя на чай. — Прежде чем мы начнем, мне нужно с тобой кое-что обсудить. Он сделал паузу, глядя прямо на нее. Его взгляд был ледяным скальпелем. —Я знаю о твоём … хобби. О форуме «Hyunjin_TrueLove». О фотографиях моей квартиры. О слежке. Улыбка на лице Мины не дрогнула. Она просто замерла, как кукла. Потом медленно, очень медленно, она выпрямилась. —О чем вы? — ее голос стал тоньше. — Это какие-то шутки, Хёнджин-сси? —Брось, — отрезал он. — Полиция уже в курсе. Твоя работа здесь окончена. Собирай вещи и выходи. Охранник ждет тебя за дверью. Всё произошло за мгновение. Маска сладкой, услужливой девушки сползла, обнажив оскал одержимости и безумия. Её глаза, пристально смотревшие на Хёнджина, наполнились слезами ярости, а затем перебежали на Феликса. —Ты… — прошипела она. — Это ты. Ты всё испортил. Маленький, ничтожный визажист! Ты думал, что он твой? ТЫ ДУМАЛ, ЧТО МОЖЕШЬ ЗАБРАТЬ ЕГО У МЕНЯ? Она не кричала. Она изрыгала слова с такой концентрированной ненавистью, что воздух, казалось, закипел. — Мина, хватит! — резко встал Хёнджин, его голос властно прозвучал в маленькой комнате. Но она его не слышала. Её взгляд прилип к чашке с дымящимся чаем на столе Феликса. Чай был не просто горячим. Водогрейный котёл в углу только что закипел, и она налила из него. Почти кипяток. — Если я не могу его иметь… то и ты… НИКТО! — её крик был пронзительным, животным. Она схватила фарфоровую чашку за блюдце и, сделав широкий размах, выплеснула содержимое прямо в лицо Феликсу. Мир взорвался белой, ослепляющей, всепоглощающей болью. Феликс даже не успел вскрикнуть — только резко, инстинктивно втянул воздух, а затем его рот открылся в беззвучном стоне. Адский жгучый поток обрушился на правую сторону его лица, щеку, ухо, шею, залился под воротник хлопковой рубашки. Боль была настолько острой и тотальной, что на долю секунды он потерял зрение и слух, погрузившись в огненный вихрь агонии. — ФЕЛИКС! НЕТ! Голос Хёнджина прозвучал как из-под толстого слоя воды. Следующее, что почувствовал Феликс, — это сильный толчок, от которого Мина с визгом отлетела в сторону, врезаясь в стеллаж с косметикой, и град флаконов, палитр и банков обрушился на пол. А потом — руки. Крепкие, уверенные руки обхватили его за плечи, осторожно, но решительно опуская на пол, чтобы он не упал. — Не трогай! Не трогай лицо, понимаешь? Не трогай! — Хёнджин кричал, но его крик был полон невероятной, дикой нежности. Он одним движением сорвал с себя худи, оставаясь в одной майке, и накинул мягкую ткань на плечи Феликса, не касаясь обожженной кожи. Одной рукой он прижимал к своей груди трясущееся от шока и боли тело визажиста, другой набирал номер на своем телефоне, прижав его к уху плечом. — Медика! НЕМЕДЛЕННО в мою гримёрку! Ожог кипятком! И охрану! Держите эту суку! — его голос дрожал от ярости, но руки, обнимающие Феликса, были удивительно устойчивыми. Он смотрел на краснеющую, покрывающуюся уже белесыми пятнами кожу на щеке и шее Феликса, и его собственное лицо было искажено таким страданием, будто ожог получил он сам. — Всё будет хорошо, солнышко, всё будет хорошо, я с тобой, я здесь, держись, — он бормотал, прижимая губы к неповрежденным волосам Феликса, его собственные глаза были заполнены слезами, которые он даже не пытался скрыть. — Прости меня. Прости. Это я во всем виноват. Феликс не мог говорить. Он мог только хрипло дышать, зажмурившись от боли, и сжимать в своей руке мягкую ткань худи Хёнджина, как якорь спасения в этом море огня.

***

Последующие дни слились в болезненный туман: скорая помощь, ожоговый центр, диагноз — термический ожог второй степени правой щеки, уха и шеи. Боль, перевязки, холодящие гели, приглушенный свет палаты. Феликсу прописали сильные обезболивающие, но большая часть боли была внутри. Боль от предательства, от насилия, и тихая, гложущая мысль: его карьера визажиста, работа с публичными людьми, возможно, закончена. На третьи сутки, ближе к вечеру, когда Феликс дремал, дверь палаты беззвучно открылась. Он узнал шаги еще до того, как открыл глаза. Хёнджин стоял у его кровати. Он выглядел ужасно — бледный, с глубокими тенями под глазами, в простых джинсах и свитере, натянутом на бесформенную футболку. Он сбрил свои знаменитые длинные волосы почти налысо, что делало его уязвимым и очень молодым. В руках он сжимал огромный, нелепый букет из ромашек и подсолнухов. — Привет, — прошептал Хёнджин, его голос был хриплым от бессонницы. Феликс попытался улыбнуться, но движение мышц на правой стороне лица вызвало острую боль, и он только слабо дернул губами. —Ты… зачем? — прошепелявил он через боль. — Концерт в Осаке… — Отменен, — коротко сказал Хёнджин, ставя букет на тумбочку. — Всё на месяц. Все съемки, промо, всё. Феликс почувствовал, как у него сжимается горло. —Ты не должен… Это же твоя жизнь… —Моя жизнь, — перебил его Хёнджин, осторожно присаживаясь на край кровати, чтобы не потревожить, — чуть не лишилась единственного настоящего человека в ней. И виноват в этом я. Я допустил эту… эту тварь рядом. Я не защитил тебя. Он замолчал, его взгляд упал на белую повязку, скрывавшую половину лица Феликса. В его глазах стояла такая бездонная боль и вина, что Феликсу захотелось плакать. —Не говори так, — слабо произнес Феликс. — Ты не мог знать. —Я должен был знать! — голос Хёнджина сорвался, и он тут же закусил губу, сжав кулаки. — Я… Я так боялся, Феликс. Когда я увидел, как эта вода… — он не мог договорить, просто покачал головой. Он осторожно, как если бы Феликс был сделан из хрусталя, протянул руку и взял его левую ладонь, ту, что не была повреждена. Его пальцы, обычно такие уверенные и сильные, теперь дрожали. —Я отдал ее под суд. У нее уже было два условных срока за преследование других знаменитостей. Она сядет. Он замолчал, вдыхая воздух полной грудью, словно собираясь с силами для самого главного. —Феликс, пока ты был здесь… мой мир остановился. Я понял, что все эти концерты, эти аплодисменты, эти миллионы — всё это пыль. Если завтра всё это исчезнет, я выживу. Но если в моем мире больше не будет тебя… — он сжал его руку крепче. — Ты слышишь? Ты не «просто мой визажист». Ты — человек, который видел меня настоящего еще до того, как я сам себя таким увидел. Который своим спокойствием, своей добротой, своими… твоими чертовски талантливыми руками… построил для меня единственное безопасное место на земле. И я чуть не потерял его. Не потерял. Не потеряю. Слезы, наконец, покатились по щекам Феликса, смешиваясь с кремом на неповрежденной коже. Он не пытался их остановить. —Но я… я теперь… — он кивнул на повязку, и голос его сломался. — Шрам… лицо… —Что с лицом? — Хёнджин наклонился вперед, и его глаза горели с такой интенсивностью, что, казалось, освещали всю палату. — Ты думаешь, меня волнует какая-то отметина на коже? Феликс, я люблю не твою кожу. Я люблю тебя. Твою душу. Твою улыбку, даже если она сейчас болит. Твой смех. Твой взгляд. Я люблю тебя. Понимаешь? Я влюблен в тебя. Безнадежно, безвозвратно, навсегда. Он произнес это так просто, так искренне, словно объявлял не о величайшей тайне, способной разрушить его карьеру, а о самом естественном факте в мире — что солнце встает на востоке. Феликс замер. Боль, страх, неуверенность — всё отступило перед этими словами, растаяв, как иней под утренним солнцем. —Я… тоже, — выдохнул он, и это были самые честные слова в его жизни. — Я тоже тебя люблю, Хёнджин. Всегда. Хёнджин закрыл глаза, и его плечи содрогнулись от тихого рыдания облегчения. Затем он открыл их, улыбнулся своей знаменитой, ослепительной улыбкой, которая сейчас принадлежала только Феликсу, и осторожно, с невыразимой бережностью, как археолог, прикасающийся к бесценной находке, приложился губами ко лбу Феликса, подальше от повязок. — Тогда всё решено, — прошептал он. — Ты выздоравливаешь. А потом… потом у нас впереди целая жизнь. И знаешь что? —Что? — прошептал в ответ Феликс, впервые за три дня чувствуя, как внутри него расцветает тепло, сильнее любого ожога. —Для этой жизни тебе не понадобится ни капли грима. Потому что для меня ты уже совершенен. Со шрамами, без шрамов. Ты — мой Феликс. И я твой Хёнджин. Настоящий. Он устроился в кресле рядом с кроватью, не отпуская его руки. И в тихой, стерильной больничной палате, под мягким светом настольной лампы, где пахло лекарствами и ромашками, началась их новая, настоящая история. Без масок. Без ролей. Лицом к лицу. Сердцем к сердцу.