Чёрная вода

Циньсюань давно перестал считать дни. Утро больше не отличалось от вечера — всё измерялось холодом, голодом и тем, насколько сильно сегодня болят кости. Иногда он просыпался под мостом, иногда — в канаве у дороги, иногда вообще не помнил, где засыпал. Мир принимал его ровно настолько, чтобы не умереть сразу, и отказывался дать что-то большее. Смертная жизнь оказалась удивительно долгой. Он видел, как люди отворачиваются. Как морщатся, когда он проходит мимо. Как дети тянут родителей за рукава, а те ускоряют шаг. Его не били, его просто не замечали. И это было хуже. Иногда Циньсюань ловил себя на странной мысли: если бы Хэ Сюань убил его тогда — всё было бы проще. Он заслуживал смерти. За брата, за слепоту. За то, что до последнего не хотел верить.А вместо этого он жил. Гнил. Существовал. В ту ночь было особенно холодно. Ветер резал кожу, будто напоминая, что тело ещё здесь, ещё чувствует. Циньсюань сидел у воды долго, не решаясь, и смотрел, как чёрная поверхность едва заметно шевелится. Здесь погиб бог. Он знал это не из слухов — вода помнила. В ней было что-то тяжёлое, густое, словно тьма, растворённая в каждом движении волны. Циньсюань чувствовал это кожей, как чувствуют взгляд в темноте. — Прости… — прошептал он, сам не зная, кому. Он не молился, не просил спасти. Он просто шагнул вперёд и вода приняла его сразу. Холод ударил в грудь, заставил резко вдохнуть, но он не отступил. Сделал ещё шаг, и ещё. Когда вода дошла до шеи, тело наконец испугалось — пальцы судорожно дёрнулись, сердце ускорилось. Он заставил себя расслабиться. Позволил воде накрыть лицо. Мир стал тише. Шум ветра исчез. Остался только глухой гул — будто кто-то бил в огромный барабан где-то очень далеко. Циньсюань чувствовал, как тело тянет вниз, как одежда тяжелеет, как лёгкие начинают жечь. Странно, но боли почти не было. Только усталость. Вот и всё, — подумал он. Теперь правильно. Хэ Сюань в этот момент находился далеко. Он не думал о Циньсюане. По крайней мере, так он себе говорил. Он давно научился заглушать лишнее, прятать мысли туда, где они не мешают ненависти. Но иногда прошлое не спрашивает разрешения. Сначала было ощущение пустоты — резкой, неправильной. Будто кто-то вырвал кусок мира, к которому он давно привык, даже если ненавидел. Потом пришла тревога. Хэ Сюань резко остановился. Его пальцы сжались, ногти впились в ладонь. Вода — его вода — вздрогнула, пошла рябью, словно от удара сердца. Кто-то тонул. Нет. Он тонул. — …Циньсюань. Имя вырвалось само. Слишком легко. Хэ Сюань исчез и появился у берега почти одновременно. Ночь была густой, но он видел всё ясно — светлую фигуру под поверхностью, неподвижную, странно спокойную. Он не колебался. Чёрная вода сомкнулась вокруг него, холодная, знакомая, как старый шрам. Она тянула, удерживала, словно спрашивая: ты уверен? Хэ Сюань был зол. На воду. На себя. На того, кто посмел выбрать такой конец. Он схватил Циньсюаня резко, грубо, притянул к себе. Тело было обмякшим, не сопротивляющимся — и это напугало сильнее всего. — Нет, — сквозь зубы. — Рано. Он вырвался наверх, разрывая поверхность, таща его за собой, пока лёгкие не обожгло воздухом. На берегу Хэ Сюань упал на колени, вытащив Циньсюаня следом, и только тогда понял, насколько сильно дрожат его руки. Циньсюань не дышал. На одно короткое мгновение мир замер. А потом Хэ Сюань наклонился. Хэ Сюань опустился на колени рядом с ним слишком резко. Песок был холодным и мокрым, лип к ладоням, но он почти не чувствовал этого. Всё внимание сжалось в одну точку — неподвижная грудь, бледное лицо, губы с синеватым оттенком. Циньсюань не дышал. Хэ Сюань сжал его плечо, резко встряхнул — больше из злости, чем из надежды. — Эй, — коротко. — Не смей. Никакого ответа. В груди что-то неприятно сжалось, словно кто-то с силой сдавил сердце. Хэ Сюань выдохнул сквозь зубы, провёл рукой по чужому лицу, убирая мокрые пряди волос. Кожа была холодной. Слишком. Идиот. Он запрокинул Циньсюаню голову, зажал ему нос и наклонился. Это не было нежно. Это было резко, почти грубо, как всё, что Хэ Сюань делал в моменты, когда не хотел чувствовать. Он отстранился на долю секунды, глядя, поднимается ли грудь. Не поднималась. — Дыши, — процедил он. — Ты хотел умереть — так не сейчас. Он снова наклонился. Тепло его дыхания резко контрастировало с холодом воды. Губы коснулись чужих — и это было неправильно, неуместно, слишком близко. Хэ Сюань ненавидел это ощущение. Ненавидел, как пальцы сами собой сжимают ткань на груди Циньсюаня, будто он может удержать его здесь силой. Почему ты вообще здесь? Почему я вообще здесь? Тело под ним дёрнулось. Циньсюань резко вдохнул, закашлялся, выгибаясь, выталкивая воду, судорожно хватаясь за песок. Его трясло так, будто холод пробрался внутрь костей. Хэ Сюань тут же отстранился, поднялся на колени, сжав кулаки. Он успел, и это злило. Циньсюань кашлял долго, хрипло, до слёз. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух был слишком тяжёлым. Когда он наконец смог поднять голову, взгляд был мутным, потерянным. — …Хэ… Сюань? Имя прозвучало тихо, испуганно. Хэ Сюань отвернулся. — Не льсти себе, — холодно сказал он. — Я не собирался тебя спасать. Циньсюань попытался что-то сказать, но новый приступ кашля согнул его пополам. Хэ Сюань выругался сквозь зубы и резко набросил на него свой плащ. — Сиди, — приказал он. — И не вздумай снова падать. Он поднялся, отошёл на несколько шагов, будто ему нужно было пространство, воздух. Его пальцы дрожали — мелко, раздражающе. Хэ Сюань сжал их, спрятал в рукава. Спокойно. Это ничего не значит. Он просто не дал ему умереть здесь. Только и всего. Огонь появился быстро. Слишком быстро для обычного смертного — но Циньсюань был слишком слаб, чтобы обратить на это внимание. Костёр трещал, отбрасывая тёплый свет, от которого хотелось плакать. Циньсюань сидел, съёжившись, смотрел на огонь и дышал — неглубоко, осторожно, будто боялся, что воздух снова исчезнет. — Почему… — начал он, но замолчал. Хэ Сюань сел напротив, глядя в пламя. — Почему ты полез в воду? — спросил он вместо него. Циньсюань опустил взгляд. — Потому что ты должен был меня убить. Хэ Сюань усмехнулся — коротко, без радости. — Ты слишком много о себе думаешь. — Нет, — тихо. — Я просто… не имею права жить. Пламя треснуло громче. — Ши Уду сделал выбор, — сказал Хэ Сюань. Его голос был ровным, почти спокойным. — Он знал, чем платит. Циньсюань сжал ткань плаща. — Я знаю. — Пауза. — Я не прошу вернуть прошлое. Я просто… хотел, чтобы всё закончилось правильно. Хэ Сюань повернулся к нему, взгляд тёмный, тяжёлый. — Правильно? — переспросил он. — Ты думаешь, смерть всё исправит? Циньсюань не ответил. Тишина растянулась между ними, густая, тяжёлая. Над костром медленно поднимались искры, а над ними — холодные звёзды, равнодушные к чужим жизням. Циньсюань вдруг поднялся, неловко, будто тело ещё не слушалось, и опустился на колени перед Хэ Сюанем. Лоб почти коснулся земли. — Прости меня, — прошептал он. — За всё. За брата. За слепоту. За то, что я всё ещё здесь. Он потянулся вперёд и обнял его — неловко, отчаянно, как человек, который боится, что его снова оттолкнут. Хэ Сюань не ответил. Он сидел неподвижно, позволяя этому случиться, не делая ни шага навстречу. Его лицо оставалось холодным, голос — ровным, когда он наконец заговорил: — Я спас тебя не из жалости. — Я спас тебя, чтобы ты прожил эту жизнь до конца. Циньсюань вздрогнул. — И мучился, — добавил Хэ Сюань тихо. Но звёзды над ними молчали. И чёрная вода сегодня больше никого не забрала.