Праздник к нам приходит

Аластору не нравится, когда что-то меняется. Будь его воля, он бы закатал этот мир в металлическую банку и жил внутри, пока та не покроется ржавчиной. И даже тогда не стал бы съезжать — ржавчину можно списать на возраст, а саму банку рассматривать как раритет: трогать нельзя, выбрасывать жалко, но жить внутри — вполне. Он живёт в этом доме достаточно давно, чтобы различать скрипы лестницы по времени суток, знать, какие трубы ноют перед дождём, и помнить энное количество соседей, которые когда-то жили этажом выше, а потом исчезали — иногда тихо и без следа, а иногда чуть громче, хлопая дверьми и топая по лестнице. Дом к этому привык. Квартир здесь всего три. Аластор хорошо знает женщину с первого этажа: она никогда не забирает почту вовремя. Письма скапливаются, желтеют, начинают пахнуть чужими руками и ожиданием. В итоге Аластору приходится складывать их ей под дверь — аккуратной стопкой, как напоминание о том, что даже забытое всё равно возвращается. Она его сторонится. Не шарахается — именно сторонится, как обходят лужу, в которой что-то слишком тёмное для простой воды. Она пишет ему записки цветными карандашами и оставляет их на лестнице — не под дверью, ниже, на ступенях, будто боится подойти ближе. Буквы неровные, детские, нажим рваный. В них она говорит, что ангелы шепчут ей странное. Что они уверены: Аластор — шаман или колдун. Что он управляет тенями. Что тени приходят к ней по ночам, встают у кровати и дышат. Иногда она приносит ему домашние пироги и ставит их под дверь, аккуратно, как для больных. К ним всегда приложены молитвы — сложенные вчетверо листы, пахнущие мукой, потом и страхом. Слова там сбиваются, перепрыгивают, но смысл один: защити, не смотри, возьми и уйми. Аластор никогда не принимает эти подношения. Он не трогает пироги, не читает молитвы. Просто молча относит всё обратно и ставит под её дверь — туда же, где желтеют письма, которые она не забирает. Туда, где уже лежит слишком много чужого ожидания, чтобы добавлять ещё. Аластор не верит в её богов. У него есть свои — старые, упрямые, такие, о которых не говорят вслух и не объясняют лишний раз. Он предпочитает держать их при себе, как держат нож в сапоге: не для угроз, а на случай, если мир снова поползёт не туда. В квартире у него стоит алтарь. Ничего показного — собранный из того, что оказалось под рукой, но выверенный до последней мелочи. Для них он готовит отдельную порцию. Он приносит жертвы без истерик, как рутину, которую не обсуждают и не пропускают. Возможно, соседка снизу сделала ему невероятную услугу. Никто ей не верит, когда она говорит, что в квартире сверху кто-то надрывно кричит. Она называет это демонами — и потому её слова растворяются, не доходя до ушей. Полиция бросает сочувственные взгляды на Аластора, и ему это подходит. Пусть так. Иногда самое надёжное укрытие — это чужое безумие, в которое никто не хочет вглядываться. — Утречка! Рано вы сегодня. Аластор вздрагивает. Ключ застрял в скважине, как назло. Он прокручивал его с усилием, медленно, будто взламывал собственную квартиру. Внутри что-то хрустело, дверь приходилось прижимать коленом — унизительно и неловко. Аластор машинально прикидывал, что обойдётся дороже — замок или вся эта чёртова дверь целиком, но мысль не успела оформиться. — И вам… доброго утра. Он улыбается и поворачивает голову, не прекращая попыток открыть эту грёбаную дверь. Всё выходит дёргано, рвано, как будто и дверь, и утро сговорились против него. — Вы уже с работы или только собираетесь? На эту бестактность Аластор улыбается шире. Сосед сверху — чересчур любопытный. Переехал недавно и своим топотом срывает всю тишину, словно проверяет, жив ли кто-нибудь внизу. Он слишком дёрганый, и это кажется забавным. Постоянно караулит курьеров, забирает свои письма прямо из рук, нередко сгребает и чужие, а потом топчется перед дверью, не зная, как вернуть их обратно. — На работу. Конечно. Аластор врёт. Этому мальчишке необязательно знать всё. Знание тянет за собой вопросы, а вопросы — подозрения. Ему не нужно знать, что ночь Аластор провёл не здесь; что алтарь ломится от свежего мяса; что богам после пиршества остаётся пустая, выпотрошенная оболочка; что эту оболочку пришлось прятать в лесу до рассвета — торопливо, между деревьями, пока мир ещё делал вид, что спит. — Я тоже! Кстати… Вокс. Я Вокс. А Вы…? Аластор наконец поворачивается к нему всем телом и хмыкает. На конвертах, которые он видел раньше, значилось другое имя. Винсент. — Аластор. И теперь уже не отвертеться. Приходится спускаться вместе с парнишкой — по лестнице, на первый этаж. Потом вместе выйти из дома. Потом идти рядом до остановки, ловя краем уха болтовню, чувствовать чужое присутствие слишком близко. Потом стоять вместе, ждать автобус, делая вид, что это нормально. А потом — вежливо соврать, что ему на другом. Аластор возвращается к себе домой, почти доламывает дверь и только тогда позволяет себе расслабиться. Замок сдаётся с противным хрустом, будто из вредности. Мама говорила, что Рождество — семейный праздник, что в этот день никто не должен чувствовать себя одиноким, что в каждом доме обязана стоять большая ёлка. Мамы давно нет. Аластор проводит Рождество почти всегда один. Он не видит в этом проблемы — одиночество давно не ощущается как пустота, скорее как привычный температурный режим. Но ёлку он всё равно наряжает. Старыми стеклянными игрушками — тонкими, хрупкими, пережившими больше зим, чем следовало. Он законсервировал их вместе с собой, как доказательство того, что что-то всё же уцелело. Ёлка стоит в квартире до сих пор. Аластор думает, что дотерпит до второго января, а потом вытащит её на свалку, не оглядываясь. Новый год не имеет для него никакого священного значения. Он просто надеется, что боги окажутся такими же неприхотливыми, как раньше, и не начнут требовать большего. Аластор тратит день на уборку. Медленно, без спешки, будто отрабатывает ритуал. Перебирает старые альбомы — не из ностальгии, а чтобы убедиться, что прошлое всё ещё лежит там, где ему положено. Стирает с полок пыль, полирует деревянный пол воском, пока руки не начинают пахнуть деревом и чем-то тёплым, мёртвым. Он думает, что Новый год всё-таки лучше встречать с полным желудком. Мысль простая, почти человеческая. Значит, стоит приготовить ужин. Он тщательно моет продукты, дольше, чем нужно, нарезает морковь, лук, картошку мелкими, одинаковыми кубиками и закидывает всё в кастрюлю. Овощи падают глухо. Аластор бросает короткий взгляд на алтарь. Мясо ещё не начало гнить — цвет держится, запах терпимый. Значит, ужин можно не делить. Пока. Он почти заканчивает с готовкой, когда снизу раздаётся хлопок входной двери. Звук слишком громкий, неправильный — такой, от которого дрожат стены. Потом — торопливые шаги вверх по лестнице. Новый сосед почти бежит, сбивается с ритма, не попадает в ступени. И ещё один хлопок — уже в квартиру. На этот раз ближе. Аластор накрывает на стол, и в тот же момент весь дом прошибает громкая трель звонка. Есть у них такая особенность: если гости пришли к кому-то одному, об этом узнают все. Звонок не столько зовёт, сколько объявляет — навязчиво, без права не услышать. Снова хлопает дверь сверху. Снова торопливый топот по лестнице — сбивчивый, рваный. Почти бег. Потом — ругань внизу, в коридоре первого этажа: голоса накладываются друг на друга, срываются, цепляются. И снова шаги наверх, но теперь их двое: одни — быстрые, нервные, будто кто-то всё время спотыкается о собственные мысли; другие — тяжёлые, глухие, с лишним весом в каждом ударе. Лестница скрипит под ними по-разному, не в такт. Дверь сверху захлопывается, и тишина падает резко, почти с наслаждением. Аластор зажигает свечи. Пламя встаёт неровно, дрожит, но не гаснет. Он медленно ковыряется ложкой в супе, ест без спешки и думает, что в новый год входит без долгов. Он успел всё, что планировал. Ничего не тянет за рукав, не требует, не напоминает о себе. Можно спать спокойно. Сверху доносится разговор на повышенных тонах. Слова не различить, но интонации режут слух. Аластор вздыхает — тихо, устало. Он идёт мыть посуду, включает воду погромче и надеется, что она заглушит этот шум. Ему хочется войти в новый год выспавшимся. Без мигрени. Без лишних голосов в голове. Аластор сидит в гостиной и смотрит на часы — почти двенадцать. Час назад сверху что-то, судя по звуку, грузное и тяжёлое с глухим стуком рухнуло на пол. Сейчас это что-то ползает, шкребёт ногтями и орёт. Ну, орало какое-то время назад — теперь слышны только хрипы и протяжные стоны. Аластор поднимает голову к потолку и криво хмыкает. Так долго мусолить человека перед смертью… м-да. Явно дилетант, возможно, любитель. Руки не поставлены. Он ещё какое-то время сидит, не шевелясь, просто слушает, как звук медленно деградирует — ломается, теряет форму, расползается. Аластор думает, что как Новый год встретишь — так его и проживёшь. Думает, что парниша… Вокс?.. Винсент? Какая разница. И так было видно: нервный, дёрганый, почту свою охранял, будто там не конверты, а кислород. Чуть ли не зубами выгрызал из чужих рук. Долги, конечно. А с долгами в Новый год входить — плохая примета. Аластор как можно тише прикрывает дверь своей квартиры. Почти удаётся — если не считать ключей, которые противно звякают в кармане, будто специально напоминают о себе. Боже правый! Сердце у него ухает куда-то вниз, почти в пятки. Он испугался, на долю секунды потеряв лицо. Потому что эта какофония сверху привлекла внимание не только его. В начале лестницы стоит соседка снизу: с подносом, с домашним печеньем, с этим своим взглядом — настороженным и слишком внимательным. Сердце всё ещё колотится в горле, кожа помнит удар неожиданности, но Аластор быстро собирается. Лицо возвращается на место, плечи — тоже. Он просто кивает — аккуратно, вежливо, будто ничего не произошло. Будто дом не дышит чужими звуками. Будто всё так и должно быть. — Мне передать ему печенье? — Да, пожалуйста. Она кивает ещё раз — быстро, нервно, будто боится передумать. Ставит поднос прямо на лестницу, не дожидаясь, пока Аластор возьмёт, и почти сразу исчезает за своей дверью. Замок щёлкает громче, чем нужно. Дом снова сглатывает тишину. Аластор поднимает поднос. Тёплый. Пахнет сахаром и чем-то слишком домашним, неуместным. Удачно, однако, вышло. В конце концов, идти в гости с пустыми руками — дурной тон. Особенно если хозяева тебя не звали. Он поднимается наверх. У двери соседа Аластор стучит. Дерево под костяшками глухо отзывается. На секунду за дверью разливается мёртвая тишина — такая плотная, что кажется: сейчас треснет. Потом — крик. Резкий, сорванный, почти отчаянный, будто изнутри вырвали воздух. Следом — возня: что-то тяжёлое сдвигают, что-то цепляется, кто-то падает или спотыкается. И наконец — торопливый топот, беспорядочный, нервный, слишком быстрый для человека, у которого всё под контролем. — О, Аластор… Уже так поздно… Вы чего-то хотели? — Винсент не распахивает дверь полностью, но и этого достаточно, чтобы врезаться в его взгляд: острый, безумный, потное лицо и волосы в беспорядке, как будто только что вынырнул из кошмара. — С Новым годом, Вокс, — говорит Аластор всё тем же вежливым, почти бытовым тоном. — Год, знаете ли, лучше начинать без лишней суеты. Он чуть наклоняет голову, взгляд скользит мимо Винсента — вглубь квартиры, туда, где тянется запах железа и страха. — И… раз уж у вас там сейчас всё в процессе, я могу помочь. Прямо сейчас. Дом, знаете ли, старый, стены слышат. А вы, простите, шумите так, будто убиваете впервые. Улыбка остаётся, ровная и неприятно спокойная. — Это не упрёк. Просто предложение. В Новый год особенно важно, чтобы всё было сделано аккуратно. И быстро. Винсент колеблется. Аластор видит, как у него бегают разноцветные глаза — рваными рывками, без фокуса, как они цепляются то за лицо Аластора, то за поднос с печеньем, будто пытаются нащупать реальность и не находят. Аластор нисколько не жалеет, что предложил помощь. В груди лениво шевелится предвкушение: это обещает быть занятным. Винсент всё-таки отступает в сторону, пускает его внутрь. Аластор аж коротко присвистывает. На полу бьётся тело. Судорожно, неровно, как выброшенная на берег рыба. Видно сразу: Винсент сорвался. Нос сломан, лицо распухло, кровь размазана по щеке и виску; голова разбита так, будто её приложили о пол без счёта. На шее — следы пальцев, неуверенные, смазанные. Он явно пытался душить. И так же явно — не довёл до конца. — Ты не знаешь, как правильно, или ты боишься убить человека? Винсент на это только кивает. Мелко. Дёргано. Как будто голова у него на плохо закрученном болте. Аластору хочется рассмеяться — сцена слишком нелепая, слишком человеческая, но он сдерживается. Смех тут был бы лишним, даже невежливым. Он просто опускается на колени рядом с несчастным и заканчивает дело своими руками. С нужным нажимом, с правильным углом. Тело сопротивляется недолго — сначала рывками, потом всё слабее, пока не становится тяжёлым, окончательно бесполезным. Интересно наблюдать за чужой реакцией. За тем, как меняется дыхание, взгляд, цвет лица. Возможно, Аластору стоило бы развлекать себя подобным чаще. Но сейчас лицо его дорогого соседа начинает уходить в неприятный зеленоватый оттенок, и Аластор, из лучших побуждений, зовёт его к себе. Не стоит портить вечер. В конце концов, сегодня Новый год. А у него дома до сих пор томится ёлка с Рождества. Аластор вдруг вспоминает про печенье от соседки. Уже в своей квартире он наливает новому знакомому виски. Первое время они сидят молча. Тишина не давит. Постепенно Винсент оттаивает: откидывается на спинку стула, начинает отвечать словами, а не кивками, перестаёт смотреть в одну точку. Он даже чем-то делится, неловко шутит. И Аластор с лёгким удивлением ловит себя на том, что смеётся — не из вежливости, а по-настоящему. Он думает о трупе. О том, как завтра они будут с ним возиться. О том, что есть вещи, которые физически невозможно успеть сделать до Нового года. В этом, впрочем, нет проблемы. Главное — войти в новый год не с пустотой, а с чем-то тёплым под рёбрами.