chapstick challenge.

      Новогодние праздники наступили неожиданно быстро — словно вихрь, они ворвались в жизнь Ландо, не дав ему даже перевести дух. Он едва успел осознать, как пронеслись один за другим: насыщенные гоночные уик‑энды, шумная пьяная тусовка в Абу‑Даби, торжественная церемония награждения в Ташкенте и, наконец, долгожданные спокойные деньки на его роскошной вилле в Монако.       Честно говоря…       Он уже чувствовал невероятную усталость. Нет, даже не просто усталость — он был совершенно измотан. Заёбан. Причем конкретно так. Каждая клеточка тела кричала о необходимости отдыха. Дом давно украшен: гирлянды переливаются разноцветными огнями, ёлка сияет, словно миниатюрная галактика, а под ней аккуратно расставлены подарки. Все презенты уже вручены тем, кому предназначались, — ни один человек из списка не остался без внимания. Торжественный ужин прошёл с подобающей роскошью: изысканные блюда, выдержанные вина, приглушённый свет и приятная музыка. Теперь же наступили тихие, почти медитативные деньки, наполненные ожиданием очередных этапов Гран‑при.       Его друг Макс, обычно спасавший от любой хандры, на этот раз не помогал. Все игры и развлечения, которые предлагал Фьютрелл, казались до боли посредственными. Да, люди по‑прежнему жаждали увидеть Ландо — сделать селфи, записать короткие клипы с его заразительным смехом или забавными реакциями. Они ловили каждый его жест, каждую улыбку, стремясь запечатлеть «звезду» в непринуждённой обстановке. Но всё это… было невыносимо скучно. Однообразно. Предсказуемо.       Дни тянулись монотонной чередой: утренний кофе на террасе, бесцельные прогулки по саду, попытки читать книги, которые тут же откладывались в сторону. Ландо ловил себя на мысли, что даже любимые занятия — от просмотра старых гоночных записей до экспериментов с новыми рецептами — не приносили прежнего удовольствия. Всё казалось пресным, лишённым искры, будто мир внезапно потерял краски.       И всё же… Где‑то на периферии сознания теплилась надежда, что скоро произойдёт что‑то, способное разорвать эту вялую рутину. Что‑то неожиданное. Что‑то, что вернёт вкус к жизни. До определённого момента оставалось совсем немного.       Это случилось буквально через пару дней — словно внезапный разряд молнии в монотонной череде одинаковых утренних часов. Ландо только‑только успел выпить первую чашку кофе, когда его телефон яростно завибрировал, озарившись ярким экраном от очередного уведомления. Звук был назойливым, почти агрессивным — будто устройство пыталось привлечь внимание хозяина к чему‑то исключительно важному.       Он лениво потянулся к смартфону, привычно ожидая увидеть очередное сообщение от менеджера, спонсора или кого‑то из команды. Но, взглянув на имя отправителя, замер. Сердце вдруг сбилось с привычного ритма, зашлось в странном, непривычном биении — то ли от неожиданности, то ли от смутного предчувствия чего‑то значительного.       Это был Оскар. Оскар Пиастри.       Сообщение оказалось коротким, но от этого не менее волнующим: Оскар сообщал, что ранним утром прилетел в Монте‑Карло и планирует пробыть здесь всего пару дней. В тексте не было ни лишних слов, ни пространных объяснений — лишь лаконичное уведомление, будто брошенный камешек, от которого по глади рутины тут же разбежались круги волнения.       Ландо перечитал сообщение несколько раз, словно пытаясь уловить скрытый подтекст между строками. Почему именно сейчас? Почему именно сюда? Вопросы роились в голове, но ответов пока не было. Зато внутри разрасталось странное, почти забытое ощущение — предвкушение чего‑то нового, того самого, чего так не хватало в последние дни.       Он отложил телефон, но взгляд ещё долго оставался прикованным к экрану, где по‑прежнему светилось имя Оскара. Что‑то подсказывало: эти несколько дней в Монте‑Карло могут оказаться совсем не такими, как все предыдущие.

⟣ ⟡ ⟢

      Они встречаются тем же днём — словно по волшебному щелчку, без долгих приготовлений и церемоний. Оскар приезжает на виллу Норриса буквально с пустыми руками. В карманах его тёмного пальто — лишь необходимый минимум: кожаный бумажник, ключи от арендованного автомобиля да смартфон, безмолвно лежащий в глубине кармана. Ни подарков, ни сувениров, ни даже намёка на формальность. Всё просто, по‑дружески.       Ландо, едва увидев гостя на пороге, не раздумывая тянет его вглубь дома — прямиком в своё сокровенное пространство, в стримерскую комнату. Это место — его крепость, его творческая лаборатория, где рождаются трансляции, звучат комментарии к гонкам и рождаются самые безумные идеи.       — У тебя тут… уютно, — раздаётся тихое, чуть хрипловатое замечание Оскара. Голос звучит приглушённо, словно он всё ещё не до конца привык к новой обстановке.       Шагнув через порог, он тут же спотыкается о пустую банку из‑под энергетика, едва не теряя равновесие. Замирает посреди комнаты, медленно осматриваясь. Его взгляд скользит по причудливому интерьеру: по полкам шкафа, где в идеальном порядке выстроились гоночные шлемы — каждый со своей историей, своим победным прошлым, по коллекции пустых банок из‑под «Монстра», превратившейся в своеобразный арт‑объект — молчаливое свидетельство бессонных стримерских ночей, по стенам, украшенным постерами любимых команд и автографами легенд автоспорта. Наконец, его внимание приковывает рабочее место британца — массивный стол с тройным монитором, эргономичное кресло, россыпь наушников и микрофонов, стопками дисков и распечаток с тактиками гонок.       — Ой, располагайся, чувак, у меня тут слегка художественный беспорядок, — торопливо произносит Ландо, нервно ероша короткие кудри на затылке. Движением ноги он отпихивает злополучную банку подальше, пытаясь скрыть лёгкое смущение. — Ну, то есть… вообще‑то тут всегда так. Но ты не обращай внимания, садись куда хочешь.       Он делает широкий жест рукой, будто пытаясь разом охватить всё пространство комнаты, а потом, словно вспомнив что‑то важное, бросается к мини‑бару.       — Кофе? Чай? Или, может, тоже «Монстра»? У меня ещё пара банок осталась… — оборачивается он через плечо, пытаясь поймать взгляд Оскара и понять, какое впечатление произвела его импровизированная студия.       — Спасибо, но я откажусь, — вежливо отвечает Оскар, одаривая Ландо тёплой, благодарной улыбкой в ответ на его гостеприимство. Он плавно опускается в предложенное кресло, внимательно осматриваясь по сторонам.       Почти сразу его цепкий взгляд подмечает любопытную деталь: кресло отрегулировано немного выше, чем то, на котором обычно сидит Норрис. Из‑за этого Оскар кажется ещё более статным и высоким — словно невольно подчёркивается разница в их комплекции. Он едва заметно усмехается про себя, но не произносит это вслух.       Ландо, тем временем, суетливо перемещается по комнате, включая оборудование. Его движения выдают лёгкое волнение — то ли от неожиданного визита, то ли от предвкушения предстоящего стрима.       — Блять, зрители не поверят, что австралийский мальчик сидит у меня дома, — едва слышно шепчет он себе под нос, запуская компьютер. Техника оживает с тихим, почти хищным гудением — вентиляторы начинают вращаться, мониторы загораются мягким светом, а клавиатура подсвечивается приглушённым синим сиянием. Ландо быстро щёлкает мышью, открывая нужные программы и проверяя настройки трансляции. Он оборачивается к Оскару, в глазах — искра азарта:       — Ты не против постримить вместе со мной? Ничего сверхъестественного, честно. Просто будешь читать иногда чат и отвечать на нудные вопросы, пока я буду гонять. Ну, знаешь… чтобы не было так одиноко пялиться в экран.       Оскар на мгновение задумывается, скользит взглядом по оборудованию, затем снова смотрит на Ландо. В его глазах читается лёгкая ирония, но в целом он явно не против.       — Идёт, — коротко, но уверенно отвечает он, слегка наклоняя голову. — Только предупреди, если я вдруг скажу что‑то не то. Не хочу случайно испортить тебе стрим.       Ландо радостно хлопает в ладоши и тут же начинает настраивать камеру, попутно комментируя:       — Да брось, всё будет круто! Зрители обомлеют, когда увидят тебя. Может, даже донаты посыплются градом… Ну что, готов войти в историю?       Он подмигивает, а Оскар лишь усмехается в ответ, устраиваясь поудобнее в кресле и готовясь к неожиданно свалившемуся на него онлайн‑приключению.       — Только можно попросить одну услугу? — тихо произносит Оскар, и его рука аккуратно, почти невесомо опускается на плечо Ландо. В голосе — непривычная для него мягкость, почти просьба, а не обычное уверенное высказывание.       — Что именно? — Ландо оборачивается, слегка приподняв брови. Он ещё не догадывается, какой именно сюрприз его ждёт.       — Настрой камеру так, чтобы была видна только моя шея. Пожалуйста, — произносит Пиастри, глядя прямо в глаза собеседнику. В его тоне ни тени шутки — только серьёзность и едва уловимая напряжённость.       Ландо застывает на мгновение, широко раскрыв глаза. Он ожидал чего угодно — просьбы приглушить свет, изменить ракурс, подвинуть микрофон, но не этого. Мысленно он перебирает возможные причины: может, Оскар не в настроении показывать лицо? Или это какой‑то розыгрыш? Но по выражению лица австралийца понятно — тот абсолютно серьёзен.       — Э‑э… Ладно, — наконец выдавливает из себя британец, пытаясь скрыть удивление. — Как скажешь.       Он поворачивается к оборудованию, быстро щёлкает мышью, открывает настройки OBS и начинает аккуратно корректировать положение камеры. Пальцы привычно бегают по клавиатуре, меняя масштаб и фокус. Ландо то и дело бросает короткие взгляды на Оскара, словно пытаясь прочесть в его лице хоть малейший намек на объяснение. Но австралиец сохраняет невозмутимость, лишь слегка наклоняет голову, позволяя лучше поймать нужный ракурс.       Через пару минут всё готово. Камера теперь захватывает лишь верхнюю часть груди и шею Оскара, оставляя лицо за кадром. Ландо ещё раз проверяет картинку на мониторе, убеждается, что всё выглядит ровно так, как просил гость, и глубоко вздыхает.       — Ну, вроде получилось, — говорит он, оборачиваясь. — Ты точно уверен? Зрители будут в шоке…       Оскар лишь молча кивает, и в его глазах мелькает что‑то неуловимое — то ли лёгкая усмешка, то ли тень задумчивости. Не имея больше аргументов и понимая, что настаивать бессмысленно, Ландо наконец запускает трансляцию. Экран мигает, появляется знакомое приветствие, а в чате тут же начинают сыпаться сообщения. Британец делает глубокий вдох, улыбается в камеру (хотя знает, что Оскар остаётся невидимым) и произносит:       — Йоу! Сегодня у меня неожиданный гость… Ну, точнее, его почти не видно, но он здесь! Давайте начнём.       Они ведут трансляцию уже четвёртый час подряд. Ландо с азартом гоняет в различных гоночных симуляторах — то виртуозно проходит сложные повороты, то с грохотом врезается в стену, вызывая взрыв смеха в чате. Всё это время он внимательно вслушивается в тихие комментарии Оскара, который сидит рядом, почти невидимый для зрителей. Голос австралийца звучит непривычно мягко, совсем не так, как в шумном паддоке. Там — резкие команды, напряжённые обсуждения тактики, сжатые фразы на пределе эмоций. Здесь — спокойные, чуть ироничные замечания, неторопливые размышления о геймплее. Эта перемена настолько заметна, что Ландо время от времени бросает на напарника короткие взгляды, словно пытаясь понять: действительно ли это тот самый Пиастри, которого все знают как хладнокровного гонщика?       Атмосфера почти идеальная — расслабленная, дружеская, наполненная лёгким юмором и общим увлечением. Но всё меняется в один момент, когда на экране вспыхивает новое сообщение:

@nohomie: эй, как насчёт челленджа? :)

      Ландо на секунду замирает, затем пытается отшутиться, хотя в глазах уже мелькает настороженность:       — Опасно предлагать челленджи заядлому игроману и чемпиону мира, — произносит он с наигранной беспечностью. Но спина невольно напрягается, пальцы крепче сжимают геймпад.       Оскар рядом тоже чувствует перемену. Он не подаёт вида, но его поза становится чуть более собранной, а взгляд — внимательнее. Он ждёт, что будет дальше.       — Ну давай, что за челлендж, — наконец выдавливает из себя Ландо, стараясь сохранить лёгкость в голосе.       Сообщение от @nohomie появляется мгновенно, и от его содержания у Норриса внутри всё сжимается:

@nohomie: помада челлендж. рядом как раз вроде кто-то сидит, вот и используй эту статую по назначению. или зассал?))))

      Тишина. Всего на долю секунды, но она кажется бесконечной.       Левый глаз Ландо дёргается — единственный видимый признак того, как внутри него бушует вихрь эмоций. Он переводит взгляд на чат и видит, как экран буквально взрывается от новых сообщений: сотни смайликов, восклицаний, провокационных комментариев.       «Помада челлендж». С самим Оскаром Пиастри. Блять.       Он знает: зрители ждут реакции. Ждут зрелища. Ждут, что он либо струсит, либо сделает что-то безумное. И самое главное — они не должны догадаться, насколько его сейчас разрывают противоречивые чувства.       Оскар молчит. Не комментирует. Не подсказывает. Просто смотрит — спокойно, выжидающе. И это молчание давит ещё сильнее. Ландо делает глубокий вдох. Выдыхает. На его лице медленно появляется ухмылка — та самая, с которой он обычно идёт на рискованный обгон.       — Окей, я принимаю твой вызов, — произносит он чётко, глядя прямо в камеру. В голосе — ни тени сомнения. Только азарт и вызов.       Ландо неторопливо наклоняется вниз — туда, где у основания стола примостился небольшой шкафчик, набитый самыми неожиданными вещами. Это своеобразная коллекция безумных покупок Макса: брелоки в форме гоночных шин, светящиеся в темноте кружки, миниатюрные модели болидов, странные сувениры из каждого Гран‑при… Обычно всё это воспринималось как милый, но бесполезный хлам — пока не настал именно этот момент.       С лёгким скрипом он открывает дверцу, и в кадре тут же появляется россыпь разноцветных коробочек. После недолгих поисков Ландо торжествующе извлекает две упаковки помадных стиков — ярких, пестрящих всевозможными оттенками и обещаниями вкусов. От приторно‑сладких (с ароматом клубники и ванили, судя по надписям) до нейтральных, почти безвкусных вариантов для тех, кто предпочитает минимализм. Он поднимает находки в воздух, демонстрируя их камере с театральным жестом, будто презентует редкий артефакт:       — Ну что ж, вот и наш арсенал! — в его голосе звучит игривая торжественность. — Только хочу предупредить сразу: мой сегодняшний протеже немного стеснительный.       При этих словах он скашивает взгляд в сторону Оскара, ловя его реакцию. Австралиец сидит неподвижно, но в его облике уже читается немая буря. Бровь едва заметно приподнимается, а обычно спокойные карие глаза темнеют — не от гнева, скорее от смеси удивления и сдержанного веселья. Он явно не ожидал такого поворота, но пока держит себя в руках, лишь слегка сжимает пальцы на подлокотнике кресла. Ландо, заметив эту молчаливую реакцию, ухмыляется ещё шире и продолжает, обращаясь к камере:       — Поэтому будете лицезреть только меня. Увы, увы, дорогие зрители, но сегодня главный герой — это я. А мой таинственный гость останется за кулисами.       Он подмигивает, раскладывает стики перед собой на столе и с нарочито серьёзным выражением лица начинает изучать варианты, будто выбирает оружие перед важным поединком. В чате уже кипят обсуждения: кто‑то смеётся, кто‑то подбадривает, а кто‑то недоверчиво спрашивает, всерьёз ли всё это. Оскар, наблюдая за этим представлением, тихо вздыхает, но в уголках его губ мелькает едва уловимая улыбка. Похоже, он уже смирился с тем, что ближайшие минуты будут… интересными.       — Итак, у нас к выбору… 14 позиций, — медленно произносит Ландо, внимательно разглядывая разложенные на столе помадные стики. Его взгляд скользит по разноцветным упаковкам, оценивая оттенки и надписи с вкусами: от дерзкой малины до сдержанного мятного. — С какого начнём?       В ту же секунду чат взрывается неистовым потоком сообщений — словно прорвало невидимую плотину. Экран буквально пестрит бегущими строками: «Номер 3!!!», «7‑й, 7‑й, умоляю!!!», «12‑й — это же кола, точно будет огонь!», «4‑й бери, не прогадаешь!».       Атмосфера накаляется мгновенно. Одни зрители яростно отстаивают свой выбор, приводя «неопровержимые» аргументы: «Номер 9 — классика, не слушайте этих новичков!». Другие вступают в жаркие споры, переходя на повышенные тона. Кто‑то в запале бросает резкие фразы, но их тут же пресекают модераторы — знакомые сообщения «Пользователь заблокирован» мелькают одно за другим. Ландо наблюдает за этим хаосом с лёгкой ухмылкой. Он наклоняется ближе к микрофону, стараясь перекрыть гул уведомлений:       — Ну что ж, вижу, мнения разделились кардинально. Кто‑то рьяно топит за малину, кто‑то жаждет колы… А есть и те, кто верит в таинственную силу номера 11.       Он делает паузу, позволяя зрителям ещё немного поспорить, а затем поднимает руку, призывая к тишине (хотя в чате это, конечно, не срабатывает).       — Ладно, раз уж вы так рьяно голосуете, придётся пойти на компромисс. Давайте так: я закрою глаза, посчитаю до трёх и наугад выберу один из них. Так будет честно, согласны?       В ответ — новая волна сообщений, на этот раз более одобрительных: «Да!!! Идеальный вариант!». «Только не подглядывай!». «Три… два… один… давай!»       Ландо театрально закрывает глаза, делает глубокий вдох, а затем медленно протягивает руку к столу. Пальцы на мгновение зависают над разноцветными упаковками, будто пытаясь уловить «правильную» вибрацию. В чате замирают — даже поток сообщений на секунду стихает. Наконец, он хватает один стик, резко открывает глаза и с торжественным выражением лица поднимает его перед камерой:       — Номер 7! Интересно, что нас ждёт?       Экран снова заливает шквал реакций: кто‑то ликует, кто‑то сокрушается, но все без исключения ждут, что будет дальше. Зрелище, которого жаждали зрители, наконец начинается.       Ландо жестом просит Оскара отвернуться — и на всякий случай закрыть глаза. Движение плавное, но в нём читается недвусмысленная настойчивость: «Сделай это, пожалуйста». Оскар, слегка приподняв бровь, всё же подчиняется — поворачивается в сторону, опускает веки, сохраняя на лице выражение сдержанного любопытства. В его позе читается лёгкая ирония, но он не спорит.       Убедившись, что австралиец действительно не смотрит, Ландо берёт в руки помадный стик под номером 7. Пальцы на мгновение задерживаются на гладкой поверхности упаковки — он внимательно вчитывается в мелкий шрифт на обороте. Чёрным по белому: «Мятный вкус».       — Ну, мята так мята, — бормочет он себе под нос с лёгкой усмешкой.       Неторопливо откупоривает крышку, на секунду замирает, словно оценивая масштаб предстоящего «эксперимента», а затем начинает медленно наносить помаду на губы. Движения аккуратные, почти ритуальные — он проводит стиком по верхней губе, затем по нижней, слегка прижимает губы друг к другу, распределяя цвет. В кадре это выглядит одновременно нелепо и завораживающе: чемпион мира по гонкам сидит перед камерой с помадой на губах, а за его спиной — стена с гоночными шлемами и мониторами. Закончив, Ландо на мгновение замирает, оценивая результат. Затем, не глядя в камеру, произносит:       — Готово.       Эти слова адресованы скорее Оскару, чем бурлящему в ожидании чату. В них — оттенок торжественности, словно он только что завершил важный этап некоего таинственного ритуала.       В чате — абсолютное затишье. Сообщения перестали сыпаться с прежней скоростью; зрители словно затаили дыхание, поглощённые происходящим. Даже самые активные комментаторы на миг потеряли дар речи, превратившись в молчаливых наблюдателей.       На экране вновь появляется таинственная фигура Пиастри. Он медленно поворачивается, открывая глаза, и приближается к Ландо. Его движения — медленные, почти осторожные, будто он опасается нарушить хрупкую атмосферу момента. Сначала Оскар наклоняется, чтобы понюхать: его нос почти касается губ британца. Но попытка распознать аромат помады тут же натыкается на многослойный шлейф запахов, сопровождающий Норриса: терпкие ноты его фирменного парфюма, горьковатый оттенок свежесваренного кофе, едкий привкус энергетика, который он выпил пару минут назад. Всё это смешивается в пёстрый ароматический коктейль, полностью заглушая тонкий запах косметического средства.       Пиастри на долю секунды задерживает дыхание, словно пытаясь отсеять лишние ароматы, но быстро понимает — безрезультатно. Его губы трогает едва уловимая усмешка. Он переводит взгляд на Ландо, словно ища молчаливого подтверждения, и, не дожидаясь вербального ответа, переходит к следующему шагу.       Медленно, с почти ритуальной тщательностью, его губы касаются верхней губы Ландо. Прикосновение выходит лёгким, осторожным, словно пробным. Тишину комнаты нарушает тихий, едва различимый чмок — звук, который кажется слишком громким в этом напряжённом моменте.              Брови Оскара вопросительно приподнимаются: вкуса он по-прежнему не улавливает. Он отстраняется всего на долю секунды, словно раздумывая, а затем наклоняется снова. На этот раз он целует уже обе губы, медленнее и увереннее, чуть сильнее прижимаясь и осторожно втягивая нижнюю губу, пытаясь уловить хоть намёк — холодок мяты, сладость или что-то ещё.       Ландо почти не двигается, позволяя этому происходить, лишь слегка отвечает на поцелуй, дыхание становится чуть глубже. Оскар хмурится едва заметно, сосредоточенно, будто решает сложную задачу на вкус, и только после этого снова отстраняется, всё ещё не до конца уверенный в результате.       — Мята? — тихо, почти шёпотом произносит Оскар, отстранившись. В его голосе звучит не столько вопрос, сколько лёгкое удивление, будто он до последнего не верил, что выбор окажется именно таким.       — Бинго, — хрипло отзывается Ландо, поворачиваясь к камере. Его голос слегка дрожит от сдерживаемого смеха, а в глазах мелькает озорной блеск. Он делает паузу, позволяя зрителям впитать момент, а затем добавляет с нарочитой торжественностью: — Дамы и господа, мы угадали!       В ту же секунду чат взрывается с новой силой. Экран буквально заливает поток сообщений — разноцветные строки бегут одна за другой, сливаясь в хаотичный калейдоскоп эмоций: «МЯТА!!! Я ставил на мяту!!!», «О БОЖЕ ОН ПРАВДА ЭТО СДЕЛАЛ», «Это Оскар??? Посмотрите на родинки на шее!!!», «Ландо, ты сумасшедший, я люблю тебя», «КТО ЭТО С ТОБОЙ???», «100% это Пиастри, родинки совпадают!!!».       Некоторые зрители уже вовсю строят теории, тщательно анализируя каждый кадр. Кто‑то делает скриншоты, увеличивая изображение до максимума, чтобы разглядеть едва заметную родинку на шее таинственного гостя. Другие яростно спорят в чате, приводя «доказательства»: «У Оскара точно такая же форма подбородка!», «А походка! Вы видели, как он двигается?!».       Ландо наблюдает за этим хаосом с улыбкой, покачивая головой. Он поднимает руку, словно пытаясь успокоить разбушевавшуюся толпу:       — Ладно, ладно, не будем раскрывать все секреты сразу. Но должен сказать, мой напарник — настоящий профессионал. Даже в таких… нестандартных испытаниях.       Оскар, всё это время молча наблюдавший за реакцией чата, лишь усмехается. Он наклоняется к разложенным помадам, его пальцы неторопливо скользят по упаковкам, пока не останавливаются на 4 стике. На яркой этикетке — сочное изображение клубники, обещающее сладкий, насыщенный вкус.       — Что же, теперь моя очередь, — произносит он ровным, почти невозмутимым тоном, но в глазах уже пляшут озорные огоньки. — Отворачивайся.       Ландо без возражений выполняет просьбу: плавно поворачивается спиной к Оскару, демонстративно скрещивает руки на груди и делает вид, что разглядывает что‑то за пределами кадра. Его плечи слегка подрагивают от сдерживаемого смеха, но он упорно сохраняет серьёзное выражение лица.       Пиастри тем временем берёт помаду, внимательно изучает упаковку, будто сверяясь с неким внутренним списком требований. Затем, с той же неторопливой тщательностью, что и Ландо ранее, откупоривает крышку и готовится к следующему этапу челленджа. В воздухе повисает напряжение — зрители замерли в ожидании, а чат на мгновение затихает, словно перед бурей.       Он неспешно ведёт вязкой помадой по губам, ощущая, как смешивается прошлая порция «мяты», что заставляет его губы разойтись в лёгкой усмешке.       — Всё.              Норрис реагирует моментально. Он разворачивается к Оскару всем корпусом, почти резко, словно ждал этого сигнала. С кошачьей грацией Ландо тянется ладонями к чужому лицу, мягко оглаживает острые скулы большими пальцами и медленно притягивает его ближе, сокращая и без того мизерное расстояние.       Их губы встречаются во влажном, немного хаотичном поцелуе — таком, в котором больше импульса, чем продуманности. Язык Ландо скользит по верхней губе австралийца, будто пытаясь разобрать перемешавшиеся вкусы помад, дыхания и адреналина. Его брови слегка хмурятся, изгибаясь в сосредоточенном размышлении, словно это действительно сложная задача.       — Ну? — коротко выдыхает Оскар, почти не отстраняясь.       — М-м-м… — Норрис тянет паузу, явно не уверенный. — Я не понял. Дай ещё.       Последние слова он произносит почти хриплым шёпотом и тут же вновь льнёт к напарнику с поцелуем, на этот раз медленнее, внимательнее. Теперь он осторожно прикусывает нижнюю губу, тянет её на себя и слегка посасывает, пробуя вкус вдумчиво, будто распознаёт ноты в напитке. Мята наконец становится различимой — прохладной, свежей… и вдруг сквозь неё проступает что-то ещё.       — Клубника?.. — с искренним удивлением произносит Ландо, медленно отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Оскаром. В его голосе смешиваются недоверие и любопытство, а глаза широко раскрываются, будто он только что увидел нечто совершенно невероятное.       В ответ — ни слова. Лишь тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом фоновых звуков комнаты. Оскар молча смотрит на него, и в этом взгляде читается что‑то неуловимое: смесь смущения, лёгкой растерянности и едва сдерживаемой улыбки. Затем он медленно, почти торжественно, кивает головой — один раз, чётко и весомо, словно подтверждая: «Да, именно клубника».       Ландо на мгновение замирает, впитывая эту молчаливую реакцию. Сначала он не понимает, что именно его зацепило, но затем замечает — предательский румянец, едва заметный, но совершенно неоспоримый, расцветает на щеках Оскара. Британец невольно задерживает дыхание, а в голове проносится: «О как…»       Этот румянец меняет всё. Внезапно становится ясно: за внешней невозмутимостью Пиастри скрывается нечто большее — лёгкое смущение, возможно, даже неловкость от всей этой абсурдной, но увлекательной ситуации. И это открытие вызывает у Ландо неожиданный прилив тепла и… чего‑то ещё, что он пока не решается назвать.       Не в силах сдержать улыбку, он резко оборачивается к монитору, словно пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Быстрым движением руки отключает камеру, одновременно поднося микрофон ближе к губам:       — Так, нам нужен перерыв после подобного. Увидимся! — произносит он торопливо, но в голосе звучит явная нотка веселья, которую он даже не пытается скрыть.       В чате мгновенно вспыхивает шквал сообщений: «ЧТО ЭТО БЫЛО???», «Оскар покраснел??? Я это видел???», «Ландо, не смей уходить!!!», «Это самый лучший стрим в моей жизни», «Они что, правда…».       Но Ландо уже не видит этих сообщений. Он откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза и глубоко выдыхает, пытаясь собраться с мыслями. Рядом Оскар тоже молчит, но по едва уловимому шуму можно догадаться — он тоже пытается справиться с внезапным волнением.       Они тянутся друг к другу спустя ещё пару секунд — короткую паузу, наполненную неровным дыханием и немым ожиданием. Точнее, тянется именно Ландо. Он решительно перебирается к Оскару в кресло, почти не оставляя тому выбора, и устраивается у него на коленях, словно это самое естественное место на свете. Ладони австралийца тут же находят его талию — уверенно, по-свойски, с тем самым собственническим жестом, который не оставляет сомнений: отпускать он не собирается. Пальцы слегка сжимаются, фиксируя Ландо на месте.       — Блять, от тебя теперь несёт хер пойми чем, — со смехом произносит Норрис, морща нос, но тут же снова тянется к губам напарника, прикасаясь к ним во влажном, ленивом поцелуе.       — Это всё с твоей подачи, Ландо, — невозмутимо отвечает Оскар. — Пожинай плоды.       И в этот момент они перестают играться.       Поцелуи становятся резче, жаднее, почти нетерпеливыми. Инициатива переходит от одного к другому, словно мяч в напряжённой игре: кто перехватит, кто удержит. Они сталкиваются лбами, губами, дыханием, не заботясь о ритме, лишь о том, чтобы быть ближе.       Но даже здесь Оскар в итоге уступает. Он позволяет Ландо взять верх, даёт ему углубить поцелуй, раствориться в нём целиком. Ландо отвечает с особой тщательностью, почти упрямо, будто доказывая что-то самому себе. Из его груди вырываются приглушённые звуки, когда руки Пиастри сильнее прижимают его к себе, удерживая, не позволяя отстраниться ни на сантиметр.       Где-то на фоне продолжает жить чат, но для них двоих мир в этот момент сужается до дыхания, вкуса мяты со сладкой ноткой клубники, и ощущения чужих рук, которые слишком хорошо знают, как не отпускать.