Хранитель скрипучих трамваев

Женя опаздывает. Опаздывает так сильно, что впору оставаться ночевать в библиотеке, потому что последний автобус уже ушел, последний троллейбус тоже, остается только последний трамвай, последняя надежда и маяк в зимней тиши. Шанс того, что и трамвай он пропустит, угрожающе растет. Увидь такой график на Уолл Стрит, подняли бы панику хуже, чем в двадцать девятом, а потом Великая Депрессия и Женя самолично уложит свою буйную головушку на скользкие ото льда рельсы. Новый год через два с половиной часа, и если Женя не успеет на последний трамвай, то праздновать придется в салоне такси вместе с водилой, который по-русски знает только «заплати» и «слыш». И все это по крэйзи оверпрайсу. Сквозь склеенные от снега ресницы расплывается пожелтевший от старости трамвай, виляя однофарым задом. Женя разрывает офисными туфлями снег, уже не чувствуя ноги ниже лодыжек. Бросает свое тело вперед, как Дикаприо из того вестерна. Вот только сражаться с трамваем не так круто, как с медведем, даже CGI. Ветер бешеной собакой кусает за щеки, и Жене жить осталось дня четыре, а потом смерть в стиле Эдгара По. Достаточно романтично. Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда. Ворон молвил: — Нет-нет-нет, пожалуйста! Женя спотыкается. — Ну постой же! — в отчаянии сипит он, цепляясь пальцами за обледенелый поручень. Уходящий уже трамвай замирает в задумчивости от такой наглости. Женя несколько секунд ошалело разглядывает желтый борт. Фара флиртующе подмигивает. Трамвай остановился и ждет его, чудо небесное, но вот двери никак не открываются. Женя кутается в твидовое пальто, скользит по бетонным плитам и, подпирая металлический бок своего спасения, ковыляет к носу трамвая. Передние двери открыты. Теплый просвет между створок видится в зимних сумерках входом в рай, а рыжий мужик в светоотражающей жилетке и со стремными шрамами на лице — самим апостолом Петром. Женя вваливается внутрь, чертыхаясь и отряхивая шарф от снега. Он падает на сиденье для инвалидов, вытягивает ноги. Рыжий водитель несколько секунд удивленно рассматривает его, будто не ожидал, что за бортом есть выжившие, и это трамвай сам остановился, чтобы подобрать пострадавшего, а он, мужик, тут вообще не при чем и в таком же шоке. Ну и бред, Евгений Александрович. Он вытягивает ноги, касаясь промокшими мысками стенки. Правую голень жарит обогреватель, под воротник поддувает воздух, разгерметизация салона, смерть от удушения и обморожения обеспечена, но Жене плевать: ногам-то тепло. Уставившись в густую темноту за лобовым окном, он уговаривает себя не закрывать глаза. Горячий воздух, стрекот колес по рельсам, грохотание ржавых суставов на поворотах, и косые взгляды рыжего водилы. Если закрыть глаза, то его точно унесет в Ехо, а ему туда нельзя: кудри под тюрбаном грех прятать. На уроках химии, лет десять назад. Гудит батарея, на ней сушатся перчатки. Перчатки, варежки, вот без пальцев, вот меховые, вот одни с тесемочкой. Это Игорь привез из дома, это ему еще мама пришивала, прежде чем выблевать печень. В приюте тесемочек нету, тут батарея жарит ногу, и сморщенная, как сушеная вобла, химичка Анна Эдуардовна верещит тонким голосом. Связи, валентные, ковалентные, Ковальчук, на стуле сидеть надо ровно, хватит вертеться. Женя опускает голову на парту, на мокрые рукава вязаного свитера, который ему подогнал друг с «воли». Счастлив тот человек, чья главная проблема — не заснуть на уроке. Сейчас главная проблема Жени — не заснуть в трамвае. Он счастлив? Город похмельно сопит за окном трубами заводского района. Снежинки налипли на веки, как трупные мухи, и теперь жужжат, шевелят лапками, ползают по лицу, склеивая между собой ресницы. Женя поддается. Потому что по химии у него всегда выходила слабая тройка, а рыжий маньяк выглядит достаточной уверенно. Не привезет же он их в депо? Женя закрывает глаза и тычется горячим лбом в стекло. Хорошо. Вот бы вздремнуть по-настоящему… А-то ведь выходной только завтра, по поводу нового года, а потом к восьми на подработку, потому что на зарплату библиотекаря в самой читающей стране мира не проживешь. — Молодой человек, эй. — Мужчина. — Парень, ау. — Да как тебя еще обозвать-то. Женя открывает глаза. Вблизи рыжий мужик оказывается не алкоголиком с суицидальными наклонностями — почему-то именно так ему представлялись водители трамваев, — вполне благонадежного вида гражданином его возраста, или даже чуть младше. Что не может не радовать: да, ты библиотекарь, но твой сверстник водитель трамвая, так что ты не совсем еще неудачник. — Евгением, — выдыхает он, осоловело разглядывая глаза рыжего. Ничем не примечательные глаза. Карие. Вот только шрамы вокруг, будто кто-то наждачкой кожу стесал. — Владимир, очень приятно познакомиться, — фыркает свеженазванный Володя, убирая руку, которой он еще секунду назад профессионально по-водительски тряс Женю за плечо. — Очень приятно, — повторяет Женя. Оглядывается. Трамвай никуда не едет, но за окном тьма такая, будто их отправили в космос, не снабдив при этом мощными фарами, и теперь они болтаются на орбите Юпитера, дожидаясь, пока не получится словить синюю будку. Правда, Доктор их не подбросит до Земли за спасибо: полотенца автостопщика у них нет, да и издания путеводителя по галактике в кармане не нашаривается. — А где мы? — В депо, — рыжий водитель Володя отстраняется, прилипая спиной к лобовому окну. — Я вас пытался разбудить на каждой остановке, но вы отказывались и говорили, что вам до конечной. Я вот… довез. — Спасибо. — Женя тупо разглядывает его лицо. Неаккуратный нос с горбинкой, перманентные морщинки-шрамы на лбу, клочок несбритой щетины на шее. Странный. Странный. Так и выглядят водители трамваев, вообще-то, но… странный. — Погодите, мы в депо?! Женя вскакивает с места. Хватает Володю за плечи. — Мы в депо?! Голова у Володи забавно мотается туда-сюда, мигая тусклой ржавчиной челки. Только когда он опасно зеленеет, Женя понимает, что все это время тряс его. Он отскакивает. — И как же мне теперь… домой? — Голос у Жени на последнем слове подскакивает, будто кто-то уронил ему на хвост рояль. Володя чешет лоб. — Ну, такси. Переплатите правда жуть сколько… — он вздыхает. — Вы где живете? — На Ленина. Володя загадочно возводит глаза к потолку. В рыжей полутьме мелькают зубасто-белые блики. — Это где? — Ну. — Женя запинается. — Центральный район, возле парка. Там еще «СитиМолл» рядом. — Его ж закрыли, — с подозрением переспрашивает Володя, складывая руки на груди. Женя вдруг чувствует мало того, что жертвой ситуации, так еще и жертвой дознавателя рейха. Ничего, кроме как передернуть плечами, он не находит. — В общем, километр денег, понятно. — Володя встряхивает рукой, всматриваясь в крохотные зеленые стрелки наручных часов, похожих больше на жертву аборта торгового автомата, где большим спросом пользуются жвачки и сладкие браслеты. — Новый год через сорок минут, первый транспорт часов только через пять пойдет. Женя тоскливо пересчитывает деньги на карте. Вот на подарок племяннице, вот на конфеты начальнице, вот на взятку ДПСнику, хотя даже не он за рулем был. Сорок минут по тарифу «праздничная ночь» — это билет в финансовый Эверест, с которого он свалится прямо в долговую пропасть. Зеленые ботинки, привет, я подсяду? — Какой ужас, — выдыхает Женя, опуская лицо в ладони. Кожа пахнет увлажняющим кремом, чернилами и бумажной пылью. — Какой ужас. — Да-а-а, неприятная ситуация, — урчит голос из загадочного «ниоткуда», скрывающегося во тьме за пределами пальцев. Загадочное «ниоткуда», судя по звукам, еще раз чешет лоб. — Вы извините, я правда пытался вас разбудить. Ну… так вышло. Женя страдальчески мычит. — Хотите остаться? В половину пятого посадим вас на трамвай и до дома доедете. Вообще-то, нулевым маршрутом мы без остановок едем, но я договорюсь. Женя поднимает голову. В пыльной полутьме блестят глаза. — У нас тут, в офисе, чайник есть и, если повезет, то мои коллеги что-то могли забыть из еды. Устроим праздничный стол. — Блестят зубы. Глаза и зубы. В улыбке. — А вам домой не надо? — Женя щурится, пытаясь разглядеть собеседника, но только укрепляется мысль, что он болтает с призраком. — Ну, тут еще в метель шуровать сорок минут, а вы так легко одеты, так что, наверное, не дойдете. Женя не уточняет, что имел в виду совсем не это, не спрашивает, ждет ли кто Володю дома, не удивляется, что водитель трамвая готов потратить свою новогоднюю ночь на нерадивого пассажира. Потому что обычно это так и случается. Потому что он, Женя, не видит ничего криминального в том, чтобы провести этот день в компании незнакомого человека в трамвайном депо, попивая чай из пакетика и заедая трехдневным бутербродом с маслом, который какой-нибудь Юрий Валерьевич Синицын забыл в холодильнике. — Ладно, — выдыхает Женя, поднимаясь. — Да, спасибо большое, да, давайте. Володя отлипает от стены и хлопает в ладоши. Звук получается сухой, как щелчок ветки в солнечном осеннем лесу. Бегут от звука пуганные не охотниками, но волками, олени, поднимает голову заяц, ловя ветер. И Володя кажется сразу нездешним, не городским, а ковалочком этого осеннего леса. Но потом он раздвигает заклинившие двери трамвая, скрипя зубами и механизмами, и в салон врывается злая метель, кусая за голые щиколотки. Фантомное солнце исчезает. — Пойдемте, холодно, — сипит он сквозь пургу и скрывается в голодной пасти тьмы. Женя мнется пару секунд на верхней ступени, а потом жмурит глаза и делает шаг вперед. …падая в сугроб, откуда его оперативно вытягивают за воротник пальто. Женя висит в чужих руках, как мокрый котенок, поджав ноги. В туфлях уже скрипит снег, а штанины потяжелели от воды. Женя отряхивается, едва сдерживая слезы. Ну почему все. Почему все вот так. Он же не мог нормально добраться до квартиры, напиться дешевым вином из магазина в подвале дома, и рыдать, жалея себя, под куранты и оливье из того же магазина? Нет, он должен был оказаться в депо на краю города с этим странным рыжим водителем без личной жизни. Он плохо воспринимает дорогу от кладбища трамваев до бетонной обувной коробки, которую от усатых буханок отличает только красно-зеленая гирлянда на окнах. Володя придерживает его за локоть, а Женя постоянно этот локоть у него вырывает, но уже через секунду под ноги снова бросается подлая куча снега, которая тянет его вниз, к черепашкам Ниндзя, и приходится еще пару метров терпеть чужую теплую руку, греющую через пальто онемевшую от холода кожу. Женя старается не вертеть сильно головой, чтобы не застудить шею и не увидеть в темноте злого Санту. Санты здесь нет, только старые трамваи. Желтые, синие, красноватые от ржавчины бородатые бока уходят в черноту. Замерзшие вагоны стоят, поджав токоприемники, как спящие степные птицы, спрятавшие головы под крыло. Не спят только фонари — редкие, запыленные, разбрасывающие по заснеженной дороге жирные желтые лужи света, в которых плавают масляные радуги. В лицо бьет холодный воздух, пахнущий мазутом, старым железом и едкой озоновой сваркой — аромат, против которого библиотечная пыль кажется духами. Когда Володя плечом толкает неприметную дверь с кучей знаков, настойчиво убеждающих случайного прохожего одуматься и не толкать, открывать, скрипеть и выбивать эту дверь, даже если очень хочется, Женя чувствует почти церковное благоговение. В детстве он был последним, кто играл с поездами из общей коробки, но все же это — какая честь, — трамвайное депо! Которое внутри оказывается достаточно скучным местом. Офисные синие диванчики, на одном из которых груда вещей подозрительно вздымается на храпе, гудящий холодильник, облепленный значками, как дачная клейкая лента мухами, пара разномастных столов, покрытые дневниками и техническими журналами, и фикус. Из интересного, разве что, — дверь в помещение с загадочным названием «диспетчерская», если верить зеленой табличке. — Благослови господь Ядвигу Исааковну! Женя оборачивается на возглас. Володя склонился над холодильником, который уместнее смотрелся бы на летней террасе депутата, и трясет синим контейнером. — Ядвига Исааковна? — переспрашивает Женя, ногтем ковыряя пуговицу на рукаве. Володя весело кивает. — Ага. На пятерке ездит, ты наверняка видел ее. Монументальная женщина. — Володя подхватывает с полки почти законченную коробку песочного печенья. Черепную коробку грызет диссонанс: такое печенье должно продаваться на развес, почему же оно в коробке? Что за мирская несправедливость? — Ой, а мы еще на «вы» или уже на «ты» можно? Женя отвлекается от сверления вишневого повидла сероватого цвета и поднимает глаза на Володю. Желто-красные. Красно-зеленые. Зелено-желтые. Огоньки. Огоньки прыгают на его щеках, путаясь в несбриваемой уже щетине, и тонут в складках старых шрамов. На Володе вязаный свитер и жилетка светоотражающая, кислотно оранжевая. Огоньки и на ней скачут, только опасливо: чуют песью выдержку скучной работы. На технической жилетке им не рады. — Евгений? Ау? Женя резким движением зачесывает волосы со лба. — Можно просто Женя, — выдыхает он, опускаясь за садовый столик, на котором Володя уже разложил награбленное. — Тогда я просто Володя, — улыбается просто Володя и щелкает язычком чайника. Он Женю сторонится, как старый пес новорожденного котенка, принесенного младшей дочкой в дом. — У тебя ужасно глупое имя, тебе говорили? — рассеяно спрашивает Женя, разглядывая рисунок чьего-то ребенка на пробковой доске. На смятой бумажке неопознанный объект в синей рясе (или это юбка?), желтая чупакабра и сам автор рисунка со зловещей улыбкой. — Нет, у людей, с которыми я обычно разговариваю, больше чувства такта, — посмеивается Володя. — Это какая-то общеводительскитрамвайная профдеформация? Ядвиги, Володи, Акакии? — Женя фыркает в лицо нарисованному ребенку и бесполому родителю в рясе. — Хотя мне по долгу работы над именами смеяться не положено. — А кем ты работаешь? — с вежливым любопытством спрашивает Володя, хотя его, судя по всему, больше интересует поиск двух одинаковых чайных пакетиков в закромах кухонных шкафов. — По образованию учитель русского и литературы, работаю библиотекарем. — Женя морщится. — Когда произносишь это вслух, звучит еще более жалко. — Да ладно тебе. Я, вон, вообще трамваи вожу. — Володя со стуком ставит на стеклянный столик две чашки. Одна — обычная, белая; другая — с надписью «самый лучший дедушка». — А почему библиотека так поздно открыта была? В одной чай зеленый, а в другой — черный. Женя нарекает себя дедом года и любителем натуральных антиоксидантов. — Иногда находятся сумасшедшие богатеи, помешанные на атмосфере темной академии, которым приспичивает почитать книги в ночной библиотеке под новый год. Загадочный библиотекарь с недосыпом прилагается. Володя с уважением присвистывает, запихивая в рот целое печенье. В опустевшем офисе трамвайного депо, в котором кроме них есть только, кажется, чей-то неблагополучный отец и муж, он смотрится так правильно, будто и не человек вовсе, а пришаманенный дух-хранитель, которого кормят кефиром и обрезками колбасы. — Тебе тут нравится? — выпаливает вдруг Женя и сразу делает большой глоток чая. Небо обжигает кипяток и второй? третий? четвертый? пролив першит в горле. Тонкая кожица уже слезает чешуей, наполняя рот горячей влажностью ожога. — Терпеть не могу этот город, — улыбается Володя. Он настороженно принюхивается к чаю, но что-то в запахе оставляет его неудовлетворенным, поэтому следующей жертвой обжорства становится загадочный синий контейнер. В котором совсем не загадочные пирожки непонятной формы, но не Жене возникать. — Водить трамвай? Это забавно. С детства любил трамваи. — А чего не переедешь, если не любишь этот город? Женя укладывается щекой на сложенные руки. — Почему не перееду? Перееду, — кивает Володя и сам подпирает рукой щеку. Теперь со стороны они выглядят как два обленившихся кота. — Накоплю немного и махну в Крым, к морю. — Водителем трамвая особо не заработаешь, — мычит Женя. Пар от чая греет лоб. Челка покрывается тонкой сеткой пота. — Ты удивишься, как мало нужно человеку, который мечтает уехать. — Володя постукивает ногтем по чашке. — Самые большие затраты — кошке на еду. А на меня… без разницы. — Так сильно любишь море? — Женя поднимает глаза. Тянет кожа на щеках и зудят веки, где-то в глубине черепа рождается головная боль. Володя мрачнеет. Лицо его вдруг теряет теплоту зимнего вечера, даже свет гирлянды отходит волной, понимая, что ему тут не место. Он кончиками пальцев касается шрамов. Ну да, наждачка. Или прибойные осколки ракушек. — Можно и так сказать, — он ведет плечом. Вроде, надо попросить прощения. Вроде, это тот редкий момент, когда не надо и не хочется быть скотиной, но Женя упрямо поджимает губы, чтобы с них не слетели извинения. То ли потому что Женя скотина перманентно, то ли потому что там, откуда он, не принято извиняться, когда задел чьи-то чувства. — А ты? Доволен своей жизнью? Володя смотрит так пристально, что, кажется, еще секунда и он вгрызется белоснежными зубами тебе в глотку. Такие, как он, не лают перед тем, как прыгнуть. Нужно ответить «вполне, спасибо, что спросили». Женя отвечает: — Нет. — И затем почему-то добавляет, хотя это совершенно не то, что он хочет сказать: — Терпеть не могу этот город. Володя фыркает и вгрызается в пирожок с, судя по запаху, картошкой. Женя себе берет один. Холодный. Женя терпеть не может холодную еду. — О! — Володя вскакивает, грохоча стулом. Храп с диванчика умолкает на секунду. — Погодь! Облизывая на ходу пальцы, Володя скрывается за дверью с волнующей душу табличкой «диспетчерская», и Женя остается один. Как бы ни было смешно и жалко говорить это, опять. Опять остается один. Он откидывается на спинку офисного кресла с подрубленными колесиками. Володе досталась трехногая табуретка с рисунком розовой хризантемы на сидушке, чтобы чувствовать себя как пчелка. Но Женя не успевает довести себя до предсуицидального состояния, как дверь распахивается, затрещав так, будто в нее разрядили крупнокалиберную винтовку. И появляется Володя. И елка. Не елка даже — елочный остов, призрак праздника, укравший у мусорного бака во дворе пару блестящих ленточек и горсть облезлого дождика. Метровый, не больше, побег какого-то чахлого лесного недоразумения, с голыми участками на ветках, будто его общипали на иголки для подушек отчаявшиеся мыши. Искусственная. Старая. Та самая, советская, с толстыми проволочными ветвями, из которой уже во все стороны торчат седые прутики, как ребра у голодной собаки. И вся она — вся! — облеплена той самой тоскливой мишурой, что пахнет нафталином и несбывшимися надеждами. Володя держит ее за ствол, как дубину, и лицо его сияет торжеством первооткрывателя, нашедшего клад в помойном ведре. — Ты украл у диспетчеров елку? — уточняет Женя, разглядывая этих двоих. Володя смущенно тупит глаза. — Не украл, а… — он пространственно взмахивает рукой, подбирая слово, и с елки снегопадом сыпятся иголки и мишура. Володя тупо смотрит на лужицу мусора под ногами. — Ну и что, им сейчас все равно не надо. Он водружает это бренное дерево жизни на соседний столик, более солидный, чем их пляжная пародия. Прямо на технический журнал с диаграммой нагрузки на рельсы. Елка качается, звенит единственной целой игрушкой — синим шариком с надписью «С П-1978», из которого уже наполовину высыпалась серебряная пыль. Шарик болтается на нитке, как выпавший глаз мопса. И Женя чувствует что-то странное. Не смех, хотя смешно до колик. Не жалость. Что-то теплое и неудобное, растекающееся под ребрами, как обжигающий чай. Что-то вроде стыда за свою черствую булку души, которая даже в канун Нового года не могла размокнуть без язвительного комментария. — Красота, — хрипло выдавливает из себя. И это не сарказм. Ну, почти. — Другое дело! — Володя оборачивается, и шрамы на щеках собираются в складки от улыбки. — Без елки это же не праздник. Даже если елка… Инвалидка. Дух Рождества надо кормить. Женя хмыкает и тянется к коробке с печеньем, отламывает кусок песочного круга с остатками повидла и, поймав на себе недоуменный взгляд Володи, кивает в сторону елки. — Ну, корми. Дух явно не против углеводов. За окном, в царстве спящих трамваев и колючего снега, где-то трещит далекий, приглушенный метелью выстрел — кто-то начинает праздник с салюта. А здесь, в рыжей полутьме депо, пахнущей чаем, картошкой и старым пластиком, мигает красный аварийный свет новогодней гирлянды. Он падет на два лица, на жалкую елку, на покусанное печенье, отбрасывая на стене гигантские, пульсирующие тени. Новый год пришел. Сюда тоже.