My winter “A„

Ночь приветствует малым падом снежинок с тёмного неба, когда вместе с сумкой чемоданный пластик, и пахнет долгожданным покоем. Временным, конечно, ограниченным семью часами. Он морщит нос — зимний поток ветра то и дело мажет по щекам невидимыми иглами, проводит линию под тканью давнего свитера. Юноша кутается в длинный шарф, прикрывая им засохшие губы. Под свет фар кидаются белые хлопья, всё это так красиво, когда на сощуренных глазах, на белых ресницах, оседают они. Хоть Ацуши слишком уж не любил размазанные пейзажи Эспоо, поросшие сугробами улочки и дорожки. Покрасневшие костяшки пальцев прячет в карманы. В этих осуровленных краях даже крошку тепла легко опустить песком сквозь пальцы. Тренер рокочет под ухом где-то, торопливо вжимая кнопочку на экране телефона. Она вся встревожена, гранью о грань будто трётся со срывом. Ацуши смиренно прикрывает глаза. Полночь то и дело била по умению здраво рассуждать, кажется, уж этот клубок сейчас нет смысла развязывать. Только смириться и ответственность сложить на плечи следующего дня. Пред ними раздвигаются прозрачные, на вид хрупко-стеклянные, двери с машинным гулом, запуская внутрь помещения. То выглядит нереальным и заставляет глаза слезиться в переходе от привычного за столько часов тёмного мира, когда из света на улицах лишь фонари, а те то и глаз не режут. Зона ожидания обсыпана цветочными композициями, разбавляя безликие коридоры : белые, ничем не примечательные, бесконечные развилки, они заставляют теряться в пространстве. Аккуратно спускает с плеча на один из множества одинаковых пластиковых стульев тяжёлую спортивную сумку. И сам изнеможенно оседает усталой, размытой кляксой. Укладывает пушистую, мокрую от снега голову на ткань сумки, пытаясь в сон опасть хоть на секунду. Там, на стойке регистрации, тренер ещё щебечет с молодой девушкой. И где-то рядом подводят итоги пути другие учителя, пока их ребята сбились в кучки по углам тревожными силуэтами, отделившись от наставников и поставив немалый гул в, как должно быть ночью, немых коридорах. Его по плечу легонько прохлопывают, в руки бережно вкладывая ключ. — Поднимайся наверх, пятьдесят шестая комната. В скором времени... — тренер и сама, то ль привычкой движимая, то ль ей всё ещё холодно, укутывает ладони, даже находясь в помещении, в рукава шубы, и видно, как силы все уходят на собранность речи. —...из мальчишек к тебе подселим кого-то, ты.. Да, давай это... Иди давай! Ацуши наскоро подкидывает бегущий взгляд на все съежившиеся клубочки в другом углу и кивает. Интересно, кто? Простукивает сапогами по множеству чистых, белых, однотипных ступеней, и там, этажами выше, свет лишь приглушенно зудит фоном. Не такой, как холл. Осталось лишь отыскать свою дверцу, не потерявшись. Потому он, боясь ошибиться, то и дело кидает взгляд на картонку — пятьдесят шесть... Число на двери — число на картонке... Число на двери картон картонке... Пятьдесят... Шесть! Дверь шесть картонка пятьдесят. — Ага-а-а... С секундным щелчком тянет на себя дверцу, свежесть помещения бьёт в лицо, и коридорный, хоть и не яркий, свет проникает тонкой полоской. Еле еле как находит включатель, тут же жмурясь от лучей. ˎˊ˗ ࣭ ׂ ⋆ 𝂅 ⸼ ׄ‌ .‧₊˚⋅ Веки спадают ниже, ресницы смыкаются вместе, выливая всю усталость на холодную ткань простыни. Тело, ошпаренное горячей водой и паром в ванне, космы раскиданы по подушке. На языке вертится предвкушение ярких дней, но при этом и ядовитый привкус возможного поражения, униженья от собственных ошибок, когда лезвие конька неправильно скользит, и на ботинке появляются заломы, что так мешает, но... ....мыслей поток течёт ручейком от одной к другой без очертаний реальности, кто-то что-то шепчет на ухо по-фински, не понять ни слова, и...А он вообще в нужной палате, да? Пятьдесят... Пятьдесят сколько? Шесть, точно, на ближней же тумбе уложен ключик. Интересно, та кружка, которую берег так долго, трещина на ней не расколет на пополам, вдруг... Как молния, длинная, расходящаяся, или как дуга на... На чем? Тулупе? Нет, на тулуп не похоже. Что так давит на плечи? Сумка.. Но сумка лежит у ножек стульчика. И гул откуда-то подталкивает к горлу комок неприятных чувств, такого волнения по телу, оно напоминает... Что? Дорогу, долгую. Сколько они ехали? С-с-с-с... долгий звук переходит в шипение, как у напуганной кошки. Сквозь пальцы пропускаются локоны. Приятно.. Хочется уткнуться носом в пальцы и где-то он уже слышал этот запах... Ткнуть носом в пальцы, мерным шагом мыслей изполосить мир и знакомые улочки в поисках места, откуда тот есть. Под приоткрытыми веками играются огоньки, искорки, лучики от лампы. И стук стрелки часов, она мечется от одной циферке к другой. Ацуши сжимает и разжимает откиданную ладонь, трётся щекой о подушку в окутавшей ласке. Жмётся ближе, пока под рёбрами не заскулил тревога, почти физически бьющая в сердце. Приподнимается. Тихонько так шагает по паркету на носочках, лишь не спугнуть бы никого, кто есть тут, или кого тут нет. Утро, ещё совсем раннее утро, до взошедших лучей на небосводе, от ночи едва ль различишь. Слышит негромкое сопение забитого в угол... Кого? Еле еле двигается ближе, не скрипнула бы половица и не сорвалось бы дыхание на громкий выдох. В темноте силуэт — сжавшийся комок с чёрной копной волос. Едва заметный в темноте, если бы не бледна кожа, он не вгляделся бы даже в присутствие. .... И Ацуши клянётся, что спал умеренно дыша, без открытий глаз посреди ночи в охватившей тревоге, и теперь знает, почему. Не скрипнула бы петля, держащая дверь, под аккуратным открытием. В коридоре снует хладный поток воздуха, и он, как жадничает, вдыхает полной грудью, сколько вместить в себя кислорода может. Он отрезвляет, хоть живот уже скручивает в накатившей тревоге. Такой, как в иглою незаметной давит в неожиданность. Простукивает до ближайшей скамейки — та холодна и жестка, но Ацуши, подложив мягкую ладонь под ухо, был рад и этому. Лишь доспать положенные часы бы, хоть тут... Ведь сейчас ему неимоверно стыдно возвращаться, пока по щекам пылким жаром растекается смущение — скорее стыд за себя. ˎˊ˗ ࣭ ׂ ⋆ 𝂅 ⸼ ׄ‌ .‧₊˚⋅ Взвешивание — вечная головная боль, искорка неудовлетворения собою с ранних утренних лучей. И сейчас он почти уверен, что, позабыв о еде на сутки, единственным способом отмоет свою душу от такого позора. Аккуратно, подушечкой пальца, отвлечься лишь бы, проводит по острому концу лезвия коньков. Блестят, новые и дорогие : сколько за них отдавать, легче пожизненным рабством расплатиться, порой он отзывается об этом именно так. Он знает, что сейчас камера чуть выше катка наведена на них, отображает и ловит своим объективом каждую неудобную эмоцию. Потому и выворачиваться так, что б мимолётные слезы неудач не запечатлили и не разобрали на новостные посты. Их просят — молят почти, зная, что вверяют тяжести ответственности в молодые руки, что в любой момент дрогнут — не общаться, максимум — кидать иногда взгляды и вкладывать в них заветные слова. Перчатки местами зашлись дырами, да и шнурки стары. Надо новые покупать, правда сейчас — в незнакомой стране среди стольких маленьких улочек и людей, придётся дотерпеть до родной Йокогамы. Удар музыки. Он, спокойно оседая к льду, принимает начальную позу, дожидается первого звона мелодии и, медленно поднимаясь, начинает первые движения : проскальзывает вперёд на внутреннем ребре, меняет на внешнее. Замечает и Рюноскэ, хмыкает про себя, думая, что, наверное, каждый день к лучшему, но явно не у него. Разворачивается в сторону, « пробегается » : не одним толчком, а как на полу и после долго скользит на внутреннем ребре. делает пару обычных, коротеньких шажков, еле еле толкаясь зубцами. Петля. Скользит дальше. Руки, находясь в напряжении, едва заметно подрагивают. Поворот. Тогда он, уже набрав скорости, скручивается в твизл, обхватывая собственную голову : пытается не сбиться в мыслях со счету полных оборотов. Лишь бы не сбиться, не уехать дальше иль выйти из вращения непозволительно рано. Перекидной, тройка. Переносит свой вес на левую ногу, внешнее ребро. Руки вытянуты, так, как нужно, он наклоняет корпус, легко закручиваясь в четверной лутц. — Накадзима, ты слышишь вообще музыку? Когда идёт первый удар, и когда прыгаешь ты! .... Рюноскэ. И бедро так зудит, расходится волнами боли по всей ноге, забирает внимание от постановки. Или... Кто-то другой, маячущий на периферии зрения яркой искоркой интереса. Столь величественный и лёгкий, что вызывает гнев, забитый где-то внутри, и разгорающийся медленно пожаром. Скорее закончить, уйти, снять с себя эти мысли и запить их водой. Проглотить неуверенность. — Накаджима, где у тебя центровка!? — тренер кричит, вновь вглядывается в выполняемый элемент и добавляет — А руки, что с руками? Ацуши не отвечает, просто старается поправляться, хоть это — слишком. Кажется трудно. Невозможно. .... Рюноскэ. Внезапно отпускает, разворачивается, собирая себя по кусочкам, что бы зайти в трудный для многих каскад : четверной риттбергер красив, он твердо приземляется, вскидывает ногу и, почти не проехав ещё, меняет ногу, прыгает второй раз, теперь уже лутц, отталкивается зубцом, вскидывает руки, приземляется, всё как надо. Не желая слышать. Тренер молча оценивает, но пока ничего не говорит. Дальше — остановка, тело до предела напряжено, когда руки уже трясутся и ноги вот-вот не выдержат даже собственного тела. Срыв на бег. Снова вращение, столь трудное, что он думает : а нужно ли вообще делать? Пробовать вновь и вновь? Опускается в Волчек, когда одна нога отведена в сторону, на другой он держит свой вес и одну руку поднимает вверх, указывая куда-то, сам не знает, куда. И снова замечание про центровку, как приговор, мол, « сколько ни объясняй, ты и так не поймёшь, бестолочь ». Медленно поднимается, не переставая крутиться, до того, когда головокружение становится сильнее, подбирает к себе недавно отведённую ногу, хватаясь за острое лезвие рукой, наклоняет корпус, после отпускает. — Ну ты хоть сильней наклоняйся, не сломаешься! Ацуши, ну не должна у тебя рука в таком положении быть! Подтягивай ногу, в какой раз говорю!? И корпус, корпус, ну не засчитают у тебя это вращение! Подсечка. Двойной аксель, приземленный в степ-аут, когда кончики пальцев на мгновение коснулись холодной поверхности, по ошибке, неосторожности, невнимательности. Никаких мыслей в голове, когда голос диктующий в голове громче другого : «шпагат..вращение..вновь подсечка ». Он проезжает какое-то расстояние распрямив ноги и перенося свой вес с одной на другую. Тройка. Подсечка. Четверной Тулуп, будто собранный по последним силам, каким-то остаткам на донышке тела, с малейшим недокрутом : кто ж заметит? А они увидят, прицепятся, застыдят, оттого на щеках отвлекающий румянец. Почти сразу — кораблик, не труден совсем, когда проезжает круг разведя ноги да отклонив чуть-чуть корпус назад, опираясь на внутреннее ребро. Тройной сальхов, после него постепенно отпускает, когда с губ срывается облегчённый выдох. ... Рюноскэ. ˎˊ˗ ࣭ ׂ ⋆ 𝂅 ⸼ ׄ‌ .‧₊˚⋅ ˎˊ˗ ࣭ ׂ ⋆ 𝂅 ⸼ ׄ‌ .‧₊˚⋅ Выправляет строгие манжеты рукавов и из-под толстой ткани пиджака — невеликое жабо наружу. Что б рюши высвечивались в местах, не скрытых тёмной материей строгого костюма. Смотрясь в маленькое зеркальце над раковиной общественного туалета — местами то поплыло в изображении, покрыто слоем маленьких следов движений —, чуть выше поднимает резинку штанов, и скрывает её полностью под концами верхней одежды. Обувь на маленьком каблучке ритмично стучит о кафель, отдаваясь эхом в — пока что — тихих коридорах. По часам на руках — всего восемь вечера. Ацуши, смотря на эту выглаженную педантичность, только глаза едва закатил, звеня цепочкой и изогнутой неестественно ложкой — её ему выгнули сердцем —, пристегнутыми к ремню джинс. Даже стыдно чуть-чуть сидеть чуть поодаль, когда тому словно булаву в ворот вложили, заставляя осанку победну держать. Все ряды одинаковых стульев выставленны в тёмном углу, куда не падают лучи софит : они собою выделяют стол, где стоит маленькая, с одной стороны прозрачная, коробочка, с пронумерованными бумажками внутри. Ацуши опускается на стул, где ближние места — его наставники. Они серьёзны взгляд кидают на него, и что-то тихо, на ухо, прося поправить. Яркая вспышка камеры сбоку. Он боязливо вытягивает билет. Бумажка согнута в четыре раза, в тишине застывших лиц, что так с вниманием осматривают его фигуру, попадающую под фонари на потолке, и если разогнуть — тринадцатым, значит, будет. Рюноскэ чуть-чуть лишь отстал, девятым по счету идя выступать. Где-то на фоне — рокочущий бой такта в приглушённой музыке.