no brakes on

Два схода в первых трёх гонках. Прекрасно. F1-75 невероятно быстр, а RB-18 слишком тяжёлый и, похоже, не может проехать всю дистанцию ​​без поломок. Себ, похоже, легко доберётся до финиша первым и увеличит своё преимущество в чемпионате. Боже мой. Ситуация усугубляется тем, что, когда Макс пытается выехать из гаража через задний выход, чтобы добраться до автодома Red Bull, кто-то врезается в него и сбивает с ног. «Боже мой», — прошипел Макс, застонав. Его тело уже болело после гонки — по крайней мере, той половины, которую его машина выдержала. «Что за хрень?» «О боже, мне так жаль, я не смотрел, куда иду», — говорит мужчина, сбивший Макса с ног. «Конечно» , — думает Макс, игнорируя протянутую ему руку и поднимаясь с земли. Затем мужчина начинает бормотать: «Я пытался найти туалет, но заблудился, а когда нашел, уже пропустил большую часть гонки, и… тебе все равно». Первое впечатление о мужчине у Макса — американец , но чем больше он говорит, тем больше Макс замечает едва уловимый акцент. Определенно европейский. Возможно, французский. Второе, что замечает Макс, это… «У вас есть VIP-пропуск». Брови мужчины высоко подняты, рот приоткрыт, словно он хочет что-то сказать, но звука нет. Его лицо довольно выразительно. И, честно говоря, у него довольно красивое лицо, Макс не хочет этого признавать. При ближайшем рассмотрении оно не столько красивое, сколько прекрасное. Густые, идеально расположенные брови; розовый рот, выточенный так, что все углы идеально выверены; волосы на лице идеально обрамляют линию челюсти и находятся чуть ниже носа; ярко-зеленые глаза; родинка рядом с носом слева, словно намеренная несовершенность, которая кричит: да, да, я настоящий. Это что-то вроде обработанного в FaceTune дерьма, которое видишь в Инстаграме, только в реальной жизни. Его лицо просто… идеальное, честно говоря. Настолько идеальное, что на него немного неловко смотреть. Макс отводит взгляд. На голове у него дорогие солнцезащитные очки, и на нём столько красного, разных оттенков, которые почему-то так не сочетаются друг с другом, что от одного взгляда на его наряд у Макса начинает болеть голова. Хуже того: он как-то всё это носит, или, может, это просто у него такое лицо. «Да, эмм», — говорит он, слегка покраснев, но Макс не может понять, от смущения ли это или от того, что он только что бежал по заднему проходу гаражей. Он опускает руку и проводит ею по запястью; начинает играть со своими браслетами. «Я актёр?» — заканчивает он, задавая вопрос. Макс поджимает губы. «Ты выглядишь как один из них», — говорит он равнодушно и собирается уйти. Это скорее конец разговора, чем что-либо еще. Однако, как только Макс проехал мимо этого человека, тот заговорил достаточно громко, чтобы его было слышно сквозь суету на ипподроме: «Шарль Леклер». Макс стискивает зубы, морщит лицо и раздраженно вздыхает, прежде чем повернуться, чтобы представиться. Чарльз протягивает руку, и Максу требуется секунда, чтобы понять, что тот пытается пожать руку. Макс не принимает это предложение и просто говорит: «Макс Ферстаппен». «Да», — говорит Чарльз, хотя его слова звучат как смех. Он опускает руку. У него ямочки на щеках, и они выпирают, когда он произносит: «Я знаю это». Макс пытается скрыться во второй раз, но Чарльз снова начинает: «Извините за уход на пенсию». Макс вздыхает. Некоторые люди просто не умеют понимать намёки. Чарльз всё ещё улыбается, ничем не стеснённо, словно считает, что одной милой улыбки достаточно, чтобы очаровать Макса и завязать разговор. «Ну да, — проворчал он, почесывая ухо, раздраженный напоминанием. — Машина сейчас ведет себя не очень стабильно. Мы закончили?» Чарльз открывает рот, затем закрывает его и хмурится. Он выглядит потрясенным и растерянным. «Ты не собираешься смотреть оставшуюся часть гонки?» «Я буду смотреть из своей кабины водителя», — говорит Макс, махнув рукой. «У меня нет настроения на… всё это». Под этим разговором он, по большей части, подразумевает… и снова собирается уйти. Но Чарльз снова зовет его. «Подожди…» — говорит он, снова теребя свои браслеты. Первый — тонкий серебряный браслет-манжета, второй — красный браслет дружбы, а третий — украшенный бусинами с буквами, которые Макс не может разобрать. «Ты правда не…» — он делает паузу, словно тщательно подбирая слова. «Знаешь, кто я?» — заканчивает он. Макс поднимает глаза и щурится. Чарльз кажется ему знакомым, и имя тоже знакомо, но если он актер, то, возможно, Макс просто видел его раньше по телевизору, в роли второстепенного персонажа в каком-нибудь сериале. Многие актеры второго плана получают спонсорскую поддержку от команд Формулы-1. «Ты только что это сказал», — проворчал Макс, уходя. — «Ты же актёр». На этот раз Чарльз больше не окликает его. Оказывается, Шарль Леклер — не просто актёр. Его имя уже достаточно известно, поэтому, как только Макс прибывает в штаб, стажер направляет его в кабинет Кристиана, с гримасой на лице. «Присаживайтесь», — приказывает Кристиан, как только Макс входит в его кабинет. Его рукава закатаны до локтей, а рядом с мониторами стоят три пустые кофейные чашки. «У нас тут настоящий пиар-кошмар». Макс сжимает губы. Кристиан смотрит на него разочарованным взглядом. Макс не видел его таким разочарованным уже много лет — по крайней мере, в нем самом. Обычно, когда у него случаются неприятности из-за пиар-провалов, всё происходит примерно так: Джемма звонит ему, объясняет ситуацию и пересылает список дел, которые ему нужно сделать в дальнейшем, например, опубликовать пост в Instagram, дать спонтанное интервью или посетить благотворительное мероприятие. Насколько он помнит, у него никогда не было таких проблем, чтобы Кристиану приходилось на него кричать. «Я знаю, что вы сейчас не пользуетесь социальными сетями, — начинает он, — поэтому перейду сразу к делу. Как вам вообще удалось так сильно разозлить Шарля Леклера?» Макс открывает рот. «Я не… э-э… Что?» Честно говоря, после ужасного перелета обратно в Европу и анализа данных с гонки в самолете, общение с Чарльзом — последнее, о чем он думает. — Ты правда не знаешь, кто я? — спросил его Чарльз, и, честно говоря, Макс действительно не знал. Судя по выражению его лица, это, вероятно, была первая встреча Чарльза с человеком, который не знает, кто он такой. — Боже , — подумал Макс, — какое у тебя самомнение. Он просто производил впечатление человека, который без труда очаровывал всех в своей жизни, а теперь воспринимает это как ожидание. Кристиан хмуро кривится и молча кладёт свой iPad к столу Макса. На экране — видео с YouTube от австралийского Vogue, примерно до середины ролика, под названием « Шарль Леклер: Оскар, Формула-1 и жизнь после Ольтремаре». «Я не совсем понимаю, на что смотрю». «Просто нажми кнопку воспроизведения, Макс», — тихо требует Кристиан, и Макс так и делает. «Итак, — говорит интервьюер, — вы были на Гран-при Австралии в эти выходные». Они сидят в каком-то шикарном кафе напротив друг друга. Тихий шум других посетителей заглушается нежной джазовой музыкой. Чарльз потягивает свой холодный чай, тарелка с рикоттовыми оладьями перед ним наполовину съедена, прежде чем ответить: «Ах, да. Я большой поклонник». Его щеки розовеют, глаза слегка блестят. Кажется, он взволнован этим вопросом. «Да? Кого ты поддерживаешь?» «Конечно, Ferrari», — говорит Чарльз, и Макс тут же закатывает глаза. «Вам удалось познакомиться с кем-нибудь из водителей?» «Да, — говорит Шарль. — Мы с Пьером Гасли — друзья детства, поэтому мы нашли время, чтобы пообщаться». Макс поднимает бровь. Он этого не знал. «Я также немного поговорил с Льюисом перед гонкой». «Вы двое друзья?» «Да. Мы познакомились на Met Gala несколько лет назад, и сейчас мы оба живем в Монако. Иногда проводим время вместе», — отвечает Шарль. На его губах застенчивая улыбка, рот закрыт, но ямочки на щеках все еще видны. Отлично . Он еще и дружит с Льюисом, чего уж там. Не то чтобы это было неожиданностью, но и не очень удобно. «Я хотел познакомиться с Себастьяном Феттелем, я его большой поклонник, но он, по понятным причинам, был очень занят. Надеюсь встретиться с ним на другой гонке». «О», — добавляет он после неловкой паузы, словно между прочим, и улыбка тут же исчезает с его лица. «Вот оно, — думает Макс. — Я также познакомился с Максом Ферстаппеном». «Действующий чемпион мира, верно?» "Верно." Интервьюер делает глоток кофе. «Как он себя показал?» Чарльз на мгновение замирает, поджимая губы, словно обдумывая, что сказать. Макс замечает тот момент, когда он решает, как поступить. «Честно говоря, не самый дружелюбный». Собеседник заметно приподнимает бровь, явно заинтересованный. «О?» «Да. Я столкнулся с ним возле гаражей», — отвечает Чарльз. Он снова улыбается, но на этот раз улыбка не кокетливая и не застенчивая, а скорее, расчетливая. «Он был… честно говоря, очень груб со мной. Что, знаете ли, я полностью понимаю. После такой гонки…» «Но разве ему стоило бы быть чуть менее резким?» — заканчивает интервьюер. «Да», — отвечает Чарльз, довольный тем, что ему не пришлось говорить это самому, — «это». Интервьюер ухмыляется и тихо, с улыбкой смеется, затем говорит: «Хорошо. Итак, насчет вашего перерыва в актерской карьере…» Кристиан протягивает руку, чтобы поставить видео на паузу, и отодвигает iPad обратно на свою сторону стола. Макс прикусывает нижнюю губу. Он задается вопросом, включен ли кондиционер в кабинете Кристиана. Ему начинает становиться жарко под воротником. «Честно говоря, я даже не думаю, что был таким уж грубым». Кристиан прищуривает глаза, губы сжимаются в тонкую линию. «Вы знаете, кто такой Шарль Леклер?» Макс морщится, затем пытается сказать: «Актер?» Кристиан закрывает глаза, потирает переносицу и тихо вздыхает. «Да, он актёр. Дело в том, что две недели назад он получил « Оскар» . Самый молодой лауреат в номинации «Лучшая мужская роль», опередивший своего обладателя более чем на пять лет. Он очень известен и любим всеми возрастными группами». «Оскар»? Ну что ж. Значит, это не роль актера второго плана. Тем не менее, он не понимает срочности этой встречи. «И что?» « И », — говорит Кристиан с болью в голосе, — «он исполняет главную роль в фильме о Формуле-1, который выйдет в 2025 году». «О…» — говорит Макс. — «Понятно». Он слышал об этом, о масштабном, высокобюджетном проекте, съемки которого должны начаться в следующем году на настоящих гоночных трассах. Новости об этом вызвали ажиотаж в паддоке, особенно потому, что Льюис будет участвовать в фильме и помогает с подбором актеров. Не говоря уже о том, что к проекту привлекают нескольких тест-пилотов и резервных гонщиков, а Макс и несколько других пилотов обязаны присутствовать на премьере фильма. «Этот парень — ангел, и я говорю это без всякого сарказма», — говорит Кристиан. «Людям не понравились его комментарии в ваш адрес». Макс фыркает, скрестив руки на груди. «Ни одна знаменитость не ангел». «Да?» — Кристиан поднимает бровь. — «Леклер такой. Или, по крайней мере, так его воспринимает публика, и это всё, что имеет значение. Одна из причин, почему это попало в заголовки, заключается в том, что Леклер никогда ни о ком не отзывается плохо». Макс отводит взгляд в сторону, разглядывает миниатюрные копии своих шлемов, стоящие на полках Кристиана, и его взгляд останавливается на том, в котором он выиграл чемпионат в прошлом году. Он думал, что этого будет достаточно. «Макс, — говорит Кристиан, его голос смягчается. — Я знаю, тебя не волнует пиар-сторона дела. Но Леклер — это громкое имя». «Я не понимаю…» — Макс резко захлопывает рот, сдерживаясь, чтобы не сказать то, что хотел. Спорить об этом бесполезно. «Прости, Кристиан», — говорит он вместо этого, стараясь говорить искренне. Кристиан, кажется, доволен извинениями. Он откидывается на спинку стула и постукивает пальцами по деревянной поверхности стола. Макс смотрит на свои руки на коленях. «Спасибо, но извинений недостаточно. Ты всё исправишь». Макс резко поднимает голову. «Что?» «В Имоле и Майами он будет с Red Bull», — сообщает Кристиан. Прежде чем Макс успевает вмешаться, он продолжает: «В Майами вы двое будете снимать видео, но перед этим, в Имоле, вы должны завоевать его расположение . Я договорился о вашем обеде в среду». У него перехватывает дыхание, когда он спрашивает: «Простите?» «Если вы посмотрите в Твиттере, то увидите, что сейчас вы — враг номер один. Особенно после Абу-Даби…» Макс морщится. Кристиан замечает это и переходит к следующему вопросу. «К сожалению, необходимо минимизировать ущерб». «Мне плевать на Твиттер», — бормочет Макс. — «К тому же, разве мне не следует сосредоточиться, ну, на гонке ?» — Ну что ж, — самодовольно замечает Кристиан, — ты же умеешь делать несколько дел одновременно, правда? Макс запрокидывает голову на спинку стула и стонет, потирая виски пальцами. «Я до сих пор не понимаю, почему это такая большая проблема», — невольно говорит он. «Спонсоры же не откажутся от меня только потому, что я не лажу с известным актером». «Дело не только в спонсорах, — утверждает Кристиан. — Важен ваш имидж, и это действительно имеет значение. И дело не только в его известности. Он также лично связан с Формулой-1». Макс нахмурил брови. «Как?» «Поищи информацию, парень, — говорит Кристиан. — Мне не хочется тебе всё объяснять». Вернувшись домой в Монако, Макс открывает Википедию и ищет информацию о Шарле Леклере. Статья очень-очень длинная, и у Макса не хватает терпения читать её целиком, да и не считает это необходимым. Он бегло просматривает вступление: Чарльз был номинирован на две премии «Оскар», одну из которых он выиграл, на две премии «Золотой глобус», обе из которых он выиграл, и на премию Гильдии киноактеров, которую он также получил. Его повсеместно считают актерским талантом века, десятилетия или чего-то еще. Его фильмография очень обширна, он снимался как в артхаусных фильмах, так и в блокбастерах. К сожалению, это впечатляет. Ему всего двадцать четыре года. Макс просматривает его фильмографию. Большинство фильмов он не знает, кроме двух: « Не время умирать» и «Французский вестник». Макс смотрел только первый. Он переходит к разделу, посвященному личной жизни. Они одного возраста, но Макс немного старше. Он родился в Монако, но переехал в США, в частности в Калифорнию, когда ему было десять лет. Сейчас он живет в Монако и является средним ребенком в семье. Он страстный поклонник Ferrari и называет Михаэля Шумахера своим кумиром детства. Он владеет тремя языками: французским, итальянским и английским, является атеистом и открыто заявляет о своей бисексуальности. Хм. Макс старается не зацикливаться на этом факте слишком долго. После всего этого он по-прежнему не понимает, как Шарль вообще связан с Формулой-1. Может быть, его отец — высокопоставленный руководитель в Petronas, а может быть, его прадед тайно является чемпионом мира в Ferrari. Он пролистывает всю статью, пытаясь найти, о чём говорил Кристиан, но тут видит это прямо вверху, в небольшом информационном разделе. Под его фотографией, под данными о его рождении и именами родителей, он видит это: Родственники: Артур Леклер (брат), Лоренцо Леклер (брат), Жюль Бьянки (крестный отец). Дерьмо. Приближается Имола, и Макс улетает в Италию на своем самолете на день раньше, чем ему хотелось бы, вместе с Даниэлем и Ландо. Вскоре после взлета самолета Дэниел наконец поднимает эту тему. «Слышал, ты в центре внимания». «Сказать, что я в центре внимания, — это еще мягко сказано», — вставляет Ландо, сидя рядом с Даниэлем, напротив Макса. Он одет в удобную толстовку, смотрит в свой телефон, как и подобает одержимому экранами подростку, и потягивает воду из бутылки. «Макса уже две недели ругают в Твиттере». Он звучит ужасно весело. Макс почти жалеет, что позволил ему полететь с собой. «Только не говори мне, что ты фанат Шарля Леклера», — стонет Макс. «Дружище, — наконец поднимая взгляд, говорит Ландо, — все его фанаты. Не могу поверить, что ты не знал, кто он такой». «Макс никого не знает», — смеется Дэниел. Макс пинает его под столом. «Все в порядке, публика это переживет», — говорит Дэниел, словно извиняясь, с небрежной полуулыбкой на лице. Как бы Дэниел ни пытался проявить сочувствие, этот парень никогда не оказывался в центре скандала из-за своей репутации. «Кристиан не согласится», — угрюмо бормочет Макс, думая об обеде , который ему предстоит провести с Чарльзом через несколько часов. «Вся команда на меня злится». «Честно говоря, я не могу себе этого представить. Знаешь, ты же ты. Команда никогда на тебя не злится», — говорит Дэниел. «И он, типа, красавчик и знаменитость, или что-то в этом роде, но… понимаешь». Дэниел сияет от улыбки, причём довольно пошлой. «Я тоже», — заканчивает он, на что Ландо закатывает глаза. Макс тяжело дышит, неосознанно морщит рот, прежде чем признаться: «Его крестным отцом был Жюль». Улыбка тут же исчезла с лица Дэниела. «О». Следующие как минимум минуту все трое молчат. Рэймонд что-то набирает на своем ноутбуке в ряду позади них. Самолет гудит. Ландо первым нарушает молчание. «Итак, — начинает он неловко, растягивая гласную, — какой у нас план действий?» «Кристиан говорит, что я должен заставить его полюбить меня, или что-то в этом роде», — отвечает Макс, глядя на пушистые белые облака в иллюминаторе. Самолет трясется от турбулентности. Они собираются снять видео с маркетинговой командой в Майами, пошутить над своей первой встречей и в итоге произвести впечатление хороших друзей. Но прежде чем это произойдет, им нужно по-настоящему узнать друг друга. «Как будто это возможно», — бормочет Ландо, как всегда, внушая уверенность. Дэниел хлопает его по плечу. «Не обращай на него внимания. Давай, все будет хорошо», — говорит он Максу. «Тебе просто нужно… э-э…» Макс поднимает бровь, когда Дэниел замолкает, плотно сжав губы. «Да?» После долгой паузы Даниэль отвечает: «Будь собой?» Макс сверлит его взглядом, а Ландо запрокидывает голову, заливаясь громким смехом, обнажая небольшую щель между передними зубами, и его ужасные кудри подпрыгивают на лбу. «Ты шутишь, что ли?» Место, которое выбрала его команда, — это небольшой шикарный ресторанчик в нескольких милях от трассы. Он и Реймонд попадают в пробку, и Макс медлит с выходом из машины и входом в здание, поэтому он опаздывает минут на десять, надеясь, что Чарльз сдался и ушёл. Однако, как только он входит, официанты у входа провожают его в отдельную зону в глубине заведения, где его ждёт Чарльз. На нём белая рубашка с короткими рукавами, чёрные брюки, и он потягивает «Апероль-спритц», изучая меню. «Наконец-то ты здесь!» — говорит он, когда Макс отодвигает стул напротив и садится. «Честно говоря, я думал, ты не придёшь». Макс хмурится. «Моя команда бы пришла в ярость», — говорит он, потому что так и было. Он вдруг вспоминает, зачем они вообще здесь, и добавляет: «И вы, наверное, зашли бы в Инстаграм или куда-нибудь еще и сказали бы, что я вас бросил». Бесстрастное выражение лица Чарльза сменяется на забавную улыбку. Он всё ещё немного поражаешь своей привлекательностью. Макс проводит вспотевшими ладонями по джинсам. Прежде чем Чарльз успевает что-либо ответить, официант спрашивает, не хочет ли Макс чего-нибудь выпить. Макс подумывает просто заказать воды, но ему, возможно, понадобится немного алкоголя, чтобы пережить обед. Он заказывает бокал белого вина, просто что угодно, мне все равно, сколько оно стоит, и берет меню. Он ставит его высоко, словно стену между собой и Чарльзом. Но барьер длится недолго; Чарльз тянется через стол, пальцы поднимаются над кожаной обивкой и стягивают ее вниз. «То, что вы меня не видите, не значит, что меня здесь нет». Макс тяжело дышит. Дело в том, что он просто не любит знаменитостей. Они вызывают у него дискомфорт, и, похоже, ожидают, что он будет пресмыкаться перед ними, как и все остальные. Чарльз, кажется, ничем не отличается, он плохо отзывается о нем в интервью только потому, что Макс не уделил ему того внимания, которого, по его мнению, он заслуживал… Что? Статус? Слава? Привлекательность? «Хорошо, да», — соглашается Макс, откладывая меню. Он поджимает губы и решает просто сказать прямо: «Я просто… что мы здесь должны делать?» «Что ж, — начинает Чарльз, — мне сказали, что вы попытаетесь меня завоевать, чтобы я говорил о вас хорошие вещи». Макс не смог сдержать фырканье. «Да уж, этого не будет». «Так и думал», — отвечает Чарльз, легко сохраняя нейтральное выражение лица. Слишком идеально, слишком гладко, как у робота. Чарльз тихонько напевает и спрашивает: «А вы знаете, сколько стоило Red Bull переманить меня из Ferrari?» Это совсем другой Чарльз. Не тот, каким он был в Австралии во время гонки. Смущенный и покрасневший, нервно теребящий браслеты, выглядевший так, будто готов на все, чтобы привлечь внимание Макса. Но сейчас он — настоящая знаменитость, весь в уверенности и полуулыбках, ничего не выдающий. Макс задается вопросом, что из этого правда, а что — игра, или, может быть, оба — лишь человеческие подобия. «Вы должны были быть с Ferrari в эти выходные?» Чарльз ухмыляется. «Конечно. Это их трасса». Италия то, Феррари это. Если Италия — это тело, то во время гоночных уик-эндов Феррари — это его сердце. Чем дольше Макс находится в Формуле-1, тем больше он понимает, что да, эти две вещи действительно переплетаются. Тем не менее, в конечном итоге, всё ещё может измениться. «Ненадолго», — говорит Макс. По комнате разносится классическая музыка. Чарльз приподнимает бровь. Он поднимает руку к столу, поджав подбородок ладонь. Макс следует за этим движением, замечая, что его руки накачаны не столько для силы, сколько для красоты. Он снова поднимает взгляд, чтобы встретиться с лицом Чарльза. "Ага?" Макс равнодушно пожимает плечами. «Если только моя машина не взорвется». В этот момент подходит официант с бокалом Макса и принимает заказ. Макс указывает на первую пасту в меню; он даже много съесть не сможет, так как ему нужно следить за своим весом в эти выходные. Машина и так уже перегружена. Когда наступает очередь Чарльза, с его языка легко слетают плавные итальянские слоги, и ему даже почему-то удаётся рассмешить официанта. Макс старается не закатывать глаза, глядя на картины на противоположной стене, ожидая, когда Чарльз закончит флиртовать или что он там делает. Когда официант уходит, Чарльз молча смотрит на Макса, словно ожидая, что тот что-нибудь скажет. «Я должен быть впечатлен?» — спрашивает Макс, когда они остаются наедине. "Ты?" Макс берет бокал за ножку и подносит его к губам. Через край бокала он произносит: «Вовсе нет». После этого они почти не разговаривают, ожидая еды. Макс в тишине занимается тем, что визуализирует трассу. В прошлом году он здесь победил, но тогда гонка шла под дождем, и спринтерской гонки не было. Он вполне доволен, представляя себе формы и изгибы трассы, думая о том, как RB-18 справится с Тамбурелло, шиканой на полном газу, как тормозить на повороте Вильнёв; данные симулятора выглядят многообещающе, но с этой машиной никогда не знаешь наверняка. Однако Чарльзу, похоже, не понравилась тишина, и он вдруг предложил: «Почему бы нам не отнестись к этому как к свиданию?» «Что?» Макс смотрит на стакан Чарльза; тот уже допил свой напиток. Чарльз ухмыляется. Макс сердито смотрит на ямочки на его щеках. «Разве это не то же самое? Мы в шикарном ресторане, сидим друг напротив друга, и мы должны узнавать друг друга поближе». «Это не так. Это не то, что нужно». Голос Макса звучал хрипло. Он чувствовал, как горит его лицо. Чарльз приподнимает бровь. «Ты же раньше ходил на свидания, верно?» Увидев испепеляющий взгляд Макса, Чарльз усмехается, пренебрежительно машет рукой, откидывается на спинку стула и вытягивает ноги под столом. «О, расслабься. Ты натурал, да-да». Макс прикусывает губу, стараясь не сказать ничего слишком опрометчивого. Они должны узнавать друг друга, хорошо, но Чарльзу не нужно знать так много. «Ладно», — вздыхает он, сдаваясь. В конце концов, спорить с Чарльзом бесполезно, понимает Макс. Кажется, он так или иначе добивается своего. «Мы будем относиться к этому как к свиданию». Чарльз хлопает в ладоши, на его лице сияет яркая улыбка. Он выглядит почти невинным, с детской радостью. Максу трудно угнаться за разными выражениями лица Чарльза, за его переменчивыми характерами, которые сменяются чуть ли не каждую секунду. Он ненавидит, когда его так держат в напряжении. «Удивительно. Так вот. Расскажи о себе». «Я гонщик Формулы-1», — говорит Макс и делает глоток вина. «Правда?» — воскликнул Чарльз, приложив руку к сердцу. Макс сердито смотрит на него. «Я вырос в Голландии», — пытается он сказать, но Чарльз лишь хихикает и говорит: «Я был уверен, что вы британец. У вас есть какие-нибудь хобби?» «Мне нравится играть в симуляторы гонок». «Есть домашние животные?» «У меня две кошки». «Есть ли у вас братья или сестры?» «Младшая сестра». «Девушка?» Стремительный поток вопросов и ответов Чарльза прерывается, ритм резко обрывается. «Нет», — отвечает Макс, на долю секунды медленнее. Чарльз больше не задает вопросов. Макс чувствует, будто попал в зыбучие пески. Он кусает себя за губу, прежде чем спросить: «А ты?» «Нет», — говорит Чарльз, причмокивая губами. Макс вспоминает статью в Википедии. Он задается вопросом, не неуместно ли задавать этот вопрос здесь, но откладывает эти размышления и все же спрашивает: «Значит, у тебя есть парень?» Лицо Чарльза выражает шок — на этот раз искренний. «Ах, вы читали обо мне». «Немного», — признает Макс, почти объясняя, почему он это знает, но потом передумывает, не желая занимать оборонительную позицию. «Нет, — отвечает Чарльз после небольшой паузы, — у меня нет парня». Тупик. Макс не совсем понимает, что делать дальше. Он прикусывает рот, надеясь, что официант принесет еду и спасет его, но после нескольких неудачных секунд бездействия ему приходится действовать на ходу. «Вы фанат Ferrari», — говорит он, надеясь, что это к чему-то их приведёт. Чарльз широко улыбается. «С самого детства я болею за Себа и желаю ему титула». «Конечно, ты», — бормочет Макс себе под нос, но тут же понимает, что, по крайней мере, может извлечь из этой темы что-то полезное. «Ты раньше бывал на гонках Формулы-1?» Улыбка Чарльза становится еще шире. В его глазах читается мечтательность. Максу приходится перестать смотреть. «Много раз». «А что было вашим первым?» «Монако, когда я был ребенком», — говорит Чарльз, опустив взгляд на колени. Его щеки розовеют, что подчеркивается мягким светом ресторана. На заднем плане звучат скрипки. «Наша квартира была прямо рядом с гоночной трассой», — продолжает он, и Макса охватывает чувство осознания того, что он смотрит на нечто драгоценное. Непреднамеренная уязвимость прокрадывается сквозь трещины в прежнем сдержанном поведении Чарльза, словно солнечный свет, проникающий сквозь приоткрытую дверь, теплый и, возможно, прекрасный. «Мой отец, когда я был маленьким, был большим поклонником. Иногда он водил меня на картинг, когда я притворялся больным и оставался дома, и мы вместе смотрели старые гонки, когда я не мог уснуть». «Где он сейчас?» — спрашивает Макс. «Уверен, он был бы рад получить пропуск в паддок. Red Bull наверняка спонсировал бы вас обоих». Дверь закрывается, и в комнате становится темно и холодно. Мечтательное выражение лица Чарльза исчезает, уступая место спокойной улыбке с закрытым ртом. Затем он открывает рот, собираясь что-то сказать, но официант приносит им еду, и на этом все заканчивается. К тому моменту, когда Макс понимает, что сейчас самое подходящее время задать вопрос, который давно его мучает, Чарльз уже стонет над полным ртом пасты. Одна из причин, почему это попало в заголовки новостей, заключается в том, что Леклер никогда ни о ком не отзывается плохо. Честно говоря, Макс не считает, что в тот день он так уж сильно повел себя по отношению к Чарльзу, и Чарльз, как бы Макс ни недолюбливал его, тоже не кажется ему таким уж мерзавцем. «Почему вы сказали тому интервьюеру, что я был с вами груб?» Чарльз дожевывает, сглатывает и берет с колен тряпку, чтобы вытереть рот. «Потому что ты был…?» Ну, если это всё… Ладно, — думает Макс. — Послушай, извини. Гонка выдалась неудачной. У меня было плохое настроение. Чарльз моргает. Уголки его губ изогнулись в улыбке, но не коснулись глаз. Его выражение лица оставалось бесстрастным и неискренним, когда он произнес: «Извинения приняты». Макс вспоминает слова Кристиана о том, что ему нужно всё исправить самому; думает о видео, которое им нужно снять в Майами, думает о том, в какие неприятности он может попасть, если всё пойдёт не так. Теперь, когда они зашли так далеко, Макс не хочет делать всё спустя рукава. «Я не… я не…» — Он сжимает руки на коленях, ладони снова потеют. «В смысле, настоящий придурок, понятно?» «Хорошо», — медленно произнес Чарльз. «Я просто…» Макс чувствует, как его плечи сжимаются. Он чувствует себя маленьким, словно снова подросток, проходящий тренинг по общению со СМИ. Нельзя говорить это, нельзя говорить то. Если попадешь в беду, просто скажи это. А что, если я не это имею в виду? — спросил Макс. — Неважно, все равно скажи, — всегда отвечали они. —« Я не понимаю, почему я должен, типа, вести себя хорошо». Чарльз хмурится, нахмурив брови. «Доброта для меня очень важна». «Ну что ж, — говорит Макс, — было не очень любезно с твоей стороны говорить обо мне гадости в том интервью». На этот раз Чарльз, кажется, застигнут врасплох. «Вы правы», — говорит он с сожалением в глазах. «Мне очень жаль». Вопреки себе, Макс улыбается. «Извинения приняты», — повторяет он, стараясь, чтобы это звучало искренне. «Давайте начнём сначала, хорошо?» «Хорошо», — говорит Макс, чувствуя, как его улыбка становится шире. Чарльз протягивает руку через стол. «Я Шарль Леклер». На этот раз Макс побеждает. «Я Макс Ферстаппен». И вот она — та самая улыбка, которую Макс увидел на его лице при первой встрече. Яркая и естественная, кожа вокруг глаз изогнулась в тысячу разных складок. Это настоящая, думает Макс. Эта настоящая. Чарльз прикусывает губы, сжимая их, но улыбка остается на его лице. «Я знаю». За выходные Макс обогнал Чеко, Джорджа, Льюиса и Карлоса в турнирной таблице, но по-прежнему отстает от Себа на двадцать семь очков. Его преимущество в чемпионате сократилось, но, по мнению Макса, ему потребуется еще несколько гонок, прежде чем он сможет по-настоящему претендовать на титул. Поскольку это первый Гран-при Майами, Максу необходимо вылететь в Штаты во вторник, а сам он проведет день дома в Монако с кошками, но работа есть работа. Вторник Макс проводит за гонками по болотам с Юки, который только что вернулся из Нью-Йорка. Максу нравится Юки; он не так отточен в плане пиара, как остальные, и не воспринимает все слишком серьезно, поэтому это приятно, и они действительно могут повеселиться. Языковой барьер все еще немного мешает, но Юки улучшает свои навыки по сравнению с прошлым годом. Они хорошо проводят время. Поскольку Чеко пришлось совершить поездку из Нью-Йорка в Майами, большая часть внимания СМИ в среду была сосредоточена на Максе. Он снял пару интервью, пообедал в кафетерии, поговорил с инженерами о настройках и проанализировал данные симулятора новой трассы, представляя себе неровности и бордюры, то, как будет ощущаться земля под ним на каждом повороте. К середине дня ему больше нечего было делать, кроме как поужинать с Кристианом, который состоится вечером в честь спонсора. После непродолжительной игры в Rocket League с Пьером он отправляется в гостевой дом Red Bull. Большинство гостей прибудут не раньше пятницы или субботы утром, и гостевой дом — наиболее вероятное место, где можно попробовать другие вкусы Red Bull. Он направляется к небольшой части здания у бассейна, идет к холодильнику и, присев, берет красный Red Bull, когда кто-то хлопает его по плечу. «Привет, Макс». Макс чуть не роняет Red Bull и отскакивает назад от испуга. «Боже мой», — говорит он сквозь взрывы смеха Чарльза. — «Ты меня напугал». Чарльз протягивает руку; Макс берет ее, позволяя Чарльзу помочь ему подняться на ноги. Он закрывает холодильник и открывает банку. Чарльз опирается на столешницу напротив себя, локти упираются в поверхность. На носу у него солнцезащитные очки Ray-Ban, а синяя футболка с некрасивыми синими, слегка выцветшими полосками свисает с плеч. «В восторге от завтрашних съемок?» — спрашивает он, широко улыбаясь, словно звезда. « Я так рад!» — говорит Макс, потягивая свой Red Bull. Они планировали простой заезд на скорость, но не смогли найти в расписании Макса свободное время, которое не совпадало бы с другими запланированными заездами. Он задается вопросом, что придумали в маркетинге в качестве замены. «Кстати, поздравляю с победами в Имоле. Очень впечатляюще». Макс тихонько напевает: «Спасибо, но я, конечно, уверен, что вы бы предпочли, чтобы победила Феррари, а не я». Улыбка Чарльза становится широкой, излучая самодовольство. «Естественно». Их обед на прошлой неделе оказался гораздо приятнее, чем он ожидал. Как выяснилось, Чарльз знает о гонках гораздо больше, чем думал Макс. Он расспросил Макса об ужасном старте, о блокировке колес, о том, как он чуть не обогнал Себа в середине гонки, но был вынужден сойти с дистанции из-за дымящегося двигателя. Он позволил Максу объяснить все технические детали схода, что ему рассказали механики на разборе гонки, о гоночных траекториях и различных типах шин, внимательно слушая и даже время от времени задавая вопросы. Это был приятный сюрприз, и к тому времени, как они закончили есть, он понял, что ему не так уж и неприятно разговаривать с Чарльзом. «Почему ты здесь так рано?» — удивляется Макс. В среду, если ты не участник выходных, тебе особо нечем заняться. «Ах, сегодня вечером я ужинаю с Пьером и Льюисом, и подумал, что заодно можно заглянуть на трассу, пока они не закончат. Очень впечатляет, что они сделали со стадионом». «Ну да», — говорит Макс. Машина, кажется, стала лучше, стабильнее и устойчивее, и они всё ещё работают над снижением веса, но трасса новая, и, несмотря на все многообещающие данные симулятора, он сомневается, что это будет лёгкой прогулкой. «Ты дружишь только с Пьером и Льюисом?» — с любопытством спрашивает Макс. «Да», — отвечает Чарльз, а затем добавляет: «Или же мне следует считать тебя своим другом?» Макс прищуривается. «Мне кажется, ты слишком торопишься. Мы еще не очень хорошо знаем друг друга». «Да?» — Чарльз наклоняет голову набок. — «Каковы шаги к тому, чтобы подружиться с Максом Ферстаппеном?» Макс делает ещё один глоток своего Red Bull, обдумывая его. «Первый шаг: не говори обо мне гадостей австралийскому Vogue». Чарльз издает неприлично пронзительный крик, широко раскрыв рот. «Как мило», — думает Макс и ругает себя за то, что эта мысль пришла ему в голову. «Эй! Я думал, мы уже это пережили!» Макс смеется, откидываясь назад и прислоняясь к холодильнику позади себя, позволяя прохладной поверхности прижиматься к его спине. «А какие еще шаги?» — спрашивает Чарльз, внезапно обретая решительный тон. Макс поднимает бровь, стараясь не слишком задумываться. «Полагаю, вам просто придётся это выяснить», — говорит он, на этом и заканчивая. Чарльз указывает на банку в руке Макса и спрашивает: «Ты действительно пьешь Red Bull?» «Мне нравится», — говорит Макс, нахмурившись. Чарльз недоверчиво воскликнул: «Нет, нет. Все, кто пьет энергетические напитки, просто притворяются, что им это нравится». Макс фыркает и сует банку в руку Чарльзу. «Пей». Чарльз таращится, отказываясь взять напиток из руки Макса. «Ни за что». «Шаг второй, — говорит Макс, с трудом сдерживая странное подергивание в груди при соприкосновении их пальцев, — к тому, чтобы стать моим другом». Чарльз морщит рот, высоко подняв подбородок, но в конце концов берет банку, медленно поднося ее ко рту и, делая маленький глоток, внимательно следит за Максом. «Фу», — произносит он, сморщивая губы и искажая лицо от отвращения. Он с силой вкладывает банку в руки Макса и вытирает губы тыльной стороной ладони. Макс заливается смехом. «Дружище, — говорит он, задыхаясь, — всё не так уж и плохо». «На вкус как сироп от кашля , — говорит Чарльз, содрогаясь. — Но, знаете, ещё хуже. Как серная кислота». «Мне очень жаль, что это не соответствует вашим ожиданиям. Я забыл. В Лос-Анджелесе люди едят только органические продукты, верно?» Макс на самом деле мало что знает о Лос-Анджелесе, но он предполагает, что там полно, например, инфлюенсеров, которые едят только ту еду, которую видят в Инстаграме. «Может, добавить немного черного чая и лимона? Или нарезанных фруктов?» Чарльз морщит нос, выглядя при этом жеманным и аристократичным. «Пожалуйста, не сводите меня к американцу». «Точно, точно», — усмехается Макс, — «ты француз, я забыл». У Чарльза отвисла челюсть, и он замолкает как минимум на двадцать секунд. У него милый взгляд. « Это. Еще хуже». Макс громко смеется и откладывает это на потом. «Чарльз!» — слышит Макс с другого конца комнаты. Затем он слышит что-то по-французски, что, по его приблизительному пониманию, означает что-то вроде «Извините, я опоздал». Чарльз оборачивается. «Пьер!» — кричит он, и Макс слышит улыбку на его лице. Это вызывает у него странное чувство в животе. Пьер подбежал к пространству между прилавком и холодильником, на мгновение перевел взгляд с Макса на Шарля, прищурив глаза, а затем переключился на английский: «Я вам мешаю?» Чарльз не оборачивается, лишь машет рукой, выходя из-за прилавка. «Нет, нет», — говорит он, позволяя Пьеру обнять его, и выходит из комнаты, обняв Пьера за плечи. Макс смотрит им вслед, чувствуя, как ледяной конденсат с банки Red Bull стекает по его запястью. «Всем привет. Это Шарль Леклер». «И Макс Ферстаппен». Они сидят за столиком у бассейна, зонтик защищает их от солнца. Раннее утро четверга, как раз когда большинство гостей Red Bull совершают свои прогулки по треку, поэтому здесь только они и команда маркетологов. Максу в нос попадает хлор. Он берет свои карточки с подсказками и начинает как можно более скованно произносить: «Вы, наверное, задаетесь вопросом, почему мы здесь вместе». Макс пробегает взглядом по остальной части текста. Полная чушь. Он кладет карточки на стол. «Да. Так вот, отдел маркетинга подтолкнул нас к этому после всего, что Чарльз сказал в Австралии. Это попытка минимизировать ущерб». Чарльз издает пронзительный, обиженный звук: «Ты ведь никогда этого не забудешь, правда?» Лицо Макса расплывается в широкой улыбке, он игнорирует недовольные взгляды маркетинговой команды за камерами. «Нет». «Я бы ничего этого не сказал, если бы ты с самого начала не был так груб со мной», — возражает Чарльз, а Макс лишь закатывает глаза. «На самом деле ты довольно милый». «Видите?» — спрашивает Макс, указывая большим пальцем на Чарльза в камеру. — «Он очень хороший актёр. Он притворяется, будто не ненавидит меня до глубины души». «О да. Это требует огромных усилий», — протяжно произносит Чарльз. «Я должен был получить за это свой «Оскар»!» Прежде чем Макс это осознал, из его горла вырывается короткий смешок. «Итак, — говорит Чарльз, поднимая свои карточки с подсказками, — мы просто будем задавать друг другу вопросы. Сначала я». Он переворачивает верхнюю карточку, затем хмурится, выглядя немного растерянным. «Что там написано?» — спрашивает Макс. «Попкорн с маслом или карамельный попкорн?» — читает Чарльз, выглядя немного разочарованным. Макс фыркает. «Боже, ребята, — говорит он команде маркетологов. — Я думал, это будет хоть немного связано с Формулой-1. Масло, наверное. Карамель слишком сладкая». «Твоя очередь», — говорит Чарльз, переворачивая карточку. «Вы бы предпочли путешествие во времени в прошлое или в будущее?» — читает Макс из стопки книг, а затем бросает гневный взгляд на команду маркетологов за камерами. «Что это, черт возьми, такое?» Чарльз на секунду задумывается, затем отвечает: «Прошлое». Макс поднимает бровь. «У тебя много чего есть, что ты хочешь изменить?» «Нет», — говорит Чарльз. Он переворачивает следующую карту в своей колоде. «Просто тех, кого я хочу увидеть». Макс прикусывает губу, ничего не говорит, просто ждет, пока Чарльз зачитает вслух следующий вопрос. Однако, как только он переворачивает планшет, его лицо становится ярко-красным, он чувствует себя крайне неловко, и Макс задается вопросом, не звучит ли вопрос примерно так: « Когда ты в последний раз занимался сексом ?» «Э-э... Это глупый вопрос», — говорит Чарльз, собираясь засунуть его в конец стопки, но Макс быстро протягивает руку через стол, проявляя любопытство. «Какую сверхспособность вы бы выбрали?» — читает он, едва сдерживая внезапный смех, — «воду из-под подмышек или огонь из-под задницы». Он хватается за живот, так сильно сжатый от смеха, что болит, голова чуть не ударяется о стол. Чарльз тоже начинает смеяться, хихикая и раздуваясь от смеха. «Чувак, что за черт? Вы что, были…» — Он делает паузу, чтобы снова выдохнуть, и снова смотрит за камеры. — « Пьяные, когда это придумали?» «Не обращайте на это внимания, — говорит Чарльз, откладывая все свои карты, — мы сами придумаем вопросы». Макс откидывается на спинку стула, его дыхание начинает успокаиваться. «Да?» Отдел маркетинга их не остановил, значит, они дали им зеленый свет. «Дай подумать…» — начинает Чарльз, слегка высунув язык. «Какой из моих фильмов твой любимый?» « Не время умирать», — почти говорит Макс, потому что он действительно смотрел этот фильм и он ему очень понравился, хотя он и не знал, что Чарльз в нём снимался. Но тут Чарльз быстро добавляет: «Где я играю главную роль». Макс сжимает губы. «Эм…» Глаза Чарльза расширяются. «О боже», — говорит он, выделяя каждый слог, с сильным французским акцентом. По большей части, как заметил Макс, Чарльз избавился от своего акцента, но именно в таких мелочах он проявляется. «Ты ведь ни одного из них не смотрел, правда?» Макс сглатывает и замечает, как Чарльз смотрит на движение его горла. «Мне понравилось, ммм...» — отвечает он, пытаясь вспомнить хотя бы один фильм со страницы Википедии, — «Мне понравился " Ольтремаре "?» «О чём идёт речь?» — спрашивает Чарльз, прищурив глаза. Черт, думает Макс. Он знает, что означает слово «mare» по-итальянски, поэтому принимает это за итальянское слово. «Море?» Чарльз по-прежнему выглядит подозрительно. «Да. Расскажите подробнее». Макс ухмыляется. Хорошо, конечно. «Ты был моряком, нет, капитаном». Чарльз улыбается ему и кивает, давая Максу продолжить, и Макс продолжает. «Ты… искал русалку, которую встретил, когда был ещё моряком. Ты пообещал ей, что вернёшься, чтобы найти её и спасти от злого отца. Ты сражался с морскими существами и пиратами, но потом…» Макс мог бы продолжать, но Чарльз снова смеется. Макс останавливается, чтобы посмеяться вместе с ним, чтобы насладиться радостью от того, что он осчастливил другого человека. «Мне придётся вас сейчас разочаровать, — начинает Чарльз, его голос дрожит от смеха, — и сказать, что здесь нет ни пиратов, ни морских существ, и я не моряк». «Это хотя бы как-то связано с морем?» «Нет», — говорит Чарльз, сияя от радости, глядя на Макса. «На следующей неделе ты придёшь ко мне домой, и я заставлю тебя посмотреть «Ольтремаре »» . Макс закатывает глаза. «Конечно». «Вы живете в Монако, верно?» — спрашивает Шарль, доставая телефон и открывая календарь. Подожди. Макс моргает. «Ты серьёзно?» «Я говорю совершенно серьёзно», — говорит Чарльз, одаривая Макса ослепительной улыбкой. «Да. Я живу в Монако», — говорит Макс, и его щеки краснеют, когда он вспоминает, что их снимают на камеру. «Я тоже», — говорит Чарльз, хлопая ресницами. «Это свидание?» Макс с трудом сдерживает ком в горле и пытается выдавить из себя улыбку. Вместо этого он улыбается. «Это свидание», — говорит он, наслаждаясь тем, как Чарльз прикусывает губы, выглядя немного застенчивым, словно не ожидал, что Макс действительно согласится. «Хорошо», — продолжает Макс, вновь обретя уверенность, — «какая… гонка из моих любимых?» Чарльз быстро отвечает: «В этом году, очевидно, Бахрейн. Австралия была на втором месте с небольшим отрывом». Макс стонет и ещё глубже погружается в кресло, закатывая глаза. «Но… есть и другие достойные упоминания!» — громко восклицает Чарльз, выводя Макса из оцепенения. «Бразилия 2016, очевидно, была весьма впечатляющей для такого молодого возраста». Макс медленно выпрямляется. «В Остине в прошлом году было очень захватывающе наблюдать за твоим выступлением и выступлением Льюиса. Я смотрел это, пока снимался в рекламе. Я старался как можно быстрее закончить свои сцены, чтобы продолжить смотреть! Также в прошлом году твой квалификационный круг в Джидде, конечно, если бы ты его проехал до конца, был бы легендарным. Китай 2017, возможно, о нем недостаточно говорят, твой первый круг был очень впечатляющим. О, должен сказать, я совершенно ненавижу Австрию 2019. Себ определенно заслужил победу. Я все еще считаю, что тебя должны были оштрафовать за тот маневр. Продолжать?» Максу требуется немало времени, чтобы ответить. «Вы хорошо разбираетесь в этом, Леклер», — говорит он, потому что на самом деле не знает, что еще сказать. Чарльз ухмыляется, словно только что выиграл битву, и, возможно, думает Макс, так оно и есть. Хотя им приходится импровизировать с большинством вопросов, в итоге всё оказывается легко и весело. Макс спрашивает Чарльза об актёрском мастерстве, Чарльз спрашивает Макса о гонках, и так продолжается до тех пор, пока маркетинговая команда не говорит им, что пора заканчивать. Макс смотрит на часы и понимает, что они уже превысили отведённое время на двадцать минут. Максу не удаётся попрощаться с Чарльзом, потому что их обоих срочно отправляют на каждое мероприятие: Чарльза — на благотворительное мероприятие, а Макса — на инструктаж для водителей. Несмотря на все проблемы на практике, Макс побеждает в Майами, и это здорово. Очень здорово. В конце вечера он отрывается по полной в отеле и казино Hard Rock. Он совсем не видит Чарльза, но это ничего страшного. Они оба сделали то, что должны были сделать: их видео было опубликовано в пятницу и было хорошо принято, в основном положительными комментариями. За первый день оно набрало семь миллионов просмотров, в основном благодаря имени Чарльза в заголовке и его лицу на превью, и, по словам команды, работающей с социальными сетями, люди в сети в восторге от их с Чарльзом « химии», что бы это ни значило. Все комментарии Чарльза о том, что Макс был груб в Австралии, волшебным образом перекрываются тем, как хорошо они ладили на экране. В общем, миссия выполнена. Макс не ожидает увидеть Чарльза снова, по крайней мере, в ближайшем будущем. Возможно, на другой гонке, поскольку Чарльз, похоже, обожает Формулу-1, или, может быть, когда начнутся съемки фильма. В понедельник вечером Макс возвращается в Монако. Он кормит кошек, заказывает еду на вынос на ужин и открывает Netflix на телевизоре. Первое, что он видит, — это лицо Шарля. Тот выглядит на несколько лет моложе, лицо совершенно без щетины, в глазах — невинность и отчаяние. Фильм "Boyish ", занимающий сегодня 3-е место в списке самых популярных фильмов, недавно появился на Netflix. Макс бегло просматривает описание. Это инди-романтическая история взросления — нет уж, спасибо. Он пролистывает страницу, собираясь начать следующую серию « Острых козырьков» , когда снова замечает лицо Чарльза на другом изображении: «Родословная». Из любопытства Макс прокручивает страницу вниз, чтобы прочитать описание. Это психологический триллер/ужасы — да, тоже нет. Ну, раз уж Макс этим занимается, он решил пойти до конца. Он ищет на Netflix фильмы с участием Шарля Леклера: «Zero Down», комедия 2019 года с рейтингом R о ограблении, где, похоже, Шарль является целью ограбления; «The Myth of You», вышедшая в прошлом году, еще одна артхаусная романтическая драма, где Шарль играет вместе с Флоренс Пью; и последний фильм на Netflix — это, ну, «Oltremare». Макс до сих пор не знает, о чём этот фильм, а ведь именно за него Чарльз получил премию «Оскар», поэтому он идёт смотреть трейлер, как раз в тот момент, когда у него звонит телефон с уведомлением WhatsApp. +1 XXX XXX XXXX Это Чарльз! Что за чертовщина. Макс вздрагивает и выключает телевизор. Макс Ферстаппен. Как ты получил этот номер? Чарльз реагирует незамедлительно. +1 XXX XXX XXXX Я спросил кого-то в Red Bull 🙂 В любом случае, чем вы занимаетесь в пятницу днем? Макс хмурится, затем открывает Google Calendar. У него утром Zoom-совещание, перед обедом тренировка с Брэдом, но в остальное время он свободен. Макс Ферстаппен: Ничего? +1 XXX XXX XXXX Хорошо, я выделю для тебя время после обеда. Макс Ферстаппен: Что? +1 XXX XXX XXXX мой фильм, не говори мне, что ты уже забыл? Макс прищуривается, пытаясь вспомнить, о чём, чёрт возьми, он говорит. Жар разливается от корней волос до затылка. Он не думал, что это всерьёз , считал, что это просто небольшая боль. Макс Ферстаппен: О, точно. Сообщения читаются мгновенно, но Чарльз не печатает. Макс кусает нижнюю губу. Что же ему теперь делать? Он ждет, ждет и ждет еще немного, минуты тянутся. Наконец, он получает еще одно сообщение. +1 XXX XXX XXXX 14:00, не опаздывайте В своем последнем сообщении он указывает адрес и номер квартиры. Ну что ж. В пятницу в 14:00 Макс оказывается на другом конце Монте-Карло, припарковавшись возле небольшого жилого комплекса. Он перепроверяет номер квартиры, который ему прислал Чарльз, и нажимает на кнопку звонка. Вскоре его впускают в здание. Он поднимается на два лестничных пролета на второй этаж. На этом этаже всего одна квартира, поэтому он стучит, ждет, дверь открывается, и… Максу потребовалось немало времени, чтобы осознать, что перед ним тот самый кинозвезда, которого он видел в Австралии, с которым обедал в Италии и с которым снимал забавное видео в Майами. Чарльз носит черные очки в толстой оправе, волосы у него растрепанные, но собраны красно-белой банданой. Он не бреется, борода растет неравномерно, а на воротнике его серой футболки с круглым вырезом виднеется небольшое пятно от зубной пасты. На нем черные нейлоновые шорты, чуть выше колен. Его- Он — «Привет, Макс», — говорит он, улыбаясь. Макс слегка вспотел, улыбаясь в ответ. «Привет, Чарльз». Чарльз отходит в сторону и говорит: «Входите». Войдя внутрь, Макс снимает обувь (на Чарльзе только длинные носки) и осматривает квартиру. Стены белые, с некоторыми золотыми вставками, большую часть пустого пространства заполняют большие современные картины. Одна из стен заполнена полками, которые почти пусты, но пара свечей, комнатные растения и книги добавляют цвета темно-бордовому дереву. В комнате стоит прямоугольный бежевый диван с несколькими декоративными подушками теплых тонов, небольшой журнальный столик посередине и ковер с рисунком коровьей шерсти. На соседней стене, перед кухней и небольшой обеденной зоной, находится окно, занимающее центральную часть комнаты. Вдали виднеется океан, глубокий, ярко-синий, с блестящими белыми лодками и яхтами. Напротив окна стоит пианино. «Она не очень большая, — говорит Чарльз. — Я сдаю её в аренду только на год». Квартира выглядит меньше, чем квартира Макса, намного меньше, но… Макс не знает. Здесь немного беспорядок: на спинке стула в обеденной зоне лежит темно-красная толстовка, на столе разбросаны бумаги, похожие на фрагмент сценария, потрепанные и исписанные записками, в раковине несколько грязных тарелок, а на коровьей попоне — небольшое пятно от вина. Некоторые книги на полках упали. Если присмотреться, то видно, что здесь царит беспорядок, но в то же время как-то пусто — словно каждая потерянная вещь что-то значит. В квартире Макса никогда не бывает беспорядка, не то чтобы он был особенно аккуратным человеком, но в его жилом комплексе есть клининговая служба, которая приходит через день. Однако квартира Чарльза… Это совсем не тот блеск и гламур, на которые рассчитывал Макс. Выглядит как настоящий дом. Выглядит обжитым. Выглядит любимым. «Вы уже поели?» — спрашивает Чарльз. Макс поворачивается к нему и морщится. Он ведь поел прямо перед тем, как прийти сюда. Он не понимал, что это должно означать. «Да», — подтверждает Чарльз. «Всё в порядке». Он машет рукой. «Я заказал еду на вынос для нас двоих на всякий случай. Я бы приготовил сам, но… я не очень хорошо готовлю», — признаётся он со смехом. «Вы не против, если я сначала поем?» «Всё в порядке», — говорит Макс, прикусывая губу. В будние дни ему разрешено потреблять лишь определённое количество калорий в день, но этого никогда не бывает достаточно, чтобы утолить голод. Он предполагает, что сегодня не будет ничего плохого в том, чтобы побаловать себя. «Я снова смогу поесть». Чарльз ухмыляется ему, и Макс следует за ним на кухню. Он садится за небольшой обеденный стол, опирается локтем на стол и подставляет щеку под ладонь. Чарльз берет контейнеры с едой у кухонной раковины и высыпает ее в миски, над ними поднимается пар. Макс наблюдает, его взгляд скользит по широкой спине Чарльза, из-под воротника которого едва выглядывает белый кусочек рубашки. Он смотрит, как Чарльз поднимается на одну ногу и чешет лодыжку пальцем ноги. Ему интересно, как проходит повседневная жизнь Чарльза. Кто обычно сюда приходит, если вообще кто-то приходит? Другие знаменитости, друзья или родственники. Чем он занимается в свободное время. Счастлив ли он. Одинок ли он. «Почему ты так на меня смотришь?» — спрашивает Чарльз, приготовив еду. Он подвигает миску Макса по столу и садится. На двоих — сливочные томатные ньокки, посыпанные свежим базиликом и шпинатом, и курица в соусе. Макс тихонько напевает, услышав запах. Чарльз протягивает Максу вилку. Макс берет его свободной рукой, все еще прижимая щеку к другой ладони. «Я пытаюсь тебя понять». Чарльз ухмыляется. «Хорошо. А как насчет вопроса к вопросу? Это как продолжение нашего последнего свидания». Макс моргает. «Я начинаю». Макс убирает руку от лица, садится, откусывает вилкой кусочек ньокки с курицей и подносит ко рту. Макс одобрительно кивает и напоминает себе, что нужно спросить у Чарльза, где он это заказал. «Почему ты занялся автогонками?» — спрашивает Чарльз, а затем быстро добавляет: «Не как — ты мне уже об этом рассказал. Почему». Вопрос о том, как всё это произошло, гораздо проще. У Макса были все необходимые ресурсы. Отец был пилотом Формулы-1, семья с достаточными средствами для инвестиций в его будущее, врождённый талант и гоночные гены. Однако причина всего этого… «Вероятно, из-за моего отца», — отвечает Макс, пожимая плечами. «Он участвовал в гонках Формулы-1 и хотел, чтобы я тоже в них участвовал». Чарльз прокалывает кусочек ньокки и напевает: «Ты не хотел?» «Да, — говорит Макс, стараясь не оправдываться, — но это была его мечта. Моей же она стала позже». Он думает о том, как тяжело ему было в детстве. Он знает, что могло быть и хуже. Он знает, что ему действительно повезло , и ему не на что жаловаться. Он живет хорошей жизнью, привилегированной. И он любит гонки, очень любит. Это его жизнь. Это всегда была его жизнь. Но — был период, когда были и другие составляющие. Игра в футбол с друзьями после школы, дурачества с другими мальчишками в классе, расспросы Виктории о столицах мира. Он любил все это, все остальные части, но вскоре гонки стали настолько важными, что у него просто не осталось места для всего этого; по крайней мере, так ему говорил отец. Если ты хочешь стать чемпионом, если ты хочешь участвовать в гонках Формулы-1, — говорил он, — ты должен сосредоточиться. Нельзя отвлекаться. И Макс хотел этого, он хотел этого для себя, но также — он хотел, чтобы отец им гордился. «Это тебе на пользу», — сказал ему отец, и Макс изо всех сил старался в это поверить. Это была тяжелая работа. Это было тяжело, это было больно — отказаться от всего. Это было тяжело — это было так тяжело. Бросить футбол, переезд Виктории и его матери, развод, долгие поездки на машине, крики, но еще хуже — тишина. Неуверенность в том, попадет ли он когда-нибудь в Формулу-1. Стоит ли все это когда-нибудь того. Эхо, пустота: беспокойство, что все это может оказаться напрасным. «Моя семья вложила столько времени, денег и усилий, и, знаете, в конце концов, другого выхода, по сути, не было». Всё зависело от него; его семья так много пожертвовала ради этого. Макс пожимает плечами. «Не то чтобы я хотел заниматься чем-то другим к тому моменту». В конце концов, отец был прав. Это пошло ему на пользу. Всё не было напрасно. Всё это стоило того. Если бы у Макса был шанс что-то изменить, он бы этого не сделал. Теперь он может оглянуться на то трудное детство, подумать о том мальчике, которым он когда-то был, пухленьком, маленьком и сердитом на весь мир. Он хочет сказать тому мальчику: Спасибо. Продолжай. Это того стоит. Чарльз жует ньокки, внимательно наблюдая за Максом. Макс понимает, что теперь его очередь. «Элементарные вещи», — говорит он себе. Он по-прежнему мало что знает о Чарльзе. «Как вы начали сниматься в кино?» Чарльз дожевывает и вытирает рот тыльной стороной ладони. На уголке рта все еще остается пятнышко соуса. Макс ничего не говорит. «Когда мне было девять, мой отец устроился на работу в Штатах. В Лос-Анджелесе. Но я был таким упрямым. Я не хотел уезжать из Европы, поэтому родители Жюля взяли меня к себе. Он был моим крестным. Но через год мой отец сильно заболел, и… ну, вы понимаете. Я переехал в Калифорнию, чтобы быть со своей семьей». — Где он сейчас? — спросил Макс в Имоле. — Он начинает понимать, в чём заключается ответ на этот вопрос. «Потом, — продолжает Чарльз, — меня брали на роли на улице. Просто для рекламы и тому подобного. Мой отец, когда лежал в больнице, увидел меня по телевизору. Кажется, я снимался в какой-то рекламе лекарств от астмы, что-то вроде глупости, и…» — Чарльз улыбается; улыбка заполняет все его лицо, теплая, нежная и ностальгическая. «Он был так счастлив. Поэтому я подумал, что должен отнестись к этому серьезно. Ему стало лучше; его рак перешел в стадию ремиссии, так что несколько лет все было хорошо, и мы могли позволить себе оплачивать мои актерские курсы и обучение в художественной школе. Это было так тяжело. Сначала я не очень хорошо играл, и мне доставались только небольшие роли, потому что…» «Ты привлекательный», — заканчивает Макс, и от этого признания у него учащенно бьется сердце. Слово «красивый» действительно подходит Чарльзу, но на языке оно звучит слишком страшно. Впрочем, это того стоит, потому что Чарльз издает смущенный звук. «Да, эмм. Да. Но я стал лучше. Я снимался в фильме «Boyish», когда мне было восемнадцать. Это была моя первая главная роль. Фильм имел большой успех. Лучше, чем я ожидал. Но потом мой отец снова заболел, и на этот раз болезнь была сильнее, и он умер следующим летом». У Макса перехватило дыхание. Ему хочется что-нибудь сделать: например, протянуть руку через стол и взять Чарльза за руку, или встать, подойти к Чарльзу и обнять его. Но это не… Ничего из этого не подходит… Однако всё, что он может сделать, это сказать: «Мне очень жаль». Чарльз лишь утешительно качает головой. «Всё в порядке», — говорит он, улыбаясь. Ему всё ещё кажется, что этого недостаточно, но Чарльз продолжает: «После этого я должен был взять перерыв в актёрской карьере, но она шла так хорошо, и я не хотел, чтобы этот импульс остановился. Поэтому я этого не сделал, и вот я здесь». «Да», — говорит Макс, чувствуя легкое волнение в груди. — «Вот ты где». После еды Макс предлагает помыть посуду, но Чарльз каждый раз отгоняет его, когда тот пытается подойти к раковине, и говорит, чтобы тот просто сел и подождал. «Я, в основном, пошутил, — говорит Чарльз, закончив говорить и вытирая руки тряпкой, — когда сказал, что вам обязательно нужно посмотреть мой фильм. В любом случае, вы не похожи на киномана». Макс краснеет. Конечно, он не киноман. Он ненавидит романтические фильмы и ужасы, считает комедии слишком банальными и не терпит смотреть драмы. Ему нравятся боевики, наверное, но в конце концов все они одинаковые, и он предпочел бы играть в видеоигры, поэтому смотрит их не так часто. Тем не менее, «я смотрю фильмы». «Да?» — спрашивает Чарльз, подняв бровь. — «Какой последний фильм ты смотрел?» Макс вспоминает прошлое. Единственное, что приходит ему на ум, это документальный фильм о китах, который он смотрел на днях. Да уж, Чарльзу он об этом рассказывать не будет. Чарльз это замечает и улыбается. «Мы можем сделать все, что ты захочешь. Я выделил для тебя весь свой день». Макс хмурит брови. Чарльз, кажется, очень общительный человек. У него ведь немало друзей. «Почему?» Чарльз пожимает плечами. «Ты мне нравишься. А мне сейчас ужасно скучно. Оба моих брата в Штатах, и все мои друзья так заняты. Я почти жалею, что взял отпуск на год». «Хэй. Я тоже занят», — говорит Макс, скрестив руки на груди. «Да?» — усмехнулся Чарльз. «Тогда зачем ты здесь?» Макс поджимает губы. На вопрос Чарльза, вероятно, есть ответ, но Макс не хочет слишком углубляться в себя, чтобы его найти. Секунды тянутся. Чарльз все еще смотрит на него, ожидая ответа. В конце концов, Макс сдаётся и спрашивает: «У тебя есть FIFA?»После двух разгромных поражений подряд, 9-2 и 10-3, Чарльз в знак поражения бросает контроллер на диван. После первого раунда он был так уверен в себе, крича: « Нет, нет! Я просто снова был к вам снисходителен. Опять». Теперь же у него такое выражение лица — нахмуренные брови, надутые губы, словно он не понимает, что только что произошло. «Ты…» — начинает он. — «Очень хорошо играешь в эту игру. Это несправедливо». Макс смеется. Было весело — очень весело. Чарльз кричал на протяжении всей игры, подпрыгивал и дико двигал руками, перебирая пальцами, время от времени пиная ногами, переминался с ноги на ногу каждый раз, когда получал мяч. Он высовывал язык, когда был сосредоточен, заметил Макс, все тело наклонялось вперед под нелепым углом. Единственные голы, которые пропустил Макс, были тогда, когда он был слишком занят, глядя на Чарльза. «Ты сказал, что я могу выбрать, чем мы будем заниматься». Чарльз морщит нос, высоко поднимает голову. «В следующий раз тебе обязательно нужно посмотреть мои фильмы». Макс замирает. «В следующий раз?» Плечи Чарльза дергаются. Он останавливается, собирается с духом и медленно произносит: «Если это тебя устраивает». Макс рассматривает его лицо. Он выглядит застенчивым. Искренним. Неуверенным. Словно он хочет спрятаться, но действует вопреки всем своим инстинктам, и вместо этого обнажается перед миром, перед Максом. Макс мог бы хотя бы отплатить тем же. «Да», — говорит он немного хриплым голосом. — «Всё в порядке». У Чарльза дрожит горло. Макс отводит взгляд. Он бросает взгляд на телевизор, затем на маленькие электронные часы под ним. Уже почти 6 вечера. «Мне, наверное, пора идти», — говорит он, все еще отводя взгляд от Чарльза. «Хорошо», — говорит Чарльз и встает. «Я тебя провожу». Макс следует за ним, но его взгляд останавливается на пианино, прислоненном к стене перед коридором. На гладкой, блестящей черной столешнице разбросаны тонкие книги и распечатанные ноты. «Ты играешь?» — спрашивает Макс, хотя это и довольно очевидный вопрос. Чарльз поворачивается, и на его лице появляется мягкое выражение. «Да. С детства. Я немного сочиняю музыку. Играть у меня получается лучше, чем сочинять». «Сыграй мне что-нибудь перед тем, как я уйду», — говорит Макс, радуясь удивлению Чарльза. Он ухмыляется и добавляет: «Ты до сих пор не смог меня впечатлить». Лицо Чарльза расплывается в широкой улыбке. Он подходит к пианино, затем садится справа от скамьи. Он похлопывает по левой стороне и говорит: «Садись». «Хорошо», — неуверенно отвечает Макс. Он не думает, что когда-либо в жизни видел, как кто-то играет на пианино, тем более так близко, но ведь именно он и спросил. Он садится на край скамьи, полностью усаживаясь, но соблюдая осторожное расстояние между собой и Чарльзом. Чарльз делает глубокий вдох и начинает играть. Начинается легко и непринужденно, все ноты медленные и затяжные. Яркая сладость сглаживает острые углы, она приходит волнами. Макс думает о море, о приливах и отливах в полдень, наблюдая, как пальцы правой руки Чарльза изящно танцуют по высоким клавишам, отточенно и без усилий, и задерживает дыхание всякий раз, когда Чарльз вытягивается, чтобы взять низкие ноты. Мелодия развивается и раскрывается, но в ней все еще присутствует тьма, подкрадывающаяся под половицы, словно подводное течение, жесткость, проникающая в мелодию, заземление, эхо. «Тебе нравится?» — спрашивает Чарльз, продолжая играть. Взгляд Макса переместился на губы Чарльза, он наблюдал, как его розовые губы обволакивают слоги. Он решил быть честным. «Я не уверен». На щеке Чарльза появляется ямочка. «Просто продолжай слушать. Станет лучше». Именно тогда жесткие, низкие партии начинают взаимодействовать со сладкой мелодией, ускоряясь, нарастая до крещендо, которое внезапно затихает. Затем все начинается снова, громче. Мрак ощущается сильнее, это уже не танец, а скорее борьба. Мелодия воспринимается как следствие; определенные формы, созданные спонтанно. Осторожно, но не слишком осторожно. Затем она расцветает. Высокие риффы, прочные и устойчивые аккорды, укореняющие произведение, пока мир расширяется. Мелодия перестраивается, сочетая в себе тонкую элегантность и резкую шероховатость — затем произведение затихает, словно что-то у вас отняли. Словно вы находитесь в начале, но что-то, что-то, что вы не можете назвать, изменилось. Макс узнает ту же самую мелодию, которая возвращается. Она другая, более зрелая. Легкая, не пытающаяся ничего доказать. Но есть вопрос, скрытый где-то в пространстве между сном и бодрствованием. Вариация на начало, но без той тьмы. Тоска. Тепло. Произведение заканчивается медленно, основная мелодия повторяется снова и снова, словно устала от самой себя, словно пытается найти свое начало. Одинокая, тихая, ищущая. В воздухе повисла нота, и руки Чарльза, лежащие на клавишах, тоже замерли. Макс смотрит на Чарльза. Он закрывает глаза, опускает руки на колени, и его лицо покрыто сильным румянцем. Открыв глаза, он видит Макса. «Ты…» «Ты будешь в Барселоне?» — выпаливает Макс, не успев сдержаться. Губы Чарльза приоткрываются. Он медленно моргает. Он теребит пальцы на коленях. «Ты хочешь, чтобы я был там?» Макс сглатывает. В груди у него происходит что-то странное. «Да», — говорит он, едва слышно сквозь гул собственного сердца. — «Я хочу». Они увидятся еще раз перед матчем в Барселоне, в следующий вторник. Снова в квартире Чарльза. Они не смотрят «Ольтремаре», но смотрят фильм об ограблении «Зеро Даун». В нём снимаются Крис Хемсворт, Эмили Блант и Дэниел Крейг. Чарльз играет жертву: богатого избалованного младшего ребёнка коррумпированного французского миллиардера. Макс должен признать, что он очень хорош: он сливается с толпой, когда это необходимо, и затмевает всех, когда это уместно. У него отличная химия с другими актерами, и его реплики звучат естественно. Он убедительно играет роль наглого богатого мальчишки, но на этом не останавливается. В середине фильма есть момент, когда его соблазняет Аня Тейлор-Джой, участница команды грабителей. Они возвращаются в его гостиничный номер, целуются в коридоре, она берет его за руку и ведет к кровати. Вначале он был так уверен в себе, но как только она позволяет платью соскользнуть, бретельки висят на ее локтях, у него перехватывает дыхание, глаза расширяются, горло дергается, и руки падают на кровать, сжимаясь в кулаки, словно он не знает, что с ними делать. Они смотрят друг на друга. Он лежит сверху, одно колено между ее бедер. Он облизывает губы, щеки заливает сильный румянец, и он смущенно отводит взгляд в сторону. В этот момент она должна была ввести ему снотворное с помощью маленького шприца, прикрепленного к ее бедру. Вместо этого она подносит руку к его лицу, заставляет его посмотреть на нее и притягивает к себе для поцелуя. Трудно поверить, что мужчина на экране — это тот же самый человек, который сидит на диване рядом с ним. Ещё более странно то, как сильно Максу нравится проводить время с Чарльзом. Дело в том, что Макс обычно не общается с такими людьми. Конечно, у него есть друзья, но все они разделяют его увлечения: гонки, видеоигры, вечеринки. Чарльз — кинозвезда, пианист с классическим образованием и завсегдатай показов мод, хотя его собственный вкус в одежде ужасен. Макс не смотрит фильмы и ненавидит слушать музыку. Он знает, что ему нравится; он не видит смысла исследовать это дальше. Но, возможно, приятно делать что-то новое, привычное для обычных людей, вместе с не совсем обычным человеком. В самолёте, летящем в Барселону, находятся Макс, его команда, Ландо, Алекс и Джордж. Все они сидят в своих телефонах, ожидая вылета. «Мы кого-нибудь ждём?» — спрашивает Джордж. «Я думал, мы должны были выехать ровно в семь». «Ещё один человек», — отвечает Макс, проверяя телефон на наличие обновлений. Сейчас 7:16. «Просто… просто не паникуй, ладно?» Алекс странно на него смотрит. «Зачем нам паниковать?» Затем раздается шум загрузочного багажа в купе, потом шаги, поднимающиеся по ступенькам и идущие по проходу, и Макс с облегчением выдыхает. Наконец-то. Он берет рюкзак, который собирался положить на сиденье рядом с собой, чтобы его не трогать, и ставит его на пол у ног. «Мне очень жаль», — поспешно извиняется Чарльз, задыхаясь и держа руку на животе, словно он бежал всю дорогу от своей квартиры до ангара. — «Проблемы». Все взгляды устремляются от Чарльза к Максу. В самолете царит тишина. «Дружище», — говорит Ландо, его телефон звенит на столе, а челюсть отвисает так низко, что в любую секунду на неё могут налететь насекомые. «Что. За. Черт». Чарльз хихикает, садясь рядом с Максом, явно наслаждаясь вниманием. «Привет». Снова наступает тишина. Затем самолет взрывается криками: Ландо, Джордж и Алекс перекрикивают друг друга. Макс стонет и закатывает глаза. Боже мой. Серьезно, все в восторге. По прибытии в Барселону они расходятся. Чарльза отвозят в отель, чтобы он мог разобраться со своими вещами, а Макс и остальные сразу отправляются на пастбище. Макс игнорирует остальных, пока они восхищаются Чарльзом. Весь час полета они втроем с восторгом рассказывали о Чарльзе и задавали ему самые подробные вопросы обо всех его фильмах. Первым делом сегодня состоится брифинг для пилотов. Они обсуждают инциденты с прошлой гонки, а затем переходят к разговору о трассе, на которой будут проходить заезды. Все жалуются на то же самое, что и в прошлом году: бордюры, износ шин, трава. После этого у Макса назначена встреча со стратегической командой, за которой сразу же последует встреча с инженерами для обсуждения планов на выходные. В полдень он обедает, и только тогда у него появляется свободное время. Он решает отправиться в гараж и поговорить в задней части помещения с Арчи. Он один из самых старших механиков: ему шестьдесят один год, и его младшая дочь только что родила мальчика. Когда они были в Майами, Арчи обещал показать Максу несколько фотографий. «О боже мой», — говорит Макс, держа в руке телефон Арчи и приближая изображение лица малыша, с широкой улыбкой на лице. «Он такой милый». «Вживую он еще симпатичнее», — говорит Арчи, сияя от гордости. «Как его зовут?» — спрашивает Макс, пролистывая остальные фотографии. На второй фотографии его мать прижимает его к груди, ее глаза полны любви, она гладит его по затылку. "Сэм." Макс тихонько напевает: «Он очень красивый. Глаза такие же, как у Авы», — замечает он. «Хотя нос у него как у отца», — говорит Арчи. Макс усмехнулся и вернул телефон Арчи. «Он к этому привыкнет. Как поживает Ава после всего этого?» Кто-то хлопает Макса по плечу. Макс хмурится, понимая, что его прервали, но оборачивается и видит Джемму. «Ваш гость здесь», — говорит она с немного самодовольным видом. Макс хмурит брови. «Мой гость?» — спрашивает он растерянно. Он обыскивает гараж и видит Чарльза, окруженного целой группой фотографов, ожидающих у входа. Джемма многозначительно улыбается ему, но Макс игнорирует эту улыбку. Он жестом приглашает Чарльза подойти , не желая ввязываться во всю эту историю с фотографом. Чарльз выглядит немного неуверенно, но всё же заходит внутрь. Никто не обращает на него внимания, все слишком сосредоточены на своих экранах или автозапчастях. Он пробирается через гараж в заднюю часть, стараясь ни во что и ни в кого не врезаться. «Хэй», — говорит Макс. «Привет», — говорит Чарльз, прикусывая нижнюю губу. Он поправляет солнцезащитные очки на голове, и Макс встречает его улыбку с морщинистыми глазами. Пауза. Макс понимает, что, вероятно, ему следует сказать чуть больше, чем просто «привет». «Это Арчи», — говорит он, указывая в сторону. «Он один из моих механиков». «Привет, Арчи», — говорит Чарльз, протягивая руку. «Я Чарльз». «Знаю», — отвечает Арчи, пожимая ему руку. Он выглядит — как ни странно, пораженным. «Вы… моя жена — большая поклонница». Чарльз поднимает бровь. «А вы нет?» — спрашивает он. Когда Арчи немного запинается, Чарльз весело смеется. «Я шучу, шучу. Спасибо, и приятно познакомиться». Он смотрит на Макса так, словно не совсем понимает, как поступить. Макс расправляет плечи. Это его стихия. Ему нечего бояться. «Хотите, я покажу вам гараж?» «Да», — тут же отвечает Чарльз, с нетерпением поднимая брови. — «Мне бы это очень понравилось». Легко забыть, насколько Чарльз большой поклонник Формулы-1, учитывая все остальное, что с ним связано. Он буквально подпрыгивает от радости, когда Макс показывает ему RB-18, объясняет настройки машины на выходные, в основном, нагрузку на заднее антикрыло и высоту днища, внимательно слушает, как Макс объясняет преимущества и недостатки, кивая головой и внимательно слушая каждое слово. После этого Макс знакомит его с Хельмутом и Адрианом, и, к всеобщему удивлению, Чарльзу удается очаровать их обоих всего за пару минут. Они находятся перед гаражом, где Чарльз разговаривает по-итальянски с несколькими механиками, когда его взгляд падает наружу. Макс замечает это за долю секунды и видит вспышку красного цвета. «Всё в порядке, — говорит Макс. — Можешь подойти поздороваться, если хочешь». Чарльз смотрит на него, на его лице едва скрывается мальчишеская радость. Он кладет обе руки на предплечья Макса и обещает: «Я сейчас вернусь». Он выбегает из гаража, спотыкается о провод и едва успевает удержаться. «Себ! Себ!» Макс не может сдержать смех. Сегодня все были так очарованы Чарльзом — приятно видеть, что все наоборот. «Ты сблизился с Леклером, да?» Макс оборачивается. Кристиан улыбается ему. «Мне просто кажется это милым». Закатив глаза и нахмурившись, Макс отвечает: «Ты просто думаешь, что это хорошо для моего имиджа». «Вот это», — признается Кристиан, — «но мне также нравится видеть тебя счастливым». Как оказалось, Чарльз не сразу возвращается. Макс ждет несколько минут, болтая с Адрианом у экранов, но затем становится ясно, что Чарльзу потребуется гораздо больше времени. Он решает пойти раздавать автографы на товарах, так как ему нужно закончить это до конца дня, и он хочет сделать это до того, как ему нужно будет находиться в зоне для прессы. Он немного поговорил с Юки, Фернандо и Эстебаном, а после их ухода неловко помолчал с Льюисом и Джорджем, которые приехали вместе. Закончив разговор, он поспешил уйти, желая остановиться у своего автодома и отдохнуть, но, проезжая мимо гаражей Alpha Tauri, Пьер заметил его и направился к нему. «Привет, Макс», — говорит Пьер, подбегая, чтобы догнать его, пока тот прислонился к стене. Он спускает наушники до плеч. «Привет», — говорит Макс, ожидая, пока Пьер продолжит. Кажется, он хочет что-то сказать. В конце концов, Пьер всё-таки произносит это. «Шарль много о тебе говорил», — говорит он, поправляя кепку. «Он говорил, что вы прилетели сюда вместе». Друзья детства. Верно, верно. У Макса сейчас нет терпения играть в игры. «Пьер, — вздыхает он, — просто говори, что хочешь сказать». Пьер хмурится. Тем временем испанское солнце палит кожу Макса, обжигая и нещадно. «Ты что, издеваешься над ним?» Слова, произнесенные Пьером, звучат странно, словно это новый набор слов, которые он только что выучил и не совсем уверен, как их использовать, но все равно употребляет. Макс отшатывается, несколько раз открывая и закрывая рот, прежде чем решить, что сказать. «Ты его оберегаешь», — замечает он. «Он очень важен для меня, — говорит Пьер, скрестив руки на груди. — Мы провели вместе детство». У нас было общее детство. Макс прокручивает эту фразу в голове, чувствуя её на языке. Что, чёрт возьми, это вообще значит? Хотя, как он полагает, это не самое важное. «Что ты имеешь в виду под издеваться?» «Ты что, издеваешься над ним? — Пьер раздраженно выдыхает. — Ты его обманываешь? Ради, типа, какого-то Red Bull или чего-то подобного? Я знаю, тебе сказали расположить его к себе». Макс краснеет. Он слышит что-то еще, что-то старое, обидное и глубокое, но у него нет времени, чтобы исследовать раны Пьера, связанные с Red Bull. «Это не... это было так давно. Это, конечно, не то». «Тогда что же это?» Макс старается не думать об этом, об этих отношениях между ним и Чарльзом, что бы это ни было. За свою жизнь Макс усвоил, что в большинстве случаев лучший способ действовать — это не слишком много думать. Чем больше ты зацикливаешься на своих мыслях, тем хуже становится. Иногда просто нужно позволить событиям развиваться своим чередом. Он не верит в судьбу, не верит в предопределенные результаты, но принимает тот факт, что некоторые вещи находятся под его контролем, а некоторые — нет. Нужно просто уметь различать их. С Чарльзом все просто… Макс пожимает плечами. Ничего не говорит. Он смотрит себе под ноги. «Почему-то, — говорит Пьер тише, — ты ему нравишься. Очень сильно». И- Это не то же самое, что… Это не новость. Он ведь знал. Он и не мог не заметить. Постоянный флирт, свидания, взгляд Чарльза… Макс сглатывает, чувствуя себя маленьким, меньше, чем за последние годы. Он не чувствует себя чемпионом. Он чувствует себя мальчиком, все еще глядя себе под ноги и спрашивая: «Он знает?» Он поднимает взгляд и видит на лице Пьера нежное выражение. «Я ему не говорил. Не волнуйся», — успокаивает он. «Он спрашивал, но… я сказал, что не знаю». Макс чувствует облегчение. «Думаю, — продолжает Пьер, — он всё ещё пытается тебя понять». Макс сглотнул, горло пересохло. «Спасибо», — прохрипел он, облизывая губы. Лицо Пьера меняется, он улыбается, качает головой. Он оглядывает загон. Никто на них не смотрит, слишком занятые своими делами, чтобы обращать на них внимание. «Значит, — говорит Пьер после небольшой паузы, — это правда?» Реальность. Это… это сложное понятие. Большую часть жизни Макса прошлое, настоящее, будущее; то, что было перед ним, и то, что было всего лишь мечтой, к которой он стремился, — всё слилось воедино. Он потратил семнадцать лет, даже те, которые он не помнит, работая над своей мечтой, а потом вдруг она стала реальностью. Семь лет спустя он стал чемпионом, всем тем, кем хотел быть, но не был уверен, что когда-нибудь им станет. Просто… всё произошло так быстро. Макс больше не может отличить реальное от нереального. Он хочет отдохнуть, хочет жить настоящим, но этот момент… он постоянно движется. Он постоянно ускользает от него. Он не уверен, где он, не уверен, где он находится. Что реально, а что нет. Максу кажется, что однажды он может проснуться, снова двенадцатилетним, пристегнутым к своему картингу под проливным голландским дождём, пытаясь найти сцепление там, где его не было, думая о лучшем и светлом будущем. Он думает о Чарльзе, играющем на пианино, думает о нотах, думает о мелодии. Нежной, мягкой и безмятежной. Медленной, игривой, тяжелой. Затяжной, тоскливой, полной сожаления. Надежды. «Возможно», — говорит Макс, а затем признаётся: «Я не знаю». Пьер тяжело выдыхает. «Что ж, — говорит он, — для него это реальность». Макс никогда не встречался с мужчинами, но переспал с несколькими. В основном в молодости. Впервые это произошло через год после начала карьеры в Формуле-1, когда на его плечи легла победа в Гран-при — самая молодая в истории. Он был просто потрясающим. На вершине мира. На седьмом небе от счастья. Мог делать все, что хотел, без каких-либо последствий. Конечно, он не был дураком. Он заранее согласовал всё с Red Bull. Он вёл себя непринуждённо, попросив Джемму составить шаблон соглашения о неразглашении. Она удивленно посмотрела на него, потом долго рассказывала о правах геев, правах ЛГБТК+, обо всех социально-политических нюансах Формулы-1 или ещё о чём-то подобном, и о том, как они его поддержат, несмотря ни на что. Ему было всё равно. Он перестал её слушать и заставил пообещать никому ничего не рассказывать, даже Кристиану. В конце концов, это было совершенно неважно. Он не собирался жениться на парне или вступать с ним в публичные отношения. Это было просто развлечение, ничего больше. Ему всё ещё нравились девушки, но… ну, вы понимаете. Ему нравились и парни. Всё было так просто, и никто, кажется, этого не понимал. Он знал по собственному опыту, что с девушками и так непросто, а с парнями будет ещё сложнее. Он уже достаточно натерпелся от прессы и пережил ужасное повторение уроков полового воспитания из старшей школы, потому что на момент участия в Формуле-1 он был ещё несовершеннолетним. Это была полная чушь. Да, он знал, как надевать презерватив. Да, он знал об опасностях незащищенного секса. Да, он знал, как быть осторожным. Да, да, да. Grindr какое-то время работал. Он просто называл себя Максом, а в конце доставал из бумажника сложенный экземпляр соглашения о неразглашении, сунул им в руки ручку и просил подписать, игнорируя странное, шокированное выражение их лиц, как будто они не думали, что он говорит серьезно. Но потом он стал старше, умнее и даже известнее, понял, что это слишком рискованно и ему есть что терять. Он удалил Grindr и несколько лет встречался только с девушками. Даже встречался с девушкой до пандемии, и все было хорошо. Он был счастлив. Все было отлично. Черт возьми, все было отлично, и у него это хорошо получалось — держать все в секрете. Рассказ Пьеру о случившемся произошел по пьянке, еще когда они были товарищами по команде. После Австрии они гуляли, и Макс оставил Пьеру свой телефон, когда пошел покупать им обоим выпивку. Оказалось, что телефон Макса все это время звонил от уведомлений Grindr; как идиот, он переустановил приложение и забыл отключить уведомления. Макс выхватил свой телефон из телефона Пьера и выбежал из клуба. Пьер последовал за ним, и они, пьяные и невнятно бормочущие, поговорили в переулке за клубом. В конце концов все обошлось, и Пьер, смущенно положив руку ему на плечо, пообещал сохранить свой секрет. Вероятно, это был первый раз, когда Макс посчитал Пьера настоящим другом. Конечно, его родители знают. Макс знал, что он не гетеросексуал, ещё до F3. Его мама и сестра устроили ему целое эмоциональное испытание, обнимая его и говоря, что любят его несмотря ни на что. Это было неловко, но Макс это оценил. Честно говоря, ему кажется, что отец поступил лучше. Он рассказал ему об этом, когда они ехали в машине на последнюю гонку Макса в Формуле-3. Макс уже получил место в Формуле-1 на следующий год и уже участвовал в тестах на болиде Формулы-1. Ему нечего было бояться, нечего было терять. На лице отца появилось выражение, которое Макс тогда не понимал, да и сейчас, если честно, не понимает. Он не знает, поймет ли когда-нибудь. В общем, неважно. Важно лишь то, что в итоге сказал его отец после долгой паузы: « Главное, чтобы ты действовал разумно. Главное, чтобы это не повлияло на твою карьеру, тогда меня всё устраивает». На этом всё и закончилось. Спустя почти семь лет Макс не может не задаваться вопросом, не перестанет ли это влиять на его карьеру, или же он сам позволяет карьере влиять на него. «Макс, — говорит Чарльз, подбегая к нему на стоянке для автодомов, — я тебя искал!» Макс оборачивается и видит Чарльза с широкой улыбкой на лице. Прямо за ним стоит автодом Карлоса. Красный цвет ему очень идет, думает Макс. «Ты получил автограф Себа?» — поддразнивает Макс. «Ещё лучше», — говорит Чарльз, многозначительно поднимая брови. — «Я получил его номер». Макс слегка нахмурился. «Ты же знаешь, что он женат, верно?» Чарльз пренебрежительно машет рукой. «Не для этого», — возражает он, но затем ухмыляется, засовывает руки в карманы и, подпрыгивая, принимает игривый вид. «Хотя, — говорит он, — он очень красив». Слово «красивый» вряд ли подошло бы Максу для описания Себастьяна Феттеля, но он считает, что у всех разные вкусы. После недолгой паузы Чарльз жестом указывает за спину Макса. «Это твой автодом?» «Да. Эм... Хотите взглянуть?» «Если тебя это устраивает», — говорит Чарльз, и Макс провожает его внутрь. В отличие от большинства других водителей, которые предпочитают переоборудовать свои автодома под европейский этап путешествия, автодом Макса практически полностью укомплектован самым необходимым. Макс не привередлив, так как приезжает сюда только для того, чтобы спрятаться от хаоса на паддоке или поспать ночью. Тем не менее, на первом этаже есть небольшой холодильник с водой и энергетическими напитками Red Bull, диван, крошечная душевая кабина и мини-ванная комната, а также его симулятор путешествия. На верхнем этаже находится его кровать и небольшой ящик для одежды. «Это не так уж много». «Как мило», — говорит Чарльз, поправляя солнцезащитные очки на волосах. «Можно…?» — спрашивает он, указывая на диван. «Да, конечно», — говорит Макс и садится за небольшой столик напротив Чарльза. «Что ещё тебе сегодня нужно сделать?» — спрашивает Чарльз. Макс смотрит на часы и стонет. «У меня пресс-конференция примерно через тридцать минут. После этого еще встречи, потом ужин, и тогда я буду свободен». Макс никогда не был в восторге от прессы, но его предупредили, что этот наглый журналист из «Солнца» сегодня будет здесь. Он хочет задержаться здесь, в своем маленьком автодоме, с Чарльзом, и поговорить обо всем и ни о чем. «Очень занят», — напевает Чарльз. Он подносит руку к волосам и проводит по ним пальцами. Навязчивая мысль: Максу приходит в голову, каково было бы провести пальцами по кудрям Чарльза. Он быстро отгоняет эту мысль. "А ты?" «Ничего», — говорит Чарльз. «По сути, я в отпуске на целый год. Мне предстоит посетить несколько кинофестивалей и недель моды, но кроме этого и нескольких интервью в течение года, я просто отдыхаю». «Извини, что я не могу, знаете ли, тебя развлечь или что-то в этом роде». Чарльз фыркает и качает головой. «Тебе не нужно. Мне и так очень весело. В прошлые годы я бывал на нескольких гонках, но все время куда-то спешил, и это была, по большей части, просто рекламная акция, проходившая между съемками или прослушиваниями. Наверное, это первый раз, когда я позволяю себе передохнуть». Максу это любопытно. Чарльз не делал перерыва после смерти отца, не желая останавливать свою карьеру, но он прекратил сниматься сразу после получения «Оскара». Для такого амбициозного человека, как Чарльз, это странно, по мнению Макса. «Почему ты не снимаешься в этом году?» Чарльз склоняет голову к коленям, прикусывая покрасневшие губы. Правой рукой он обхватывает левое запястье, играя большим и указательным пальцами с браслетами. Макс вспоминает их первую встречу, каким нервным и взволнованным казался Чарльз. Тогда он не мог прочитать буквы на бисере Чарльза. «AMA SEMPRE», — читает он сейчас. «Актерская игра… это практически все, чем я занимался», — тихо начинает Чарльз. «„ Ольтремаре“ был… это было что-то очень важное. Очень, очень эмоциональное для меня. Безусловно, это принесло удовлетворение. Честно говоря, я думаю, это может быть пик моей карьеры, и меня это устраивает. Конечно, я хочу достичь большего, работать с большим количеством режиссеров и актеров, участвовать в большем количестве историй, и мне предлагали множество ролей с тех пор, как я получил номинацию, но честно говоря… Единственное, чем я действительно хочу заняться в ближайшее время, это фильм о Формуле-1. Когда Алессандро связался со мной и сказал, что пишет сценарий и режиссирует его, и что хочет пригласить меня на главную роль, — я ухватился за эту возможность». Чарльз улыбается той же теплотой и уязвимостью, которую Макс увидел еще в Имоле. «Я был так счастлив. Счастливее, чем когда получил «Оскар», если вы можете в это поверить. Но кроме этого… не знаю. Думаю… думаю, в жизни есть нечто большее, чем моя карьера». "Как что?" Чарльз наконец поднимает взгляд, поглаживая руками штаны. «Вот такие вещи. Например, проводить с тобой время и ходить на гонки». Удары сердца Макса прилипают к ушам, давят на кончики пальцев, как покалывание. «Но, знаешь ли, — продолжает Чарльз, не давая Максу времени задержаться на этом чувстве, — к счастью, я все еще тренируюсь к съемкам в следующем году, так что вот так». Макс моргает. Ему требуется мгновение, чтобы понять, что имеет в виду Чарльз. «Ты будешь в машине?» Чарльз смущенно хмыкнул, приложив руку к затылку. «Всего лишь болид Формулы-2, но да». «Это, конечно, всё ещё опасно, не так ли?» Макс думал, что за рулём будут находиться только дублёры. «Ну, наверное, — говорит Чарльз, пожимая плечами, — но у меня есть некоторый опыт в гонках. В детстве, когда я еще жил в Европе, я немного занимался картингом». «Правда?» — спрашивает Макс, у которого начинает кружиться голова, что-то начинает складываться в голове. Они одного возраста, и Пьер… Мы провели детство вместе, — сказал он. — «Встретились бы мы?» Чарльз вздрогнул от смеха и покачал головой. «У меня не очень хорошо получалось». Хм, — думает Макс. — Хорошо. Он заводит руки за спину, прижимая их к столу, и откидывается назад. — О чём этот фильм? Чарльз самодовольно красуется, как кинозвезда, наслаждаясь привилегией хранить секрет. «Тебе придется узнать, когда это выйдет наружу». Макс фыркает. «Примерно через три года?» «Да», — говорит Чарльз, ухмыляясь. «Однако вы придете на предварительные показы, так что увидите фильм раньше большинства». "Я буду?" Макс не глуп. Он понимает, что каким-то необъяснимым образом влюбился в Чарльза. Дело в том, что Чарльз — не тот, кем его считал Макс. Он, конечно, всемирно известная знаменитость, но он скромен, и не в притворной или раздражающей форме. Он, безусловно, зрелище, но в основном потому, что он действительно очарователен. За образом кинозвезды, за всеми выдуманными представлениями о том, что он должен делать и говорить в тот или иной момент, скрывается глубокая искренность во всем, что он делает. Он знает, что Чарльз тоже испытывает к нему чувства. Как бы Максу ни хотелось просто... черт возьми, сделать это на все сто, — это просто... Всё не так просто. Макс понимает, что если они будут продолжать в том же духе, всё осложнится. Просто осложнится. У Чарльза сорок семь миллионов подписчиков в Instagram. Конечно, он известен и любим, но Макс — нет. На гонках на Ближнем Востоке его могут отстранить, если они допустят одну ошибку. Это будет не просто пиар-катастрофа, а дело, в которое придётся вмешаться FIA. Он не хочет рисковать, теряя контроль над ситуацией или ставя свою личную жизнь выше гонок. Это того не стоит. Это никогда не входило в планы. Чарльз легонько пинает Макса по лодыжке. «Конечно, ты будешь моим спутником.», — говорит он и подмигивает. По крайней мере, он пытается. В груди Макса разливается тепло, и он, сам того не осознавая, начинает улыбаться. Может быть, думает Макс, было бы неплохо сесть на пассажирское сиденье, закрыть глаза и позволить Чарльзу сесть за руль. Ситуация осложнится , но сейчас всё совсем несложно. Он отталкивает лодыжку Чарльза. После победы на Гран-при Испании, в основном благодаря поломке двигателя у Себа на 27-м круге, а не из-за отсутствия DRS, Макс лидирует в чемпионате пилотов с отрывом в шесть очков. «Наконец-то, блядь», — думает Макс. Похоже, проблемы с надежностью автомобиля — по крайней мере, те, которые приводят к сходу с дистанции — решены, поскольку вес значительно снижен, но еще многое предстоит доработать. Однако прошло всего шесть гонок. Может случиться что угодно, а Ferrari по-прежнему быстр. Тем не менее, это повод для вечеринки. По опыту Макса, Carpe Diem устраивает одни из лучших вечеринок после гонок. Ничто не сравнится с прошлогодней вечеринкой в ​​Абу-Даби, но в Испании всегда весело. Он до сих пор с теплотой вспоминает 2016 год; он гулял с Мартином и Даниэлем, празднуя свою первую в жизни победу на Гран-при, став самым молодым победителем в истории. Он заслужил отрываться по полной, даже отец так говорил. Но, в общем, прошло два дня, и Макс каким-то образом оказался на Ибице, на пляже под палящим солнцем, с облезшей кожей и пересохшим ртом, то ли всё ещё под кайфом, то ли переживая неприятный приступ самолюбия. Честно говоря, он не мог сказать наверняка. Эта вечеринка, безусловно, войдёт в число его любимых воспоминаний; единственная проблема в том, что он почти ничего не помнит. Приняв душ и переодевшись из гоночного костюма, он садится в машину к молодым механикам — Олли, Тому и Альберту. До места проведения гонки двадцать минут езды, плюс пробки, поэтому он уткнулся в телефон, пока остальные болтали о мелких неприятностях, которые у них возникли во время гонки. Обычно Макс хотел бы присоединиться, но он уже провел несколько часов на разборах гонки и общении со СМИ, поэтому хочет использовать эти драгоценные двадцать минут, чтобы восстановить силы. Как только они попадают в Carpe Diem, остальные трое направляются в туалет. Они приглашают Макса, но Макс ненавидит употреблять кокаин в трезвом состоянии — от этого он чувствует, будто вибрирует под кожей, слишком остро ощущает щелчок челюсти, стук зубов и биение сердца. Он говорит им, чтобы они нашли его примерно через час, когда он достаточно напьется, чтобы насладиться этим. Первым делом он направляется в бар. По пути ему предлагают выпить, и он с радостью принимает все предложения. Примерно через час он уже изрядно пьян. Свет стробоскопов приятно ощущается на коже, земля вибрирует от музыки, сотрясая все тело, словно биение сердца. Это тот самый хороший опьянение, когда уже не просто легкое опьянение, но и совсем не тошнит и не кружится голова. Все кажется расслабленным и непринужденным. Он сидит за столиком с Ландо и Карлосом, и предлагает принести им следующие напитки. Очередь в ближайший бар кажется слишком длинной, поэтому Макс пробирается сквозь море пульсирующих тел на другую сторону клуба, ближе к входу. Как только он оказывается достаточно близко, чтобы хорошо рассмотреть бар, его сердце начинает биться чаще. «Ты справился!» — кричит Макс. Чарльз оборачивается, и на его лице расплывается яркая улыбка, когда он видит Макса. Он выглядит таким красивым, невольно думает Макс: сине-фиолетовые клубные огни отражаются в его глазах, лицо розовато-розовое, волосы распущены и падают на лоб. На нем темно-синяя рубашка с короткими рукавами и расстегнутым воротником. Кто-то сзади толкает его, или, может быть, он спотыкается. Честно говоря, он сам не уверен. Он спотыкается и падает вперед, чуть не сбивая Чарльза. Макс едва хватается рукой за край барной стойки, чтобы удержаться на ногах. «Ух ты», — говорит Чарльз, поднимая руки к плечам Макса. Он хихикает и облизывает губы. «Приятно, — думает Макс, — его руки на плечах, сильные и уверенные». «Я в порядке, я в порядке», — смеется Макс, приходя в себя и выпрямляясь. Чарльз убирает руки. «Да», — говорит Чарльз, и Максу требуется мгновение, чтобы вспомнить, на какой вопрос отвечает Чарльз. «Всего на несколько минут. Ты здесь уже давно?» Чарльза плохо слышно, поэтому Макс отодвигает свободный стул рядом с собой и наклоняется. «Примерно час», — отвечает он. Он замечает, что в стакане Чарльза только лед. «Могу я угостить тебя еще одним напитком?» На щеке Чарльза появляется ямочка, и он кивает. "Что ты хочешь?" Лицо Чарльза исказилось от задумчивости. «Выбор за тобой», — решил он. Макс наклоняется над столом и привлекает внимание бармена. Шум настолько сильный, что трудно расслышать тех, кто не сидит рядом, поэтому ему приходится кричать, чтобы его услышали; даже тогда его голос заглушается музыкой. Тем не менее, барменша каким-то образом слышит его и начинает готовить напиток для Чарльза. Макс наблюдает за ней. Жар пробегает по затылку Макса, уже вспотевшего, когда он понимает, что Чарльз наблюдает за ним. Она быстро допивает напиток и подвигает его по столу. Макс берет его, довольный ощущением холодного стекла на пальцах, и подвигает его к Чарльзу. «Что это?» — спрашивает Чарльз, поднимая предмет и обнюхивая его. Макс ухмыляется, затем жестом указывает на предмет. «Попробуй». Чарльз осторожно подносит напиток ко рту, его розовые губы извиваются над соломинкой. Он делает один глоток, затем стонет от отвращения. Макс запрокидывает голову и смеется. «Ты шутишь ?» — говорит Чарльз, высовывая язык. — «Водка с Red Bull?» «Довольно приятно, правда?» — спрашивает Макс, постукивая пяткой по лодыжке Чарльза. Чарльз закатывает глаза, притворяясь, что всё в порядке, но всё же делает ещё один глоток. «Ах, да», — говорит он спустя мгновение. — «Забыл. Поздравляю с победой». В груди Макса переполняется гордость. «Спасибо», — отвечает он, поднося руку, чтобы почесать ухо. «Хочешь… У меня есть столик. VIP». Его лицо краснеет, и он запинается, подбирая слова. «Да», — мгновенно отвечает Шарль. «Я бы хотел». Но затем он неловко переминается с ноги на ногу, указывая в другую сторону. «Э-э. А Пьер может…?» Макс моргает. Он что, всё это время был там? «О, привет, Пьер». Он помахал рукой, не зная, что еще делать. Пьер закатывает глаза и устало вздыхает. «Привет, Макс». Макс прикусывает нижнюю губу. «Извини. Я тебя не заметил». Пьер тихонько смеется, затем качает головой. Он похлопывает Шарля по плечу и что-то говорит, но его слова заглушает музыка. Шарль отвечает ему, и затем Пьер исчезает. «Он собирается найти друга», — объясняет Чарльз, затем встает. «Проведешь меня к своему столу?» Макс кивает, а затем понимает, что пробираться сквозь толпу будет довольно сложно. Однако вскоре у него появляется идея. Он кладёт одну руку на поясницу Чарльза и начинает вести его по танцполу. Танцы становятся неровными, его пальцы напрягаются на позвоночнике Чарльза, и они приближаются друг к другу, но Макс не теряет его из виду. Добравшись до другой стороны и поднявшись по лестнице в VIP-зону, Макс стонет, увидев изменившийся вид стола. Карлос всё ещё там, но Ландо и его Макс ушли, их место заняли Джордж и Алекс, оба покрасневшие и готовые выпить всего один бокал, чтобы их выгнали из клуба, перекрикивая друг друга. «Извините. Похоже, эти идиоты захватили всё.» «Всё в порядке», — говорит Чарльз, мягко улыбаясь. Он отпивает глоток водки с Red Bull. «Мне нравятся твои друзья». «Они на самом деле не…» «Макс! Чарльз!» — кричит Алекс сквозь хаос в клубе. «У нас есть шоты!» Хорошо. Они направляются к столику. Пять человек за столиком, явно рассчитанным на четверых, — это довольно неуклюжая затея. Первым садится Чарльз, рядом с Карлосом, затем Макс втискивается к нему, образуя потную толпу. Он балансирует, опираясь тремя четвертями ягодиц на бархатную подушку, подперев другую ногу, чтобы не упасть. Они так близко друг к другу, прижавшись. Чарльз приятно пахнет, замечает Макс, одеколон сладкий и легкий. Лицо чисто выбрито. Он симпатичный. Карлос поворачивается к Шарлю, затем прищуривается. «Ты Шарль Леклер». Чарльз выглядит великолепно, когда запрокидывает голову от смеха. «А ты — Карлос Сайнс». Карлос удивленно поднимает брови. Он наклоняется вперед и говорит Максу: «Я не знал, что у тебя есть друзья-знаменитости». По крайней мере, Карлос, похоже, гораздо спокойнее отнёсся ко всей этой ситуации с кинозвездами, чем остальные в самолёте сегодня утром, а Джордж и Алекс, кажется, уже оправились от первоначального шока, но, возможно, это просто действие алкоголя. «У него есть один», — говорит Чарльз, хлопая рукой по колену Макса. — «Он прямо здесь». Максу слишком жарко, чтобы почувствовать мурашки, пробегающие по его рукам. «Извини», — извиняется Джордж, опрокидываясь. Весь его бок прижимается к Алексу. «Я бы взял ещё один, если бы знал, что ты будешь здесь». «Можете взять мой», — говорит Макс, доставая свой рюмку с подноса и плавно передавая её Чарльзу. Чарльз смотрит на него и хмурится. «Ты уверен?» «Макс много выпил, приятель», — говорит Карлос. «Заткнись», — бормочет Макс. — «Даже не так уж и много». Честно говоря, он сбился со счета примерно две рюмки назад, но он знает, на что способен. «Если вы уверены», — говорит Чарльз, протягивая руку для снимка. Его другая рука скользит выше по бедру Макса. «Уверен», — говорит Макс, облизывая нижнюю губу. Остальные четверо чокаются бокалами, прежде чем сделать свои рюмки, прозрачная жидкость стекает по запястьям, затем они подносят края бокалов к губам и слегка опрокидывают их. Макс смотрит только на Чарльза, свет отражается от его подбородка, блеск нижней губы. Преимущество вечеринок после гонок Формулы-1, особенно тех, что проводятся в Европе и США, заключается в том, что почти все присутствующие либо связаны с Формулой-1, либо являются знаменитостями, по крайней мере, из числа звезд второго эшелона, поэтому довольно легко слиться с толпой, затеряться в свете софитов, особенно это касается гонщиков. Следующие две песни проходят в перепалках. Они стремительно перескакивают с одной темы на другую: от сегодняшней гонки к Монако на следующей неделе, к фильму о Формуле-1, к разговорам о том, что Карлос и его девушка переживают непростой период. Макс слышит только половину, их рты шевелятся, но молча. Затем из кабинки выходит Джордж, и за ним следует Алекс, намереваясь сделать еще несколько снимков, что, честно говоря, уже давно пора было бы прекратить, но это, собственно, не дело Макса. После их ухода Чарльз слегка прислоняется к боку Макса, чувствуя теплое прикосновение к его руке. Волосы на макушке щекочут шею Макса. Его рука остается на бедре Макса. «Пьян?» — спрашивает Макс, вытягивая шею, чтобы посмотреть на Чарльза. «Да», — говорит Шарль, тихо посмеиваясь. — «Мы с Пьером тоже немного выпили перед тем, как прийти сюда». «Макс!» — кричит кто-то. Макс оборачивается, чтобы посмотреть, кто это, и Чарльз, заметив движение, приподнимает голову. На мгновение Макс оплакивает его потерю. «Олли, привет, — говорит Макс, — давно не виделись». Олли протягивает руку, и Макс её сжимает. В его ладони лежит небольшой пластиковый пакетик. Макс берёт его с улыбкой и быстро прячет в карман. «Всё твоё, приятель», — говорит он и исчезает в толпе. Чарльз смотрит на него с любопытством, склонив голову набок. Отвлеченный, Макс пристально разглядывает маленькую родинку рядом со своим носиком-пуговкой. "Что это было?" Макс открывает рот. В этот самый момент Джордж и Алекс, петляя, возвращаются к столу, поднос с рюмками едва держится на ногах. Макс не отрывает глаз от Чарльза, а Чарльз смотрит на Макса. Макс облизывает нижнюю губу. У него возникает ощущение, что Чарльз точно знает, что это было. Смелый шаг. В конце концов, они же друзья, верно? Он наклоняется так, что его рот оказывается всего в нескольких сантиметрах от уха Чарльза. «Туалет?» Он слышит, как Чарльз хихикает, затем чувствует, как тот кивает. Он хватает Макса за плечо. «Пошли». Главное преимущество туалетов на VIP-уровне в том, что там никто не следит. Они идут в туалет для инвалидов и запирают за собой дверь. Здесь тише, в комнате приглушенный свет и полная темнота, но Макс все равно чувствует, как громкая, искаженная и эхообразная музыка проникает ему под кожу. «Я не делал этого с тех пор, как снимался для Zero Down », — говорит Чарльз, пока Макс высыпает содержимое пакетика на небольшую металлическую поверхность над раковиной, оставляя на ней белые пятна. Он достает бумажник, вытаскивает ключ-карту от отеля и банкноту и начинает резать. Вероятно, это будет не так хорошо, как кокаин, который он употреблял с Даниэлем после Монцы в прошлом году, но хватит на четыре дорожки — этого должно хватить. "Ага?" «Ну, — говорит Чарльз, — знаете, вечеринки для актеров и все такое». Макс фыркает, прячет ключ-карту в карман и начинает сворачивать записку. Он делает свои две записки, затем передает ее Чарльзу. Ощущение настигает его быстро, пробегая по позвоночнику и спускаясь до кончиков пальцев. Он чувствует себя живым, лёгким на ногах, словно выпрыгивает из кабины и ступает на переднюю часть своей машины, оказываясь на вершине мира. Словно он может всё, может всё. Он не понимает, что Чарльз уже закончил свои реплики. Он подходит ближе к Максу и незаметно суёт банкноту ему в задний карман. Макс сглатывает от близости. «Вот», — говорит Чарльз, постукивая пальцем под носом, — «у тебя кое-что на…» Макс подносит тыльную сторону ладони к лицу, чтобы вытереть его, но Чарльз смеется. «Ты пропустил это», — говорит он. «Это точно…» Он подходит невероятно близко, обхватывая ладонью щеку Макса. Коренные зубы Макса стучат друг о друга. Воздух словно накалён, как чистый электрический ток. У Макса кружится голова, но не из-за кокаина. Рука Чарльза тёплая и шершавая на его коже. Макс старается не прижаться к её теплу. Большой палец Чарльза проводит под носом Макса, подушечка пальца касается верхней губы, задерживаясь там. От этого ощущения у Макса покалывает рот. «Вот», — бормочет Чарльз, но не убирает руку. Макс открывает рот, вздрагивает, когда взгляд Чарльза встречается с его взглядом, когда его большой палец скользит и проводит по губе, на этот раз легче, нерешительно. Его- Он — Макс отступает на шаг назад, игнорируя разочарованное выражение лица Чарльза, то, как тот подносит руку к бедру и сжимает ее в кулак. Макс проводит рукой по своим грязным, слипшимся от пота волосам и выпаливает: «Хочешь потанцевать?» Честно говоря, Макс понятия не имеет, зачем он это предложил. Они добираются до главного танцпола и неловко сталкиваются с Льюисом и какой-то моделью высокой моды, обмениваясь неискренними приветствиями типа «Рад тебя видеть ». Оставшись наедине, им приходится протискиваться сквозь толпу вспотевших людей, подпрыгивая и покачиваясь в такт резким, пронзительным ритмам. Вместо клубных EDM-ритмов играет ремиксы поп-музыки, чему Макс очень рад, потому что темп медленнее, и он не знает, выдержит ли он сейчас удар по лицу вялыми, дергающимися движениями запястий. «Я на самом деле…» «Что?» — кричит Чарльз, немного суетясь из-за группы людей, которые подпрыгивают в такт музыке, дико покачивая бедрами. Цвета постоянно меняются, почти с каждым ударом, и это почти ошеломляет, но Макс чувствует… Это создает странный эффект, заставляя Макса чувствовать себя частью происходящего, как клетка в теле, винтик в машине. Маленький, невидимый и незначительный. Макс пытается снова, на этот раз громче, и наклоняется вперед так, что его щетина касается щеки Чарльза. «Я не очень-то умею танцевать», — повторяет он. Когда он отстраняется, Чарльз ободряюще улыбается ему. Похоже, он не держит зла ​​на Макса из-за инцидента в ванной. «Всё в порядке, — говорит он. — Я тоже». Внезапно Максу захотелось всё объяснить. Ему захотелось перекричать музыку, ему захотелось вытащить Чарльза из клуба и излить ему душу, эту сморщенную кашу, рассказать всё. Почему он не может, почему не должен и почему, несмотря на всё это, он всё ещё хочет, хочет и хочет. Музыка меняется, что-то переливается глубокими, тяжелыми ритмами. Должно быть, это популярная песня. Толпа ликует. Все кажутся такими счастливыми и бесстрашными. Макс оглядывается. Он видит Джорджа и Алекса вдалеке. Видит, как некоторые из его механиков танцуют с девушками, смеются и прижимаются друг к другу. Он видит Льюиса, а затем, чуть дальше, Ландо и Макса Ландо. Танцпол — это единый организм, пульсирующий в такт сердцебиению. Затем всё происходит в замедленной съёмке. Девушка позади Чарльза спотыкается и едва удерживается, но Чарльз оказывается в эпицентре событий, неуклюже падая вперёд. Макс едва успевает его поймать, одной рукой быстро обхватывая за талию, другой поднимаясь к плечу, обхватывая шею снизу, прижимая большой палец к пульсовой точке. Его тело теперь крепкое и устойчивое, но Макс держится изо всех сил. Клуб битком набит людьми, места для движений, танцев и дыхания почти нет, но мир кажется маленьким и простым. Управляемым. Безопасным. Теперь Макс смотрит на Чарльза внимательнее, чем когда-либо прежде. Его губы розовые, изгиб верхней губы блестит, зрачки расширены. Необъяснимое желание жжет живот Макса, сердце бешено колотится. Действительно, Чарльз слишком красив для своего же блага. Он такой очаровательный. Он вспоминает взгляд, которым Чарльз одарил его в туалете, как его рука нежно коснулась его щеки, как его большой палец с желанием провел по губе. Макс понимает, что Чарльз тоже этого хочет — или, может быть, это не совсем так — он знал это всё это время, и сейчас он не может вспомнить, почему так мучительно сдерживал себя. Макс сжимает его бедро, притягивая ближе, прежде чем тот успевает осознать, что делает, всё ближе и ближе, пока их тела не прижимаются друг к другу. Тело Макса словно наэлектризовано, он чувствует, как плоть обволакивает кости и как кровь течёт по венам. Сердце бешено колотится в ушах. Ему не следовало этого делать… В ванной комнате… Он сожалеет об этом. Ему следовало просто… «Макс», — говорит Чарльз достаточно тихо, чтобы Макс его не услышал, но он наблюдает, как губы Чарльза сжимаются над этим слогом. Его глаза такие темные. Он закрывает рот, затем снова открывает его, чтобы сказать что-то еще, но не может вымолвить ни слова, потому что Макс хватает его за шею и притягивает к себе для поцелуя. Чарльз удивленно ахает, открывая рот для Макса и позволяя ему провести языком по линии губ. Его руки устремляются к талии Макса, сжимая ее. Мир кажется таким тесным, воздух слишком густым, свет слишком ярким. Макс закрывает глаза, позволяет себе желать и позволяет себе брать. Сначала он отчаянно и яростно этого хочет, недели сдерживаемого желания выливаются в неистовую энергию, — но затем Чарльз нежно и терпеливо поглаживает его бедро, замедляя темп, словно говоря: все в порядке, я здесь, ты есть, я тоже этого хочу. Руки, руки, руки. Рука Макса обвивается вокруг мочки уха Чарльза, затем скользит вниз по его телу, к талии. Он проводит губами по подбородку Чарльза, вздрагивая, когда слышит, как тот вдыхает воздух, горячий, когда он выдыхает его на шею, прерывистый вздох; он целует челюсть Чарльза, затем спускается к шее, его язык обвивается вокруг пульсовой точки, губы смыкаются, нежно покусывая его мягкую кожу, на вкус как соль и пролитый алкоголь. Руки Чарльза теперь у его лица, и он притягивает Макса обратно для еще одного поцелуя, смеясь в нем, на этот раз нежно, дразняще и игриво, носы соприкасаются, дрожа друг от друга. Чарльз отстраняется, поглаживая влажные и опухшие губы Макса. Их лбы соприкасаются. Макс делает глубокий вдох. «Думаю, — говорит Чарльз, — нам, наверное, стоит отсюда убираться». Макс кладёт свою руку на руку Чарльза, и Чарльз позволяет ему просунуть пальцы между ними, улыбаясь ему. Макс улыбается в ответ. «Я тоже так думаю». Звонок! Звонок! Звонок! Резкий звук словно нож, рассекающий мозг Макса. У него болит голова, ломит всё тело, и он действует скорее из инстинкта самосохранения, чем по собственной воле. Он шарит по кровати, стонет от того, что даже малейшее движение вызывает резкую, пульсирующую боль прямо в голове. Наконец, он находит свой телефон. Он подумывает просто выключить его, но ему удаётся открыть глаза и увидеть, что это Джемма. Он трёт глаза, борется с болью в мышцах, содрогаясь от ощущения голой кожи на простынях. Он яростно стучит и скользит по экрану, пытаясь ответить на звонок. «Ты проверил свою почту?» — спрашивает Джемма, как только раздается звонок. Хотя она не кричит и даже не говорит громко, ее голос еще более пронзительный, чем его мелодия звонка, и любой шум сейчас только усиливает головную боль у Макса. «Что? Джемма, сейчас же, блять, середина ночи», — говорит Макс хриплым, сдавленным голосом. Он все еще чувствует себя затуманенным и пьяным. «Я, блять, не буду проверять почту». «Проверь», — решительно говорит Джемма. «Сейчас же. Держи меня на связи». Она говорит серьёзным тоном, поэтому Макс вздыхает и делает, как она говорит, включая громкую связь. «Хорошо, хорошо». "Что происходит?" Голос Чарльза звучит ещё более надломленно, чем голос Макса. Он переворачивается на спину, потирая глаза. Волосы торчат с одной стороны, а с другой совершенно прижаты. На шее и груди у него розовые следы от поцелуев. Одеяло опускается чуть выше его бедра, обнажая синяки в форме ладоней у резкого V-образного выреза, и Макс… Отводит взгляд. Смотрит в телефон. Открывает электронную почту. Нажимает на первое сообщение, прокручивает до конца, чтобы открыть вложения. «О», — говорит Макс, понимая, почему Джемма так раздражена. Его воспоминания о прошлой ночи начинают складываться в единую картину. «Да уж, ой », — насмешливо говорит Джемма. Даже Макс не может обидеться. «Мы отправили машину в ваш отель. Вы немедленно вылетаете в Милтон-Кинс». Макс сглатывает. Он бросает взгляд на Чарльза, который смотрит на него безумным взглядом. «Приведите Чарльза», — заканчивает Джемма, и очередь обрывается. Сам процесс подготовки к посадке на самолет Макс толком не помнит. Он смутно помнит, как чистил зубы, достал из чемодана два комплекта чистой одежды для себя и Чарльза, чтобы они могли переодеться, выпил пару банок Red Bull в безуспешной попытке протрезветь, и как Чарльз дремал у него на плече в машине. В следующее мгновение они уже в самолете: Чарльз смотрит в окно, перебирая бусинки своих браслетов, а Макс, сжав кулаки в руках, рассматривает фотографии. Они плохие. Очень плохие. И очень компрометирующие. Нет никаких сомнений в том, кто они. Макс переворачивает телефон и с трудом сдерживает желание швырнуть его через весь самолет. Чёртовы ублюдки. От аэропорта до Милтон-Кинса можно доехать за тридцать минут. Как только они приземлились, на его телефоне начали появляться один пропущенный звонок за другим. Удивительно, но от отца ему никто не звонил. Как ни странно, звонил Льюис. Он решил выключить телефон, стараясь не думать об этом. Сейчас он чувствует себя немного трезвее, но ему трудно усидеть на месте, его тревожит похмелье от кокаина и осознание того, что его карьера может быть закончена. Red Bull не уволит его — они и так настаивали на продлении контракта, и Макс знает, насколько он ценен для команды, — но FIA может не разрешить ему участвовать в гонках. "Мне жаль." Макс поворачивается, чтобы посмотреть на Чарльза. Это первое слово, которое он произнес с утра. На нем была свободная толстовка Red Bull и свободные серые спортивные шорты, которые сползали с бедра при ходьбе. На нем также была одна из белых рубашек Макса, выглядывающая из-под темно-синих шнурков толстовки, а на шее у него был засос, окрашенный в темно-красный цвет. Макс сглотнул. « Это сделал я», — подумал он, затем снова сглотнул и опустил голову от стыда. «Не извиняйся», — вздыхает Макс, сжимая кулаки. Его ногти короткие, но впиваются в ладони так сильно, что он чувствует, как щиплет кожу. «Это я тебя поцеловал». Вчера вечером Макс был пьян, настолько пьян, что поцеловал Чарльза прямо на танцполе, на глазах у всех присутствующих, но не настолько, чтобы не помнить об этом на следующее утро. «Я хотел, чтобы ты меня поцеловал», — искренне признается Чарльз, нахмурив брови. Макс качает головой. «Надо было… в туалете. Не в общественном месте». Чарльз на мгновение замолкает. Его голос мягко звучит, когда он отвечает: «Вероятно. Но я же тебя не останавливал». Макс смотрит себе на колени. Он снова чувствует себя семнадцатилетним, сидя на пассажирском сиденье отцовского фургона, сверля взглядом колени, когда рассказывает отцу, что он… Думает о жесткой челюсти отца, о взгляде, который Макс до сих пор не может понять. Думает о том, на что пошел отец, о семье, чьи мечты были разрушены. О сестре, безутешно плачущей в Малайзии, о поездке домой на зимние каникулы и о том, как она заснула на коленях у матери. О бесчисленных жертвах, которые все приносили ради него всю его жизнь. О вере Хельмута в него, когда он был так молод. О тяжелых годах, о многочисленных уходах из спорта в 2017 году, о пересмотре контрактов, о том, как отец отказывался разговаривать с ним несколько недель после Канады, о катастрофе в Монако, о катастрофе в Баку. О том, как Даниэль ушел из команды, не сказав ему ни слова, потом Пьер ушел, потом Алекс ушел. О судороге в ноге в Абу-Даби. О сердце, бешено колотящемся во рту. О голосе Гран-при по радио. О том, как крепко его обнимает Кристиан. Все его механики, знавшие его с детства, плакали и кричали, охрипшими, поднимая его на плечи. Шампанское они выливали ему на лицо, на волосы и на плечи. «Теперь ты чемпион мира», — говорил он себе. «Никто не сможет этого у тебя отнять». Но разве не так? «Хэй», — говорит Чарльз, кладя руку на руку Макса. Он понимает, что ковырял ногти, по пальцам стекает кровь. Он также тряс коленом. Он держится молодцом. «Мы в этом вместе, понятно?» Макс поднимает голову. Это требует больше сил, чем он ожидал. Чарльз… на его лице… доброе и… терпеливое выражение. Макс делает дрожащий вдох, тело напряжено. Он так зол. На тех ублюдков, которые сделали фотографии, на… Гнев на самого себя, за то, что он это сделал, позволил этому случиться, за то, что не… За то, что он не был умным. За то, что был настолько глуп, чтобы думать, что это возможно. Чарльз прикусывает нижнюю губу. Он проводит большим пальцем по костяшкам пальцев Макса, счищая кровь. Когда Макс через несколько мгновений не реагирует, Чарльз снова начинает, с некоторой нерешительностью: «Только если, я имею в виду, если ты этого хочешь». Макс открывает рот, затем закрывает его, изо всех сил пытаясь подобрать слова, хоть что-то сказать. Он даже не знает, чего хочет. «Чарльз, я…» — он останавливается, горло сжимается от… от… блядь, слез или чего-то подобного. Макс сглатывает. Он не собирается плакать. Он не позволит себе. Он не ребенок. Он может признать свои ошибки. Плакать из-за этого бесполезно. Ему нужно сосредоточиться. Ему нужно пережить эту встречу. Ему нужно сделать лучше в следующий раз, если у него будет такая возможность. Он может это исправить. Ему нужно это исправить. «Эй», — шипит Чарльз, хватая его за лицо свободной рукой, а другая рука всё ещё лежит на руке Макса, заставляя Макса смотреть прямо на него. «Эй», — повторяет он на этот раз тише. Что? Макс хочет зашипеть в ответ, но не может открыть рот. Он боится того, что произойдет, если он это сделает. Он мятежно поднимает подбородок. Чарльз проводит рукой по шее Макса, останавливаясь на затылке. «Всё будет хорошо». Макс с трудом выдавил из себя слова: «Откуда ты знаешь?» — Ну, — говорит Чарльз, кивая горлом, — я не верю. Но… — Он делает глубокий вдох, тяжело дыша, и проводит большим пальцем под ухом Макса. — Я верю в тебя. Затем, по какой-то чертовой причине, он пытается подмигнуть. Прежде чем Макс успел что-либо сообразить, из его горла вырвался смех. Это даже не имеет смысла. Вера в реальности ничего не значит. Некоторые вещи просто... вне твоего контроля, и Макс знает, что это вне его контроля. Но Чарльз выглядит таким искренним. Кажется, он действительно так думает, действительно считает, что его вера в конце концов будет иметь значение. Макс понятия не имеет, что он сделал, чтобы вызвать такую ​​непоколебимую веру у Чарльза, у всех, кто в него верил, у всех, кто когда-либо в него верил. Это забавно. В конце концов, это... это чертовски, чертовски смешно, не так ли? Макс слабо наклоняется вперед, позволяет Чарльзу притянуть свою голову к своему плечу. Он закрывает глаза, позволяет горячим слезам стекать по шее Чарльза и снова смеется. «Честно говоря, — начинает Кристиан, как только они садятся по другую сторону его стола, — это настоящий кошмар для пиара». Макс морщится, но ему уже давно не до жалости к себе. «Хуже, чем в Австралии?» — невольно спрашивает он, на что Кристиан отвечает лишь молчаливым взглядом. «Я сразу перейду к делу», — вздохнул Кристиан. Чарльз выпрямляется рядом с Максом. Он кладет руку на колено Макса. Макс кладет свою руку поверх его колена. «К счастью, поскольку вечеринка проходила при поддержке Формулы-1, у нас есть определенные рычаги влияния. Мы также опередили события и заплатили всем таблоидам, у которых есть фотографии, и всем лицам, которые их сделали, и пытаемся заключить юридическое соглашение, которое даст нам полный контроль над ними. Фотографии не попали в широкую публику, и если наши усилия принесут результат, то этого не произойдет. Сейчас мы почти уверены, что это касается только тех, кто был на вечеринке, членов паддока и нескольких репортеров». И это… Это лучше, чем Макс мог себе представить. Это — наилучший возможный сценарий. Они его защищают. Он всё ещё может участвовать в гонках. Ещё ничего не кончено. Чарльз поворачивается, чтобы посмотреть на Макса, и краем глаза замечает широкую улыбку на лице Чарльза. Но Макс не отводит взгляда. Всё равно что-то случится. Должно случиться. Всегда случается. «Однако, — продолжает Кристиан, — и вот оно что. — Пока что вы двое не можете появляться вместе на публике. Ни в коем случае не рядом друг с другом». Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Чарльза, и прищуривается. «Это значит, никаких больше скачек, Чарльз». У Чарльза от удивления отвисла челюсть, и из его горла вырвался прерывистый, потрясенный звук. «На какой срок? А как же фильм? У меня есть контракт…» «Успокойтесь», — вмешивается Кристиан, успокаивающе жестикулируя руками. «Это никак не связано с фильмом. И вас не отстранили навсегда, или что-то в этом роде. Просто… возможно, до летних каникул, в качестве меры предосторожности, нам нужно, чтобы вас не было рядом во время гоночных уик-эндов. Мы работаем с вашей командой. Отдел по связям с общественностью все еще разрабатывает свод правил для утверждения вашей командой. Почаще проверяйте свою электронную почту». Чарльз дуется, но не возражает ни против чего из этого. Кристиан обращает внимание на Макса. «Для тебя главное — оставаться в тени, что, как я полагаю, ты можешь сделать?» — спрашивает он, подняв бровь. Макс тут же кивает, и Кристиан кивает в ответ. «Не поймите меня неправильно, ребята. Это очень, очень серьезно. Однако, хотя люди и говорят об этом, у них нет доказательств. Я не хочу вселять в вас ложные надежды, но все выглядит многообещающе. Вы же знаете, как быстро меняется новостной поток. Если мы с этим разберемся, они в конце концов об этом забудут. Вам двоим очень повезло». Удача, да? «Чарльз», — переводится Кристиан. — «Не знаю, проверял ли ты свой телефон, но твой брат прилетает завтра утром. Он проинформирован о ситуации. Вы оба встретитесь с нашей командой, хорошо?» Макс нахмурил брови. «Твой брат?» «Он мой менеджер», — объясняет Чарльз, покраснев. Впервые за всю встречу он выглядит нервным. «Мы уже забронировали для него номер в отеле. Вам тоже понадобится жилье?» — спрашивает Кристиан. «Или…?» Чарльз открывает рот, затем закрывает его. Он смотрит на Макса. Честно говоря, Макс до сих пор не уверен, каковы их отношения, даже после поездки на машине, но — ему кажется — ему кажется, что он примерно представляет, к чему бы он хотел, чтобы они пришли. «Нет», — отвечает Макс за Чарльза. — «Всё в порядке». Уголок губы Чарльза слегка приподнимается, дрожа от легкой улыбки. Макс вытирает вспотевшие ладони о шорты, не обращая внимания на учащенное сердцебиение. «Макс, тебе также нужно будет остаться в Милтон-Кинсе еще на один день», — говорит Кристиан после паузы. «Сегодня вечером у тебя будет встреча с командой по связям с общественностью, на всякий случай…» Он морщится, но говорит ровным тоном. «На всякий случай, если что-то пойдет не по плану, тебе нужно будет составить заявление. Тебе не обязательно писать его самому, но тебе придется что-то утвердить. На всякий случай. А утром тебе нужно будет снять несколько видео с Юки, чтобы у нас были материалы для распространения». И, честно говоря, Макс провел все утро, переключаясь между обдумыванием различных вариантов наихудшего сценария, того, что он мог бы сделать, какого плана действий было бы наилучшим, и просто стараясь ни о чем не думать. Он справится. «Я не буду вас долго задерживать. Вы оба выглядите очень уставшими. Мне очень жаль, что нам пришлось отправить вас в путь так рано утром, но важно, чтобы вы были поближе к штаб-квартире». «Понял», — говорит Макс, и Чарльз согласно кивает. «Я просто хочу сказать…» — начинает Кристиан неуверенно, словно тщательно подбирая слова. — «Мы, опять же, настоятельно не рекомендуем вам появляться вместе на публике. Однако, если вы будете вести себя сдержанно, очень сдержанно, это нас вполне устроит, и особенно меня». Жар поднимается по позвоночнику Макса, до самых щек и ушей. Боже мой. «Вы ведь можете это сделать, правда?» — подталкивает его Кристиан, когда ни один из них не отвечает. «Будьте осторожны?» «Да», — грубо выпалил Макс, скрестив руки на груди и глядя в сторону. — «Мы можем это сделать». «Я очень хорошо умею быть незаметным», — решительно говорит Чарльз. «Это мило», — думает Макс. «Фантастика». Кристиан выглядит и звучит довольно довольным, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. «Чарльз, можешь идти. А Макс, останься на минутку». Чарльз на мгновение бросает взгляд на Макса, не желая уходить, но в конце концов выходит из кабинета. Как только дверь закрывается за ним, Кристиан строго смотрит на Макса. «То, что ты сделал вчера вечером, было очень глупо». Макс поджимает губы, плечи напрягаются. «Знаю», — признается он. Он занят тем, что разглядывает ряд фоторамок, прислоненных к окну за спиной Кристиана. Там есть одна фотография Кристиана и Себа, сделанная, когда Себ работал водителем у них; затем одна с Кристианом, Даниэлем и Гери на их свадьбе; и наконец, одна с Кристианом и им самим, сделанная в Испании в 2016 году. «Думаю, вам не нужно, чтобы я читал вам лекции по этому поводу. Правда ведь?» Макс снова переводит взгляд на Кристиана. «Нет», — говорит он. Сказать это и ничего больше — всё равно что вырвать зубы. Ему хочется добавить что-то вроде: « Я не ребёнок, Кристиан», но он передумывает, понимая, что это только заставит его звучать ещё большим ребёнком. «Хорошо. Просто…» — Кристиан делает вдох. — «Не стоит слишком сильно себя корить. Это было глупо, но из этого стоит извлечь урок. К тому же…» Он снова останавливается и тепло улыбается. — «Думаю, у тебя всё хорошо. Он тебе очень подходит». Макс стонет, смущенно зажмурив глаза. Он не хочет разговаривать с Кристианом. Не хочет объяснять, что до сих пор не совсем уверен, кто они с Чарльзом, что они совсем новички и совсем неопытны. Кристиан смеется, а Макс приоткрывает один глаз. «Ладно, хорошо», — говорит он, сдаваясь и отказываясь от отцовских разговоров, и Макс с облегчением выдыхает. «Но я просто хочу, чтобы ты знал: если хочешь — признайся. На своих условиях…» «Нет», — резко и уверенно вставляет Макс. Потому что это его не касается. Это никого, кроме него самого и, собственно, теперь уже и Чарльза. «Если ты это сделаешь, — продолжает Кристиан, — однажды, и я не говорю, что ты обязан это сделать, мы будем тебя поддерживать. Мы будем тебя поддерживать, несмотря ни на что. Ты не одинок в этом». В горле Макса появляется ощущение тяжести, в груди — тепло. «Спасибо, Кристиан», — хрипло произносит он, морщась от того, как дрожит его голос. Он отодвигает стул, чтобы направиться к двери, но тут же встает Кристиан и подходит к его стороне стола. Макс останавливается, немного растерянный, но тут руки Кристиана обнимают его, крепко прижимая к себе. Максу требуется некоторое время, чтобы понять, что происходит, и обнять Кристиана в ответ. Он действительно такой маленький. Макс не помнит, когда он вырос из него. Кристиан еще раз крепко обнимает его, а затем отпускает. «А теперь иди отдохни. Ты выглядишь измученным». Слово «измотан» даже половины не описывает. Макс получает ключи от одной из машин в гаражах, которые для него оставляют на время его пребывания в штаб-квартире, и они с Чарльзом едут в квартиру Макса в Милтон-Кинсе. Дорога короткая, но Чарльз настаивает на том, чтобы включить музыку. Он включает, например, Coldplay или что-то подобное, и Максу приходится признать, что ему это нравится. К тому времени, как они приезжают, еще не настало и одиннадцати. Они тихонько пробираются в его квартиру и, чтобы сэкономить время, сразу же направляются в душ. «О боже мой», — стонет Чарльз, когда горячая вода разбрызгивается над их головами. — «Это так приятно». Макс согласно кивает, удовлетворенно выдыхая. Над ними поднимается пар. Он закрывает глаза и позволяет струе воды обдувать лицо. Они оба стоят так несколько минут, просто наслаждаясь горячей, освежающей водой, позволяя ей смыть пот и грязь с прошлой ночи и напряжение утра. Когда Макс просит Чарльза подать ему шампунь, Чарльз хватает его, но затем мягко отталкивает Макса от струи воды, поворачивая его к себе. «Вот», — говорит он, откручивая пробку, открывая бутылку и наливая себе в ладонь воду. «Позвольте мне». Только когда руки Чарльза нежно втирают шампунь в его волосы, он понимает, что впервые принимает душ с кем-либо. Его прошлые отношения никогда не были такими, никогда не были такими интимными, и он всегда быстро уходил или выгонял партнера, если это была встреча на одну ночь. Максу требуется мгновение, чтобы расслабить плечи, расслабиться под прикосновением. Это приятно. Это… действительно здорово. Закончив, Чарльз кладет свои намыленные руки на плечи Макса, и Макс осторожно поворачивается к нему лицом. Глаза Чарльза блестят, и он смеется над Максом. Макс хмурится. «Что?» «Ничего», — говорит Чарльз, проводя рукой по волосам Макса. — «Ты просто выглядишь очень смешно». «Ха-ха», — говорит Макс, поднимая бутылку шампуня с полки. — «А теперь повернись». Чарльз уходит. Если бы Макс был менее измотан, он бы воспользовался моментом, чтобы трезво оценить вид спины Чарльза, его широких плеч, рельефных мышц, изгиба талии, а затем и ниже. Его чертовски... телосложение Адониса. Он сосредотачивается на текущей задаче. Чарльз довольно стонал, когда Макс массировал ему кожу головы, тщательно выщипывая каждый сантиметр волос, затем поворачивал Чарльза обратно и тихонько смеялся, увидев его таким: волосы все в мыльной пене, мокрые и белые, почти как ирокез. Чарльз дуется, когда над ним смеются, затем быстро тянется, чтобы включить воду, отчего Макс вскрикивает от холодной воды, поскольку в данный момент под струями стоит только он. К тому моменту, как Макс затаскивает Чарльза в струю воды, вода уже горячая. Он поворачивается, проводит руками по волосам, чтобы вымыть остатки мыла. Макс делает то же самое, и, когда они оба готовы перейти к гелю для душа, он выключает струю. Когда он собирается взять бутылку, он вдруг замечает все следы от поцелуев, которые оставил на шее Чарльза. Он осторожно проводит большим пальцем по одному из этих следов, нахмурив брови. «Прости», — говорит он, корчась от воспоминаний о прошлой ночи, прижимая рот к яремной вене Чарльза, словно сердце зажато между зубами, одной рукой сжимая талию… «Всё в порядке. В любом случае, у меня пока нет съемок», — говорит Чарльз, покачивая горлом в ответ на прикосновение Макса. — «Я просто не думал, что ты будешь кусаться». Макс отдергивает руку, позволяя воспоминаниям утихнуть. «Да? Ты думал о том, каким я буду?» Чарльз облизывает нижнюю губу. «Немного», — говорит он, его глаза слегка потемнели. Макс изо всех сил старается не опускать взгляд, не отвлекаться; у них полно времени, и, как бы Макс ни любил Чарльза, сейчас он предпочел бы поспать, чем что-либо другое. Чарльз потянулся к стеллажу с косметикой, но рука замерла. Он сердито посмотрел на стеллаж. Там почти ничего не было. Всего лишь маленькая бутылочка шампуня, дешевая большая бутылка геля для душа и кусок мыла. «У тебя что, серьезно нет кондиционера?» Спальня довольно скудная. Есть кровать, комод с прикрепленным зеркалом, прикроватная тумбочка, письменный стол, которым он никогда не пользуется, и это, в общем-то, всё. Он достает одежду, чтобы переодеться ему и Чарльзу, и они оба падают лицом вниз на кровать. Кровать маленькая, всего лишь односпальная, так как Макс редко спит здесь и всегда один, поэтому места мало. Матрас скрипит под ними, и им удается забраться под свежее, неиспользованное одеяло. Кондиционер слишком сильно охлаждает, но Макс слишком устал, чтобы пытаться что-то с ним делать. Он переворачивается на бок, натягивая одеяло на плечи обоих. Открыв глаза, он видит, что Чарльз смотрит на него. Он проводит рукой по волосам Макса, перебирая еще влажные пряди, словно пытаясь запомнить каждую его деталь. «Расскажи мне о своих братьях», — говорит Макс. Он помнит, что видел их на странице Чарльза в Википедии, и что Кристиан упоминал их раньше. Он борется с усталостью. Он все еще так же сильно устал, как и раньше, но пока не хочет спать. Чарльз улыбается. Это искренняя улыбка. «Они мои лучшие друзья. Мой младший брат учится в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Он на последнем курсе. Его зовут Артур». «Он тоже хочет стать актером?» — спрашивает Макс, потому что, если его старший брат — его менеджер, то, возможно, младший брат Чарльза тоже связан с актерским миром. Чарльз смеется, качая головой. «Нет, нет. Он умный. Он изучает машиностроение. Он действительно хочет когда-нибудь попасть в Формулу-1. Я очень им горжусь». Макс понимает это по румянцу на его щеках и блеску в глазах, когда тот говорит о нем. «А мой старший брат, Лоренцо, мой менеджер». «Во время встречи, когда Кристиан упомянул его, вы выглядели взволнованным», — отмечает Макс. «Ну, он мой брат и мой менеджер, — говорит Чарльз. — Можете себе представить, насколько это всё усложняет». «Да», — говорит Макс, прикусывая губу. «Но, — продолжает Чарльз, — несмотря ни на что, у нас очень хорошие отношения. Думаю… я думаю, он захочет с вами познакомиться, и меня это немного волнует». «И ты не хочешь, чтобы я с ним познакомился?» — с любопытством спрашивает Макс. Это кажется очевидным объяснением, и он не обижается. Он и сам не думает, что хотел бы, чтобы его отец познакомился с Чарльзом, по крайней мере, в нынешних отношениях. «Дело не в этом, — говорит Чарльз, хмуря брови. — На самом деле, я думаю, ты ему очень понравишься. И прежде чем ты спросишь, да, он тоже болельщик "Тифози". Просто…» «Это… Это не первый раз, когда такое со мной случается, и в прошлый раз ему тоже пришлось столкнуться с этим ужасом, и тогда было намного хуже». Макс поднял брови. «Всё это было… вот так вот», — объясняет Чарльз, с трудом сдерживая слезы. «Я совершил каминг-аут не по своей воле. Я только что получил свою первую номинацию на «Оскар» за фильм «Родословная» , и у меня была глупая интрижка на одну ночь, а он рассказал обо мне прессе». «К чёрту этого парня». Чарльз смеется. «Это была моя вина, что я не был осторожен. Мы не могли подать на него в суд, поскольку, знаете ли, с юридической точки зрения я не принял никаких мер предосторожности. Мне не нравится , как все произошло, но, знаете, это случилось, и я ничего не могу изменить. По крайней мере, мне больше не нужно ничего скрывать. Я очень рад, что теперь открыто говорю о своей сексуальности. Но, знаете ли, это был не мой выбор». Прятаться, прятаться, прятаться. Для Макса это никогда не было обременительным. У него был план, который он придумал вместе с отцом, когда еще занимался картингом. Конечно, он был быстрым, но простым: попасть в Формулу-1, выигрывать гонки, завоевать чемпионский титул и не отвлекаться. Встреча с таким человеком, как Чарльз, никогда не входила в мои планы. Эти слова вырываются у Макса прежде, чем он успевает это осознать. «Прости». Губы Чарльза опускаются, красивые брови смыкаются. Макс думает, как же трудно смириться с тем, насколько красив Чарльз. «Почему ты сожалеешь?» «Я не буду…» — Макс пытается подобрать слова, пытаясь разобраться в себе. «Пока я в Формуле-1, я не буду… я не хочу рисковать. Я никогда не смогу…» «Ого-го», — перебивает Чарльз, придвигаясь ближе, пока их не разделяет лишь дыхание. Его пальцы нежно касаются щеки Макса. Он смеется. «Ты слишком торопишься для меня», — говорит он, его зеленые глаза пугающе ярки, а ямочки на щеках невероятно глубокие. «Я серьезно. Не думай об этом сейчас. Хорошо?» Макс качает головой, ребра напрягаются, сердце бешено колотится. Это… Это… Страх, возникший с самого утра, что все узнают. Страх, что весь мир узнает. Страх, что он больше никогда не сможет участвовать в гонках Формулы-1. Страх, что его отец… что его отец… Не будет кричать, ругаться или даже говорить ему, что он в нем разочарован. Нет, нет, нет, не это. Страх, что его отец больше никогда с ним не заговорит. Его отец не… он не такой . Макс знает, что он не такой. Но если Макс поставит свою карьеру под угрозу ради… для парня это было бы… Дело не только в этом. Макс уже чемпион, уже выступал в Формуле-1, уже достиг всего, чего хотел, уже добился большего, чем когда-либо мог его отец. Это не… Он мог бы жить без этого: без своей карьеры, без отца, без своей репутации. Он просто не знает, смог бы ли он жить, зная, каково это… Иметь. Иметь это хорошее в своей жизни. Иметь это и потерять это. Иметь это и потерять всё это только потому, что он не мог взять на себя обязательства. Просто потому, что он никогда не мог быть открытым. «О чём вы думаете, когда едете в машине?» "Я не-" «Эй, просто… подумай об этом», — говорит Чарльз, и Макс пытается это сделать. Переключение на пониженную передачу. DRS. Дроссель. Сцепление. Торможение. Сцепление. Износ шин. Форма трассы. Прохождение апекса. Траектория движения. Где обгонять. Многое другое. Тихо, с некоторым чувством неловкости, говорит Макс: «Вождение. Не знаю». «Хорошо», — говорит Чарльз, смягчая взгляд. «Как в машине. Давайте просто насладимся тем, что у нас есть сейчас. Мне нравится то, что у нас есть». Макс сердито смотрит на него. «Мы едва успели». Не прошло и двух месяцев с момента их знакомства, меньше двадцати четырех часов с момента их первого поцелуя. Все произошло слишком быстро, слишком быстро, но… Сидим в квартире Чарльза, едим пасту, играем в FIFA, смотрим фильм с его участием, слушаем, как он играет на пианино, говорим о своих семьях, о карьере, о вещах и людях, которых любим. Всё было хорошо. Чарльз прижимает лоб к лбу Макса. В его голосе слышится искренность, когда он говорит: «Да, но я думаю, мне это понравится еще больше». Макс подносит руку к щеке Чарльза, обхватывая ею область чуть ниже мочки уха. Он поглаживает скулу Чарльза, лицо которого обжигающе горячее на ощупь. Он делает вдох; от Чарльза пахнет его шампунем. «Ещё слишком рано, и я понимаю, что мы не будем идеальными, но я не думаю, что нам это необходимо», — говорит Чарльз. И это… Совсем другое. Совсем не похоже на всё, что Макс знает. И это также приносит облегчение. «Ты мне очень нравишься», — шепчет Макс, выдыхая сквозь слёзы, словно волдыри от боли, но правда, простая, неприкрытая и грубая, лежит между ними. И несмотря на свою репутацию, он всю жизнь хранил правду при себе — важные вещи. Сказать это, возможно, было самым смелым поступком, который он совершил за долгое время. Чарльз закрывает глаза, ресницы отбрасывают темные тени на щеки, и улыбается. «Ты мне тоже очень нравишься». Его рука лежит между их грудей. Макс смотрит на третий браслет, снова читает про себя буквы. AMA SEMPRE. Это банально, но... довольно мило, как и он сам. «А теперь, — говорит Чарльз, обнимая Макса за талию, — давай попробуем поспать, хорошо?» Макс напевает себе под нос, ребра расслабляются в груди, и под тяжестью прошедшего дня закрывает глаза. «Я — сумма всех тех, кто поверил в меня», — думает Макс, когда его начинает затягивать под воду. «Я сын своего отца, дитя своей матери. Я единственный брат своей сестры. Никто не сможет отнять это у меня». Четверг, день для общения с прессой. Хуже того, это Монако. Однако Макса заверили, что любого репортера, который задаст вопрос об этом или даже намекнет на это, быстро выведут из паддока, а его имя внесут в официальный список лиц, которым FIA предписывает годичный запрет на участие в гонках. Каждая пресс-конференция будет начинаться с напоминания о том, что личные вопросы, не связанные с гонками, будут пресекаться. Джемма остается рядом с ним на протяжении всего его утреннего общения с прессой, но Макс избегает любых ненужных интервью на всякий случай. Его- Всё в порядке. Он понимает, что за ним наблюдают, куда бы он ни пошёл, но старается держаться подальше от внимания публики. К счастью, большая часть внимания СМИ сосредоточена между ним и Себом, оба стремятся вернуть себе лидерство в чемпионате и, судя по его стабильно высоким результатам в Монако на протяжении многих лет, считаются фаворитами на эти выходные. Настоящая проблема — в других водителях. Практически все они в курсе, учитывая, что большинство из них были на Carpe Diem, и немало из них танцевали и, вероятно, видели всё своими глазами. Если есть что-то, что водители любят делать больше, чем гонки или вечеринки, так это сплетничать между собой. С этим Макс, в общем-то, справится — зная, что все они в курсе, и он, честно говоря, сомневается, что кто-то из них отнесется к этому спокойно. Просто... он не хочет, чтобы кто-то вел себя как-то иначе. В среду днем ​​Ландо предложил поиграть с ним в игру F1; хотя Макс и раскусил его, он все равно согласился, и они неловко обсуждали это по микрофонам. « Это же круто, понимаешь?» — попытался Ландо, повышая голос. — « Знаешь, это же Шарль Леклер». Макс тут же врезался в машину Ландо, и на этом все закончилось. Честно говоря, он оценил это, но еще больше — когда Ландо больше не заговорил об этом. Позже вечером Даниэль неожиданно пришел к нему в квартиру с двумя пакетами любимой еды Макса на вынос. Все это время Макс ждал, когда Даниэль заговорит об этом, но тот так и не сделал этого. Когда Макс увидел его у двери, он наконец понял, что делает Даниэль, и оценил этот жест. И это не так — Максу больше ничего и не нужно. После Монако у них будет двухнедельный перерыв, и Макс уверен, что к тому времени все уляжется, особенно если Шарля больше не увидят на гонках. Ему просто нужно спокойно пережить эти выходные. Поэтому он старается держаться своей команды, а когда это не получается, то Ландо и Даниэля, и даже Пьера, который позвонил Шарлю в понедельник, когда они еще были в квартире Макса в Милтон-Кинсе, желая узнать, как у них дела. Кроме того, несмотря на все недостатки Монако, это все-таки Монако, а это значит, что расписание каждого гонщика и так уже плотное, поэтому избежать общения с теми, с кем он не хочет разговаривать, не составляет труда. По крайней мере, до конца дня: Макс незаметно выбирается из энергетической станции Red Bull, спешит за всеми автодомами и добирается до парковки, когда слышит, как кто-то преследует его. «Привет, Макс». Макс замирает. Он бы… он так близко к машине. Он мог бы просто… черт возьми, убежать. Но потом он вспоминает пропущенный звонок с понедельника. Он оборачивается. «Льюис», — говорит он, и вдруг все его суставы начинают онеметь. Он не... Он честно не помнит, когда в последний раз разговаривал с Льюисом. Не в этом году, и уж точно не после Абу-Даби. «Рад, что поймал тебя», — говорит Льюис, переводя дыхание. Макса снова охватывает желание убежать. Но он не делает этого. Он не понимает, почему. Льюис улыбается ему с закрытым ртом, и — это не выглядит натянуто. Неловко, конечно, но в то же время искренне. «Я просто хотел сказать, что если тебе или Чарльзу что-нибудь понадобится, просто дайте мне знать». Слова вырываются потоком, так быстро, что Максу требуется много времени, чтобы осмыслить происходящее, а затем еще одно, чтобы отшатнуться. У него пересохло во рту, горло охриплое. Шляпа кажется слишком тяжелой на голове. «Да», — выдавливает он напряженно, ноги внезапно встают на землю. «Хорошо». Льюис съеживается. Он потирает затылок. «Я серьезно, чувак», — пытается он снова. «Я буду рядом, если тебе понадобится. Э-э, это все, что я хотел сказать. Извини». Он качает головой, выглядя смущенным, резко разворачивается и собирается уйти. Макс этого не делает. Дело не в том, что он этого не делает… «Подожди», — громко кричит Макс, его голос чужд его собственным ушам. Льюис останавливается, затем поворачивается обратно. Макс открывает рот, закрывает его, сжимает губы снова и снова, но Льюис остается терпеливым. Макс делает последний вдох, затем выдыхает. «Спасибо», — говорит он, расправляя плечи. «Я очень это ценю». Лицо Льюиса выражает удивление. Он смеется. «В любое время», — говорит он, снова собираясь уйти. Макс смотрит ему вслед, голова все еще кружится. «Ты не один в этом», — сказал Кристиан. «Мы вместе в этом», — сказал Чарльз. «Хм, — подумал Макс. — Хм». Чёрт возьми, день для прессы! Сама гонка получилась посредственной, что и следовало ожидать после квалификации, но из-за погодных условий оказалась более хаотичной, чем предполагалось. Благодаря Ferrari он поднимается на подиум и увеличивает отрыв в чемпионате, также благодаря Ferrari. После командного инструктажа и всех интервью он возвращается в свою квартиру, принимает душ, переодевается в чистую одежду и впервые с утра проверяет свой телефон. Там несколько сообщений от отца, матери и сестры, а также от некоторых ребят из Redline, но все они стандартные поздравительные сообщения. Однако особенно выделяется следующее: Шарль Леклер, мне так грустно из-за Себа 🙁 Макс фыркает и печатает ответ. Макс Ферстаппен 🙄 Я же говорил, что Ferrari — отстойная команда. Чарльз отвечает незамедлительно. Шарль Леклер, эй!!!!!! Макс пытается придумать что-нибудь остроумное в ответ, но быстро сдаётся и решает попробовать что-нибудь другое. Макс Ферстаппен, чем ты занимаешься сегодня вечером? Шарль Леклер... ну, меня отстранили от всех вечеринок после концерта 🙂 так что ничего 🙃 Макс ухмыляется. В любом случае, ему сегодня не очень-то хотелось веселиться. Как раз когда солнце начало садиться, в дверь Макса зазвонил звонок, и он вскочил с дивана, чтобы впустить Чарльза. Он видел его всего несколько дней назад, перед их расставанием, и они переписывались время от времени на протяжении всей недели, но... он скучал по нему. «Хочешь войти?» — спрашивает Макс, не в силах сдержать сжатие в груди при одном только виде его в уютной серой толстовке, неоново-зеленых шортах PUMA и очках. Чарльз входит, и Макс ведет его по длинному пустому коридору в основную часть своей квартиры. Оказавшись в гостиной, Чарльз осматривается. У Макса начинает гореть шея, и он гадает, что он об этом думает. Квартира не такая уютная, как у Чарльза, но ему нравится думать, что в ней есть какая-то индивидуальность. В тот самый момент, когда Чарльз подходит к полке с трофеями Макса, на которой стоят копии всех его победных наград и полноразмерные копии шлемов, которые он носил на протяжении многих лет, Макс краем глаза замечает движение внизу, доносящееся из его открытой спальни. Чарльз тоже. Он вздрагивает и быстро отступает на шаг назад. Джимми и Сасси бегут к ним, и Макс быстро предупреждает: «Они немного недружелюбны к незнакомцам, поэтому не паникуйте и не пытайтесь их погладить». Всякий раз, когда к Максу кто-нибудь приходит в гости, даже родственники, друзья и его дрессировщик, которые все заходят довольно часто, ему приходится успокаивать своих кошек. Ему потребовалось целая вечность, чтобы Джимми его полюбил; даже сейчас он предпочитает быть один, а не с Максом. Сасси же всегда нравился Макс, но она немного любит привлекать к себе внимание, постоянно попадает в неприятности, прячется в неположенных местах, исследует квартиру. Однажды Макс застал её спящей под педалями своего симулятора. «Они могут тебя поцарапать…» Слова Макса застряли у него в горле, когда он увидел, как Джимми прижимается лбом к лодыжке Чарльза, мурлычет и трется щекой о его лапу, прижимаясь к его пальцам. Сасси же, наоборот, нежно ласкает лапами голень Чарльза. Не беспокоя Джимми, Чарльз приседает, и Сасси тут же забирается ему на бедро, а затем ловко прыгает на плечо Чарльза. Чарльз радостно хихикает, когда Сасси лижет ему щеку. Он смотрит на Макса, его глаза сияют, одна рука опускается, чтобы погладить Джимми за ушами, тот прижимается к его ладони. «Думаю, я им нравлюсь». Макс сглатывает, ничего не говорит. Чарльз наклоняет голову набок, и Сасси спрыгивает на пол в ответ на это движение. Джимми наконец освобождает ногу Чарльза, и они оба бегут к своей игровой башне. «Что?» — спрашивает Чарльз, надув губы, ведь кошек уже нет, а Макс все еще молча смотрит на него. Он встает. Сердце Макса кажется слишком большим для его тела. Он не знает, что с ним делать, кроме как… Шагните вперед, положите руки на бедра Чарльза и прижмите его к своему шкафу с трофеями, стараясь ничего не опрокинуть. Макс прижимает его к себе, долго смотрит на него, а затем целует крепко и страстно. «О», — говорит Чарльз, широко улыбаясь, когда Макс смущенно отстраняется. Прежде чем Макс успевает отступить, Чарльз тянется к его шее и притягивает его к себе для еще одного поцелуя. Гораздо позже они лежат в постели Макса, голые, без костей и в тепле, раскинувшись на одеяле, лицом к лицу. Макс поднес руку к уху Чарльза, его пальцы нежно перебирают мягкие хрящевые волокна. «О чём ты думаешь?» — спрашивает Чарльз, откидывая волосы со лба Макса. Макс внимательно рассматривает лицо Чарльза, разглядывает его: изящный изгиб носа, форму губ, блестящую дугу верхней губы, ярко-зеленые глаза, острые углы челюсти, красивую родинку на щеке, мягкую складку между бровями. «Я хочу знать о тебе всё», — говорит Макс. Чарльз тихонько напевает, на его щеках появляются ямочки. «Думаю, вы уже многое обо мне знаете». «Недостаточно», — отвечает Макс, потому что это правда. Он не думает, что когда-либо сможет узнать о Чарльзе достаточно. «Мы очень разные». «Не так уж и сильно отличаются, я думаю», — возражает Шарль, опираясь на локоть, прижав щеку рукой и глядя на Макса сверху вниз. «Во-первых, — говорит он, — мы оба живем в Монако, нам обоим нравится Формула-1, и мы оба любим то, чем занимаемся». «Что тебе больше всего нравится в актёрском мастерстве?» — спрашивает Макс, сердце его трепещет, ведь он знает, что сегодня всё внимание Чарльза приковано к нему. Возможно, он и не выиграл сегодня гонку, но этого может быть достаточно. Чарльз прислоняется к изголовью кровати. Макс следит за его взглядом. Он смотрит на карту мира, висящую на противоположной стене, затем на маленькие фоторамки с фотографиями его семьи и команды, а потом снова на самого Макса. «Мне нравится… наверное, это клише, но мне нравится возможность побыть кем-то другим. Прожить жизнь на месте другого человека, в той вселенной, которую создали сценаристы и режиссёры. Дело не только в следовании сценарию, — говорит он, с трудом сглатывая. — Это как некая текучая вещь, которую вы все создаёте вместе. Сценарий задаёт правила, но многое остаётся недосказанным, многое приходится догадываться. Многое можно подготовить и представить, но на самом деле, как только камеры начинают снимать, что-то создаётся само собой. На съёмочной площадке, с другими актёрами. Дубль за дублем. Всё дело в доверии к другим актёрам, режиссёрам, сценарию». Макс продолжает слушать. Голос Чарльза успокаивающий, в его словах чувствуется умиротворяющая и безмятежная уверенность. «Думаю, это немного похоже на то, что делаешь ты», — замечает Чарльз. «Ты доверяешь другим гонщикам, доверяешь своей команде, своему инженеру, своей машине. Ты должен осознавать свои инстинкты, ты должен знать, стоит ли их подвергать сомнению, бороться с ними или рисковать, и следовать своим чувствам, а не сценарию. Это тонкая грань. Вызов спонтанности. Мне это очень нравится. Я не использую метод Станиславского, но… мне нравится идея, как ты привыкаешь к персонажу, становишься им, в некотором смысле. В конце концов, я думаю, что люди часто путают одно и то же: ты не теряешь себя, когда играешь персонажа. На самом деле, все наоборот, по крайней мере, для меня. Я становлюсь более созвучным себе, своим эмоциям и тому, что их вызывает. Я просто направляю их в персонажа, и это становится второй натурой, с достаточной практикой. Изучение персонажа — моя любимая часть актерской игры, я бы сказал». Чарльз издает резкий звук, щелкая языком по задней стенке зубов. «Это своего рода парадокс. Нужно забыть о себе и стать кем-то другим, но в то же время нужно полностью вжиться в образ. Что делает это по-настоящему особенным, так это, как бы, копание внутри себя, поиск необходимых эмоций. Все это внутри тебя», — говорит он, покраснев от страсти, не боясь показать миру свое сердце, Максу. Максу он очень нравится. «Правда, — заканчивает он мягко и тепло, — нужно просто быть внимательным». Макс понимает, что все это время Чарльз внимательно следил за происходящим. «Думаю, — говорит Макс после долгой паузы, хотя на самом деле это сердце подсказывает ему, что сказать, — я бы хотел посмотреть на Ольтремаре » . Чарльз улыбается. Чистая, чистая радость. «Да?» Макс облизывает нижнюю губу и сглатывает. «Да». «Ольтремаре» , рассказанный Чарльзом Леклером. ИНТ. БЕЛАЯ КОМНАТА — ДЕНЬ Комната пуста, за исключением одного стула посреди комнаты. В комнату входит Чарльз Леклерк (24). Он одет в повседневную одежду, на его лице — непринужденная улыбка. В руках у него хлопушка. Он выглядит расслабленным, в своей стихии. ЧАРЛЬЗ Здравствуйте, меня зовут Шарль Леклер, и я играю Анри Барра в фильме «Ольтремаре» . Алессандро попросил каждого из главных актеров — меня, Джулиана и Эллу — рассказать о «Ольтремаре» по памяти в честь годовщины его выхода. Этот фильм очень дорог всем нам, и мы очень гордимся тем, что создали. Лучше всего его посмотреть, поэтому, если вы его еще не смотрели, я прошу вас прекратить просмотр, открыть Netflix или любой другой сервис, где доступен «Ольтремаре» , и посмотреть его первым. Не волнуйтесь. Я никуда не уйду. (неудачная попытка подмигнуть) Если вы все еще здесь, спасибо вам за то, что вы посмотрели то, во что мы вложили столько любви и заботы. Спасибо, что позволили нам поделиться этим с вами. Я от всего сердца надеюсь, что, посмотрев «Ольтремаре» , вы почувствовали хотя бы каплю той любви, которую мы вложили в этот фильм. Итак, наконец, я приглашаю вас пережить это вместе со мной. Чарльз хлопает по грифельной доске. Начинаем. Меня зовут Анри. Я родился и вырос в Руане, на севере Франции. С детства я любил музыку. Когда мне было три года, я услышал, как мама играет на пианино. Я подошел к ней на своих маленьких ножках и забрался на скамейку пианино. Она засмеялась, подняла меня и посадила рядом с собой. Я завизжал от радости, когда она снова начала играть, и я стучал руками по клавишам, желая играть вместе с ней. Три года — слишком маленький возраст для начала обучения игре на пианино, считали мои родители, но я был очень настойчив и не принимал отказа. Я плакал и плакал, устраивал истерики одну за другой, пока наконец они не наняли мне учителя игры на пианино. Я был одарен, это было совершенно очевидно, — и я быстро учился, а также был трудолюбивым. К десяти годам я уже выступал в Карнеги-холле. Я выучил итальянский язык во время своих путешествий. По какой-то причине я любил Италию, больше, чем Францию. Она была такой красивой, такой теплой и уютной. Каждый раз, когда я ходил на концерты, чтобы играть, слушать или учиться у великих пианистов, мне не хотелось уезжать. Там пахло солью и цветами. Я чувствовал связь с ней — что-то, что я не могла объяснить. Всю оставшуюся жизнь я буду пытаться это понять. Какое-то время я гастролировал по всей Европе. Мне было всего двенадцать, когда меня приняли в Музыкальный институт Кёртиса в Филадельфии. Именно там я научился сочинять музыку. Следующие пять лет я жил более спокойной, размеренной жизнью. Мои родители были очень рады этому, возможности обосноваться где-нибудь. Не поймите меня неправильно — они очень гордились мной и всячески меня поддерживали. Моё детство было наполнено огромной любовью. После того как мне исполнилось семнадцать, я уехал из Штатов и снова отправился в мировое турне — на этот раз со своей музыкой. Я побывал везде, от Токио до Сан-Паулу, от Новой Зеландии до Лондона. Однако летом перед восемнадцатью годами я сделал перерыв и решил провести его на Сиросе, греческом острове. Я хотел посвятить лето сочинению новой музыки, поэтому нашел небольшую виллу, которая принимала гостей — прямо у моря, но не переполненную туристами — и забронировал комнату на все лето. Там одновременно проживало всего несколько человек, и никто из них не оставался так долго, как я. Там было спокойно. Я выбрал это место, потому что в фойе стоял рояль, а по всей вилле было разбросано несколько пианино. Владельца виллы звали Франческо. Он был итальянцем, но переехал в Грецию к жене, которая бросила его много лет назад, задолго до нашей встречи. Он остался и заботился о вилле. Я познакомился с ним в первые дни моего пребывания в Греции. Он не занимался делами виллы, но владел ею и жил в ней. Однажды утром, как раз когда начинало восходить солнце, я проснулся, чувствуя себя отдохнувшим, но всё ещё беспокойным в душе. Я спустился в фойе, желая сочинить музыку, что-нибудь сделать руками, но тут услышал это — прекрасное произведение, чего-то, чего я никогда раньше не слышал. Конечно, когда дело касается классической музыки, ни одна тема или мелодия не являются совершенно новыми, но эта — показалась мне другой. Меня потянуло туда. Он услышал мои шаги, и его игра остановилась. Я почувствовал себя виноватым за то, что прервал его, но он лишь улыбнулся, непринужденно и неторопливо, и сказал по-английски, потому что не был уверен, на каком языке я говорю, и английский, вероятно, был лучшим вариантом: «Ты. Ты ведь вундеркинд, верно?» Я рассмеялся. Он был таким красивым, и его музыка была такой прекрасной. Впервые в жизни я не знал, что делать со своими руками. Одну я положил на затылок — она была горячей на ощупь. Другую я неловко опустил к бедру. «Вероятно», — сказал я по-итальянски, руководствуясь интуицией (на самом деле у меня не было причин говорить по-итальянски, если не считать инстинкта), и он удивленно поднял брови. В то утро я слушал, как он играет. Мы не очень много разговаривали, но когда разговаривали, он был очаровательным, дружелюбным и так хорошо говорил, что я впервые в жизни почувствовала себя неполноценной. Но это не было чем-то плохим. Никогда не бывает плохо знать, что в мире есть гораздо больше — помимо музыки — чем то, чему можно научиться и, возможно, что можно полюбить. На следующее утро я спускаюсь на рассвете, и вот он снова играет ту же мелодию. Снова, и снова, и снова. Прошла неделя, потом две, а он все еще играет ту же мелодию. Каждое утро он что-то меняет. Он импровизирует на ту же мелодию, развивает темы, играет с настроениями. Я каждое утро там. Прежде чем я это осознаю, я провожу больше времени, слушая его игру, чем сочиняя собственную музыку. Он не был виртуозом, не таким, как я, его пальцы были более неуклюжими, но мне нравилось наблюдать, как они ложатся на клавиши, как это казалось таким невинным, таким настоящим, таким простым и искренним. С каждым днем ​​его произведения становились все прекраснее. Иногда мы говорим о своей жизни, но в основном общаемся через музыку. Иногда он слушает, как я играю, но я гораздо больше предпочитаю слушать его. Мне сейчас семнадцать. Ему тридцать один. Мы не… Это не так. Но я влюбляюсь. Не знаю, испытывает ли он ко мне те же чувства, но я знаю, что влюбилась в него. «Как это называется?» — спрашиваю я в какой-то момент. «У него пока нет названия», — говорит он, все еще нежно и размеренно проводя пальцами по клавишам. «Почему бы тебе не дать ему название?» Я смотрю в окно. Мы прямо у океана. « Ольтремаре », — говорю я, — «цвета моря». Он улыбается и продолжает играть. Тем летом между нами ничего не произошло. Я, конечно же, уезжаю, чтобы продолжить свой тур, и за лето в Греции у меня осталось лишь несколько новых произведений, в основном для бисов, но мое сердце переполнено радостью, и я думаю о нем каждый раз, когда играю. Честно говоря, я устал от фортепиано, но, приехав на Сирос и послушав его игру, я почувствовал, что мог бы заниматься этим вечно. Мой тур прошел успешно, и я стал еще более знаменитым. Следующим летом я вернулся на Сирос, на его виллу, с нетерпением ожидая новостей о своем туре и готовой композиции — он обещал мне закончить ее в ближайшее время. Но его больше нет. Я узнаю, что он умер от продолжительной болезни, о которой никогда мне не рассказывал. Болезни, которую я даже не мог увидеть. Я прекращаю гастроли. Я отдаляюсь от семьи, от тех немногих друзей, что у меня были. Родители говорят, что он меня погубил. Они не понимают. Он никогда меня не касался, хотя тем летом я очень этого хотел. Я хотел, чтобы он делал больше, чем просто рассказывал о своей жизни и играл мне свою песню. Я становлюсь все злее и злее. Меня переполняет такая злость, что я становлюсь ничем. Я исчезаю. Я убегаю в Италию, в маленькую деревню на юге, и следующие пять лет своей жизни я провожу, одержимый воссозданием его произведения. Ольтремаре, Ольтремаре, Ольтремаре. Нахождение правильных нот и всех правильных каденций. Это его — это единственное, что у меня от него осталось. Он никогда ничего не записывал. Когда у меня заканчиваются деньги, я зарабатываю на жизнь, обучая маленьких детей игре на фортепиано. С годами произведение всё больше и больше отдаляется от своего первоначального замысла. Это всего лишь приблизительные копии. Для меня оно не звучит красиво — оно неправильное. Я не могу воспроизвести его правильно. Однажды летом я начал учить юную девочку. Ей было всего тринадцать, она была таким же вундеркиндом, как и я, скрипачкой. Она училась игре на фортепиано лишь время от времени, как бы между делом, потому что родители заставляли ее, но музыка ей не нравилась. Она ее возненавидела. Она была ребенком. Она была полна жизни, радости и невинности. Она не говорила по-итальянски. Она из Америки. Она приехала в Италию на лето. Её зовут Кьяра. Мы сблизились. Она до сих пор не очень любит играть на пианино или заниматься классической музыкой, хотя талантлива, очень талантлива, но я ей нравлюсь, говорит она. Она видит во мне старшего брата, хотя мы оба еще дети. Иногда, когда она меня уговаривает, мы пропускаем ее уроки и идем купаться, посещаем замки, куда ее родители не разрешают ей ходить — тебе нужно сосредоточиться на пианино , говорят они, тебе нужно сосредоточиться на скрипке, говорят они. Они в отпуске. А она — нет. Мир начинает открываться передо мной. Я всё ещё думаю о Франческо и всё ещё пытаюсь воссоздать атмосферу Ольтремаре, но в моей жизни снова появилось тепло. Однажды она пришла на урок раньше и услышала, как я сочиняю. Она молчала, поэтому я продолжил. После того, как я долго и много говорил, она села рядом со мной, положила руки на клавиши и спросила: «Почему бы не сделать вот так? Чтобы это звучало вот так?» Слёзы горя вскрывают зашитые раны на моей груди. Как она смеет? Мы ссоримся. Ссоримся, как брат и сестра, и в итоге я на нее кричу. Я говорю: «Нет, нет, так не бывает». «Так звучит лучше», — говорит она, и от страха у нее на глазах наворачиваются слезы. Я же слишком переполнен яростью и горем, чтобы думать об этом — вообще о ней. «Но так не бывает!» — кричу я ей. Она приподнимает свой маленький подбородок, непокорная и упрямая. «Ну и как же всё проходит?» У меня нет для неё ответа. Честно говоря, я даже не помню, какой была оригинальная мелодия. Что вообще представляет собой Ольтремаре в данный момент? Спустя пять лет я с трудом помню его голос, не говоря уже о звуках, которые издавали его пальцы. Кто я теперь? Он умер, а я — всего лишь призрак. Я ударяю кулаком по клавишам. Она вздрагивает. Она вскакивает на ноги. Она убегает, топая ногами, шмыгая носом и потирая глаза. Она не приходит на следующий урок, и на следующий, и на следующий, и я начинаю волноваться. Мне нужно найти её. Мне нужно всё исправить. Я спрашиваю у её родителей, куда она уехала, и они называют мне название небольшой итальянской деревушки в нескольких милях отсюда. Она растрачивает свой талант впустую, говорят они. После всего, что мы для неё сделали, говорят они, и горечь переполняет их уста. Я не обращаю на них внимания. Я сажусь в машину и еду в эту деревню. Я нахожу её там, после нескольких дней бесцельных, отчаянных прогулок по деревне. Я нахожу её на небольшом лугу, вокруг неё маленькие дети, с благоговением смотрящие на неё снизу вверх. Она улыбается. Она выглядит такой счастливой. Она играет на скрипке. Она играет Ольтремаре. Как она это исполняла на пианино, когда я на нее кричала, и именно в тот момент я понимаю… Она была права. Так звучит лучше. Звучит прекрасно. Возможно, это не оригинальная мелодия, но она напоминает мне о нём. О тепле виллы, о его руках, обнимающих меня, чтобы брать низкие октавы. Я плачу, я срываюсь, и она меня замечает. Она ставит скрипку и смычок на траву и бежит ко мне, обнимает меня, словно это мне нужно было, чтобы меня нашли. Она ведет меня к себе домой, держась за руки. Она гостила у своей бабушки. Она говорит мне… она видела, как усердно я над этим работал, снова и снова сочиняя это безнадежное произведение, и она… Теперь ему нравится музыка. Не то чтобы он её ненавидит. В общем, вы поняли. В фойе стоит пианино. Она подводит меня к нему, ставит футляр от скрипки в угол и говорит мне играть. Я качаю головой. «Вы же знаете, как это бывает», — говорит она. «Нет», — говорю я ей. «Я не помню». «Да, — говорит она. — Ты это чувствуешь». Она кладет свою маленькую ладонь на сердце. «Вот». Итак, я играю, я борюсь, и это не совсем правильно, но это нормально. Это все равно красиво. Отсюда мы переходим к последней сцене. Воспоминание: я и Франческо на вилле, сидим рядом, его руки на ключах, мои руки на коленях. Мне снова семнадцать, и он жив. Солнечный свет проникает сквозь окно. Воздух пыльный, но теплый. Пахнет солью и цветами. Он продолжает играть мелодию. КОНЕЦ. «Ты плачешь », — задыхаясь, произносит Чарльз, когда сцена обрывается, а Олтремаре продолжает играть, пока идут титры. В его голосе слышится ликование. Макс отрывает взгляд от экрана, яростно потирая глаза тыльной стороной ладони. «Я не плачу », — настаивает он, но не может отрицать, что его голос сдавлен и дрожит, а в горле застряло множество невыразимых эмоций. Он отдергивает руку, и она оказывается мокрой. Глаза щиплет. Он быстро моргает. В груди немного болит, ребра напряжены. Что за чертовщина. Что, собственно, происходит ? Макс никогда в жизни не плакал на кино. «Эй», — смеется Чарльз, улыбаясь и отдергивая руку Макса от своего лица. Макс немного сопротивляется, и в итоге они начинают бороться. Чарльз оказывается сверху, положив колено между его бедер. Они оба лежат в тесноте, занимая всю поверхность дивана. Комната наполняется тихим всхлипыванием. «Это чертовски глупо», — шипит Макс, смущенный и упрямый. Он избегает взгляда Чарльза. «Всё в порядке». Голос Чарльза добрый и мягкий. Он осторожно и легко большим пальцем вытирает слёзы Макса. Дыхание Макса начинает успокаиваться. «Это очень грустный фильм, очень красивый, но довольно грустный. Я тоже плакал, когда смотрел его в первый раз». «Ты великолепен», — хочет сказать Макс, хотя он на самом деле не понимает, что это значит. Макс не совсем понимает, что значит играть, не знает, что значит найти эмоции внутри себя и выплеснуть их во что-то, чего еще не существует, во что-то, что нужно создать, но, возможно, в этом и заключается вся прелесть, думает он. «Ты прекрасен», — хочет сказать Макс, но вместо этого он спрашивает: «Вы когда-нибудь скучаете по Италии и Греции?» «Все время», — говорит Чарльз, слегка улыбаясь. Он усаживается между Максом и диваном. Макс освобождает для него место. «Мы снимали почти полгода, во время COVID. Это было… это навсегда останется важной частью моей жизни. Но скоро я улетаю в Грецию с Лоренцо. Мы собираемся две недели путешествовать по островам: Миконос, Санторини, ну, вы понимаете. Потом поедем в Италию, где к нам присоединится Артур после окончания семестра». Макс нахмурился. Он положил руку на бедро Чарльза, большой палец скользнул по вытащенной из-под рубашки мышце, приподнимаясь вместе с ним. «Когда ты уезжаешь?» «В пятницу, — говорит Шарль. — Я вернусь в Монако в июле». Эхо: после этой пятницы они не увидятся до июля, а это всего лишь полтора месяца, но всё равно слишком много времени. Макс никогда по-настоящему не знал, каково это — хотеть быть с кем-то каждую минуту каждого дня. Хотеть знать всё о другом человеке, хотеть знать всё о человеке, настолько непохожем на него. Его жизнь была рутиной: перелёт за перелётом, страна за страной, гонка за гонкой. Ему всегда нравилась эта простота, и он дорожит моментами уединения между ними, но... было приятно не быть таким одиноким. «Я буду скучать по тебе», — тихо признаётся Макс, не без страха, но Чарльз так много отдал ему и показал своё сердце, что Макс чувствует… Чувствует, что… Возможно, всё будет хорошо. Возможно, это нормально. Чарльз прижимается головой к плечу Макса и нежно целует его в шею. «Я тоже буду по тебе скучать», — отвечает он. «Но я обязательно постараюсь не пропустить ни одной твоей гонки». "Ага?" «Да». Чарльз отстраняется, чтобы Макс мог увидеть его во всей красе. Медленная, сияющая улыбка расплывается по его лицу. «Каждое воскресенье, пока ты едешь в машине, — говорит он, кладя руку на сердце Макса, — я хочу, чтобы ты знал, что я смотрю и болею за Себа». Макс вскрикивает от шока, а затем толкает его в лицо. Чарльз радостно хихикает, уворачиваясь от его рук. «Дурак», — говорит он, но не может перестать улыбаться. Кристиан был прав. Всё уляжется через несколько недель. К тому времени, как в Австрии, о нём и о Чарльзе уже никто и говорить не хочет. Он также одержал победу в Австрии, что тоже приятно. Вместо вечеринки Макс решает вернуться в Монако. До Гран-при Франции еще две недели, и он хочет провести как можно больше времени дома. В самолете он замечает сообщение от Чарльза, датированное примерно окончанием гонки. Чарльз Леклер поздравляет с победой! 🙁 Макс фыркает и отправляет в ответ смайлик 💪. Примерно через час он наконец получает ответное сообщение. Это селфи, фотография Чарльза, мило хмурящегося. Макс смотрит на фон: он снова в своей квартире в Монако. В последние пару недель Чарльз присылал ему фотографии своего отпуска: как он и его братья отдыхают на греческих пляжах, напиваются в итальянских винодельнях и даже смотрят его гонки в спортивных барах. Но все же есть что-то, что текстовые сообщения и видеозвонки никогда не смогут заменить. Макс Ферстаппен, ты сегодня чем-нибудь интересным занимаешься? Шарль Леклер, если тренировки приносят удовольствие, то да ? Когда Чарльз впускает его, лицо Макса ярко-розовое, волосы встают дыбом, пот стекает по шее, а светло-зеленая спортивная футболка намокает. Если бы не это, Макс бы его обнял. «Я как раз собирался принять душ», — говорит Чарльз, немного смущаясь. «Не могли бы вы подождать меня?» Макс смеется. «Конечно», — говорит он, снимая обувь и следуя за Чарльзом в спальню. Чарльз пробирается в ванную комнату, а Макс садится на неубранную кровать, достает телефон, пока шум душа и напевание Чарльза наполняют комнату. Но ему это быстро надоедает, и он решает заглянуть в спальню Чарльза. Он бывал здесь много раз, но ему никогда не выпадала возможность осмотреть её. Статуэтка «Оскар» Чарльза и все остальные его награды стоят в крошечном стеклянном шкафчике в углу комнаты. Несколько плакатов развешаны по стенам, добавляя красок в комнату. Его простыни темно-синие, пахнут свежим льном, а подушки не сочетаются с простынями. Макс возвращается к кровати и садится сбоку, ближе к столу, его взгляд привлекает пара маленьких фотографий в рамках, стоящих рядом с лампой. На фотографии Чарльз и его братья. Рождество: сзади ёлка и подарки, справа, позади них троих, маленькая фигурка Санты. Чарльз посередине, и он единственный, кто смотрит в камеру, зевая одной рукой. Он выглядит таким маленьким. Ему, наверное, лет шесть или семь. Артур справа от него с ужасной стрижкой «под горшок», с натуральными светлыми прядями в каштановых волосах, в комбинезоне Человека-паука, играет на PSP, предположительно с Лоренцо, тогда ещё подростком, слева от Чарльза. На следующей фотографии — Чарльз и его папа. Здесь Чарльз совсем маленький. На нём полосатая шапочка, уютный маленький свитер, и он сидит на плечах у папы. Фотография чёрно-белая. Есть еще несколько: одна, где Чарльз в подростковом возрасте позирует со своей матерью у знака Голливуда, одна, где Чарльз и Жюль Бьянки на картинговой трассе, и… И- Ждать. Фотография Шарля и Жюля. Макс берет ее, чтобы рассмотреть поближе. Да ни за что. Макс узнает шлем Человека-паука. Да ни за что на свете. Чарльз одет в красно-желтый гоночный комбинезон. Номер на его красно-желтом карте — 35. Макс помнит это число. Его взгляд устремляется в нижний правый угол, где он видит дату: октябрь 2007 года. Чарльзу тогда было десять лет. Максу тоже. Душ отключается, но Макс продолжает смотреть на фотографию. Дверь в ванную со скрипом открывается, Чарльз подходит к своему комоду, переодевается в свободную рубашку, пижамные штаны с низкой посадкой и идет к кровати, но Макс продолжает смотреть на фотографию. «Это я и Жюль», — говорит Чарльз, сидя рядом с Максом. Макс резко поднимает голову, чтобы посмотреть на него. «Я знаю», — говорит он, потому что больше ничего не может придумать. У него кружится голова. Чарльз наклоняет голову набок, когда Макс ничего не говорит. Так что Макс просто… «Я был на этих гонках». Это не вопрос, хотя он и не уверен в этом. Чарльз вздрагивает всем лицом, его глаза расширяются, словно его только что поймали с поличным. Это скорее ответ, чем что-либо еще. Макс недоверчиво бормочет. Он ставит фоторамку обратно на прикроватный столик. Он сжимает губы в тонкую линию. «Ты же говорил, что у тебя это плохо получается». «Так и есть», — говорит Чарльз, но слишком поздно. Макс сглатывает, качает головой. «Мы соревновались друг с другом в гонках». Чарльз долго-долго молчит, а затем, съёжившись, признаётся: «Только один раз». Его руки странно двигаются на коленях. Его- Просто… Максу кажется, что весь его мир переворачивается с ног на голову. Верхнее стало нижним, левое — правым. Недра Земли словно разматываются. Он приходит к осознанию. «Вот почему…» — начинает он, запинаясь. — «Вот почему ты была такой настойчивой, когда мы встретились в Австралии». На лице Чарльза читается ужас, зрачки сужаются, брови хмурятся. «Я…» Макс перебивает его: «Не могу поверить. Ты не хотел спросить, знаю ли я тебя. Ты хотел спросить, помню ли я тебя». Чарльз сжимает губы. У Макса так много вопросов, но первый, который приходит на ум: «Как так получилось, что никто не знает?» Чарльз опускает взгляд на колени, его уши розовеют. Он кивает. «После того, как меня разоблачили, я попросил своего агента удалить все сведения о моем прошлом из интернета. Я просто… стал немного параноиком. Мои страницы в социальных сетях были удалены, и я связался со всеми своими бывшими и попросил их стереть все следы обо мне со своих профилей. Мне нравится слава. Мне не нравится копаться в чужих историях. Некоторые люди все-таки знают. Например, владельцы трасс и все такое, но в остальном, в те дни так много парней из Европы занимались картингом, а я так и не попал в гонки на болидах с открытыми колесами, поэтому люди как бы забыли». Макс не понимает, что ничего не сказал, пока Чарльз не спрашивает, с нерешительностью в голосе: «Ты… зол?» «Нет», — быстро отвечает Макс, хотя его слова звучат резко и раздраженно. Он делает вдох, затем пытается снова, уже мягче: «Я, конечно, не злюсь, я…» Он проводит рукой по волосам, почесывая висок. «Я просто…» Ещё одно осознание. «Подожди…» — На лице Макса появляется улыбка. Он ударяет коленом по бедру Чарльза. «Ты же меня любил , правда?» Чарльз запинается. Его лицо ярко-красное, но он выглядит менее напряженным, чем раньше. «Нет… не с самого начала, особенно после Австралии. Но потом со мной связались из Red Bull, и я подумал, что стоит дать тебе еще один шанс. Потом мы пообедали, и… ты оказался не так уж плох, на самом деле». Он кусает нижнюю губу, перебирает бусинки на браслете и нервно переворачивает остальные. Макс протягивает руку, берет его за руку и кладет ее себе на колени. Он сам не совсем понимает, что делает, но, похоже, это работает, потому что Чарльз делает глубокий вдох и продолжает. «Полагаю…» — говорит Чарльз, краснея и поворачиваясь к Максу. — «У меня появилась небольшая симпатия». Макс невольно широко улыбается, отчего у него начинают болеть щеки. Он позволяет Чарльзу взять его руку, все еще лежащую у него на коленях, и перевернуть ее. «Признаюсь, большая часть — это гонки. Мне нравится твоя страсть», — Макс вздрагивает, когда кончик пальца Чарльза скользит по его ладони, проводя по верхней линии. «Как ты сосредоточен». Теперь — изогнутая горизонтальная линия посередине. «Насколько хорошо ты разбираешься в любимом виде спорта». Затем — линия, идущая близко к большому пальцу, вниз к запястью. «Какой ты добрый и забавный». Медленно и плавно вдоль вертикальной центральной линии, вверх и вниз, от пальца до пятки. «И как ты внимателен». Сердце Макса бешено колотится в ухе, колотится в груди. Чарльз осторожно кладет руку Макса себе на колени. «Это было…» — начинает он, прикусывая губу. «Ты для меня как… часть моего прошлого. Часть, которая… кажется такой далекой». «У вас есть Пьер», — замечает Макс. Чарльз смеется и качает головой, глядя на их руки. «Это другое. То есть… он слишком много от моего прошлого. Все хорошее, но и все плохое тоже». Он поднимает взгляд на Макса. «Ты был просто воплощением всего хорошего». «Мы соревновались друг с другом всего один раз», — говорит Макс, и по его щекам разливается румянец. «Тем не менее, — говорит Чарльз, пожимая плечами, — ты как бы просто представляешь собой то, что могло бы быть». Что… Макс в какой-то степени понимает. Он не может представить, каково было Чарльзу, когда его в таком юном возрасте отправили в Америку, когда у него отняли жизнь и всё, что он любит. За что-то нужно держаться. Для Чарльза мысль о том, что Макс был одним из таких вещей… Его- Это очень много. Это безумие. Но это… Это делает его счастливым. Все еще. «Почему ты мне не сказал?» Чарльз издает хриплый звук. «Это было неловко», — наконец говорит он, отводя взгляд в сторону. — «Я это помнил, а ты нет». Макс прикрыл лицо ладонью, прижимая ее к обжигающе горячей щеке, и повернул голову так, чтобы Чарльз был вынужден смотреть ему в лицо. Чарльз избегал его взгляда, но когда Макс отдернул руку, Чарльз не двигался. «Мы были в Италии, — тихо говорит Макс, — и я, конечно же, лидировал». Тут Чарльз поднимает глаза, приоткрывает губы. «Ты был вторым и преследовал меня, но мы оба опережали всех остальных на несколько секунд. Ты обогнал меня с внутренней стороны, вытолкнул на траву и вырвался вперед. Но потом я вернулся в твой воздушный поток на последнем круге, ты выехал за пределы трассы, и я выиграл гонку». Это была его первая картинговая гонка в Италии. Конечно, он чертовски хорошо это помнит. Он просто не знал, что тот парень, который доставил ему столько хлопот, был Шарлем. Шарль Леклер, суперзвезда, обладатель премии «Оскар». Шарль Леклер, голливудский любимец. Шарль Леклер, его парень. «Ты плакала, — продолжает Макс, — когда мы стояли на подиуме. Я, конечно, подумал, что ты просто плохо перенесла поражение. Но потом я тебя больше никогда не видел». «Это была моя последняя гонка», — говорит Чарльз, голос его дрожит. Он сглатывает. «Я очень хотел победить. Я никогда тебе этого не прощу». Макс ухмыляется. «Достаточно, чтобы раскритиковать меня в австралийском Vogue?» Чарльз хмурится, жеманно и аристократично. «Дело было не только в этом. Ты был очень груб со мной». «Вы к этому не привыкли, — восторженно говорит Макс. — Люди не сразу очаровываются вами». — Ну что ж, — говорит Чарльз, слегка краснея. — Это было неприятно. Но меня раздражало, что ты меня не помнишь. Я так долго думал о том, что могло бы быть, если бы я продолжал заниматься картингом. Ты… ты — всё, кем я хотел быть в детстве. Макс смеется. «Дружище, ты же получил «Оскар»». «Да, это правда», — говорит Чарльз, тоже смеясь. «Знаю, это нелепо». «На самом деле нет», — говорит Макс, размышляя об этом, о той гонке, о том, как сильно Шарль его расстроил, сколько усилий потребовалось, чтобы его обогнать. Этот парень, с которым он никогда раньше не соревновался, этот парень, имени которого он даже не знал. Он был бойцом, и это бесило. «Ты был хорош. Очень хорош. Не так хорош, как я, но…» В этот момент Шарль шлёпает Макса по боку, но Макс лишь усмехается и продолжает: «Может быть, ты бы и попал в Формулу-1». Чарльз фыркает и закатывает глаза. «Да. Возможно». «Ты будешь водить машину в Ferrari…» "Очевидно." «—и я бы выступал за Red Bull, и мы бы боролись за титул». Чарльз откинулся назад, опираясь на руки, и посмотрел на потолок. Его ноги стучали друг о друга. Он откинулся назад, прижавшись к кровати, его каштановые волосы ниспадали вокруг головы. «Было бы неплохо». Макс опускается вместе с ним, находит его руку в пространстве между ними и переплетает их пальцы. «Так бы и было». «Но», — говорит Чарльз, немного помедлив, и поворачивается щекой к Максу. — «Я думаю… я думаю, мне это нравится. Я очень счастлив». «Да?» — ухмыляется Макс. «Мне нравится играть в кино, — говорит Чарльз. — Мне нравится моя жизнь, как она сложилась. И…» Его глаза загораются, и кожа вокруг них расплывается в улыбке. «Ты мне нравишься. Мне нравится… всё это». Макс улыбается в ответ. Вопреки всему, у него есть то, чего он никогда не думал, что позволит себе иметь. То, что делает его счастливым. Кто-то, кто делает его счастливым. То, что, возможно, не продлится вечно, но что-то настоящее, то, что существует здесь и сейчас, здесь, в пространстве между ними. То, что никто не сможет у него отнять. Что-то хорошее. Кто-то прекрасный. Кто-то очаровательный. Очень-очень очаровательный. «Я тоже так думаю». Он закрывает глаза, затем переворачивается, чтобы прислонить лоб к плечу Чарльза, вдохнуть его аромат, запах его дорогого шампуня, почувствовать тепло его кожи. «Приезжай в Зандворт», — бормочет Макс, скорее от души, чем откуда-либо еще, прижимаясь губами к шее Чарльза. К тому времени дисквалификация Чарльза за участие в скачках закончится. Чарльз звучит растерянно. «Это не на ближайшие месяцы». «Я знаю, но…» — Макс делает глубокий вдох. — «Думаю, я бы хотел, чтобы моя мама и моя сестра познакомились с тобой». После долгой паузы Чарльз нежно и долго целует Макса в макушку и говорит: «А я хотел бы с ними познакомиться».