Слишком

В этом мире вторичный пол давно перестал быть неким приговором или украшением. Он стал лишь еще одним слоем характера. Омеги могли быть сильными, альфы — мягкими, и только привычки людей пытались удержать их в устаревших рамках. Ли Минхо никогда в эти рамки не вписывался. В двадцать пять он был тем, кого называли успешным омегой — почти с завистью, почти с недоверием. Он был без истерик, без нужды в поводке, без желания, чтобы кто-то решал за него. Он работал секретарем у Бан Чана — директора быстро растущей музыкальной компании, человека, который жил сценой, цифрами, контрактами и будущими дебютами. И, по совместительству, был его женихом. Их отношения выглядели правильно. Слишком правильно. Совместные фотографии — аккуратные, теплые, будто выверенные до миллиметра. Цветы — всегда свежие, всегда вовремя по праздникам и без них. Подписи — нежные, но без надрыва. Минхо иногда ловил себя на мысли, что листает собственную ленту как чужую жизнь: все красиво, все на своих местах, и нигде — радости. Он оставался рядом не потому, что любил. Он оставался, потому что когда-то Хенджин сказал: — Альфу лучше Бан Чана ты уже не найдешь. Минхо не спорил. Он просто перестал искать. До Чана в его жизни был только один человек. Один альфа, который сумел не просто войти в его мирок — а сломать его. Разделить мир на «до» и «после», оставить внутри тишину, к которой невозможно привыкнуть. Минхо иногда скучал. Иногда — слишком сильно. Но он никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволял этому вырваться наружу. Хан Джисон был тем самым «до». Двадцать шесть лет, альфа, слишком живой, слишком резкий, слишком настоящий, слишком слишком. Он менял партнеров легко — не потому, что был поверхностным, а потому что каждый раз надеялся: вдруг вот сейчас екнет. Вдруг этот взгляд, этот голос, этот запах окажутся родными. Не оказывались. Единственным, кто остался внутри навсегда, был Минхо. Хан знал о его жизни больше, чем должен был. Он молча следил, упрямо пытался быть ближе, годами менял себя ради него. Смотрел фотографии, где Минхо улыбался рядом с Бан Чаном. Видел эти цветы в историях омеги. Совместные ужины. Подписи, от которых хотелось скрипеть зубами. «У этого его альфы ни характера, ни стержня», — думал Хан, листая ленту. «Слишком мягкий. Слишком правильный. Моей мармеладке такое не подходит». Он не собирался оставлять все как есть. Когда Хан подал заявку в компанию Бан Чана, это не было случайностью. У него были данные, опыт, собственный клуб, небольшая кофейня от родителей и, главное, голова на плечах. Его приняли быстро. Чересчур быстро. В тот же день у Бан Чана появилась идея, которая казалась ему блестящей. — Может, все-таки попробуешь? — сказал он Минхо почти между делом. — Чан, ты же понимаешь, — устало ответил тот, — я один не вытяну. А в большой группе… я просто не смогу. — Тогда дуэт, — улыбнулся Чан. — К нам пришел настоящий бриллиант. Думаю, вы сработаетесь. Минхо задумался. Дуэт звучал терпимо. Почти безопасно. Он еще не знал, кто именно был этим «бриллиантом». Когда выяснилось, что партнер — альфа, Минхо сразу все понял. Это концепт, намеки, «случайные» прикосновения под софитами. Игра на контрастах вторичного пола. То, что Чан называл «идеальным способом взорвать индустрию». Чану это казалось бизнесом. Минхо — ловушкой Хан же, узнав, с кем будет дуэт, испытал шок, переходящий в чистый, почти восторженный абсурд. Семь лет поиска, пустых наблюдений, злости — и вот Минхо буквально оказывался перед ним. Сам. В пределах вытянутой руки. Неделя подготовки к дебюту стала странной. Натянутой и слишком личной. Минхо быстро понял: Джисон не забыл. Не отпустил. Да даже не пытался. — Тебе заняться нечем, Хан? — «Хани» звучало вкуснее, мармеладка. — Заткнись, идиот. В этих коротких перепалках было больше прошлого, чем в любых разговорах. Они вспоминали друг друга украдкой — паузами, взглядами, тем, как слишком точно угадывали реакции. Семь лет исчезли, будто их и не было. Именно тогда Минхо понял: он этого не выдержит. Омега хотел отказаться от контракта. Хотел выйти из игры, пока ещё мог. Но Бан Чан слушать не стал. — Я уже подписал за тебя, — сказал он сухо. — Ничего отменять не будем. После этого он, впервые разозлившись на Ли, внезапно пропал. Не отвечал на звонки и сообщения. Никак не выходил на связь. Когда Чан вернулся домой на четыре часа позже, Минхо ждал его у двери. — И где ты был? — он скрестил руки на груди, прислонившись к косяку. — Ты должен был быть дома четыре часа назад. — Малыш, какая разница? — Ты меня не слышишь? Минхо сделал шаг вперед и замер. Запах был сладким. Чужим. Омеги. — Где ты был, я тебя спрашиваю? — Блять, Минхо, ты что, трудный стал в последнее время? — Ой, да пошел ты. Очень ты мне нужен. Мысли об измене возникли мгновенно. Здесь не нужны были доказательства и объяснения. Только учуяв незнакомый запах — и пустота внутри заполнила все внутренности. Минхо схватил кожанку и вышел, хлопнув дверью. Три часа ночи. Один номер в голове. Он написал коротко, без лишних объяснений: «Можешь забрать меня?» И отправил сообщение Хану Джисону. Музыка в клубе была слишком громкой, не позволяла думать. Именно поэтому Хан Джисон сюда и пришел. Престижное место, липкий пол под дорогими кроссовками, приглушенный свет и омеги, которые умели смотреть так, будто ты — центр их маленькой вселенной. Один из них сидел слишком близко, смеялся слишком старательно, касался его руки так, словно это что-то значило. Хан позволял. Он всегда позволял. Это был удобный способ не думать. Не вспоминать аккуратные пальцы, холодный взгляд, голос, который до сих пор жил где-то под ребрами. Семь лет — достаточный срок, чтобы все выветрилось. По крайней мере, так он себе говорил. Телефон завибрировал внезапно. Экран вспыхнул белым в полумраке. Ли Минхо. Имя ударило сильнее любого баса. Хан даже не заметил, как перестал слышать музыку. Как отстранился от омеги рядом. Как тот что-то сказал — возможно, даже обиделся. Все это перестало существовать. Пальцы уже сжимали телефон. Усмешка — медленная, с долей опасности — сама растянулась по губам. Значит, все-таки я. Он не стал задавать лишних вопросов. Не стал писать «что случилось» или «ты в порядке». Это было бы… слишком. А Хан не хотел быть мягким. Не сейчас. «Где ты сейчас находишься?» Отправлено. Он знал: если Минхо написал — значит, все уже плохо. И если он попросил забрать — значит, выбора у него нет. Хан швырнул на барную стойку несколько крупных купюр, даже не глядя, сколько именно. Бармен что-то крикнул вслед, но Джисон уже тянулся за сигаретой, выходя в холодный ночной воздух. Дождь ударил в лицо резко, почти отрезвляюще. Он закурил, глубоко затянулся и снова посмотрел на экран. Ответ пришел быстро. Минхо стоял под дождем так, будто сам себя за что-то наказывал. Холод пробирался под кожу, капли стекали по вороту кожанки, волосы липли ко лбу. У заднего выхода клуба было темно и пусто — только редкие машины, мусорные контейнеры и запах мокрого асфальта. Телефон дрожал в руках. От холода. И не только. Когда экран загорелся, сердце неприятно дернулось. Хан ответил сразу. Минхо закусил губу, медля несколько секунд. Ему не хотелось говорить вслух, где он. Не хотелось признавать, что он стоит под дождем, один, с ощущением предательства, которое до сих пор жгло грудь. Но выбора не было. «У клуба «Эдема», у заднего выхода.» Он сделал паузу, будто надеялся, что на этом можно остановиться. Не вышло. «И» «Поторопись.» Сообщение улетело, и Минхо тут же сжал телефон сильнее, будто хотел раздавить его в ладони. — Черт… — прошептал он себе под нос. Слишком жалко. Слишком честно. Но назад дороги уже не было. Сегодняшний вечер рассыпался в тот момент, когда он почувствовал на Чане чужой, сладкий запах. Вопросы были не нужны. Ответы — тем более. А значит, остается только он. Мысль была неприятной. Опасной. И все равно — единственной возможной. Где-то глубоко внутри шевельнулось сомнение, почти смешное на фоне происходящего. А если Хан тоже окажется мудаком? Минхо усмехнулся сам себе — коротко и так горько. Если честно, это было бы даже логично. Он поднял ворот куртки выше, прислонился спиной к холодной стене и уставился в темноту, пытаясь не считать минуты. Не думать о том, как будет выглядеть, когда Хан приедет. Не вспоминать, как тот когда-то смотрел на него совсем иначе. Дождь не собирался прекращаться. И ночь — тоже. Хан снова усмехнулся, сигарета все еще сверкала между губами, едва дотлевая, когда он посмотрел на телефон. Какая ирония — Минхо, буквально за стеной клуба, из которого он только что вышел, стоял один под дождем, дрожа от холода и нервов. Хан спрятал гаджет в карман, не спеша, с тем почти издевательским спокойствием, которое ему всегда удавалось сохранять. Он подошел к машине, открыл дверь и достал из заднего сиденья плед. Тот самый, который он все время ленился убирать. Теплый, мягкий, с легким запахом табака и его же духов и, казалось, созданный именно для таких моментов. Хан сжал плед в руках, еще раз посмотрел на темное пространство перед собой и двинулся вперед. Дождь под ногами шуршал, капли хлестали по плечам, но Хан почти не замечал их. Он видел только спину, подрагивающую от холода и внутреннего напряжения. Минхо еще не знал о приближении альфы. Хан бросил сигарету, аккуратно затоптав ее носком ботинка, и шагнул ближе. Каждое движение было осторожным, почти тихим, как будто он боялся нарушить невидимую магию момента. А потом — мягко, почти нежно — накинул плед на плечи Минхо. Минхо вздрогнул. Холодная ночь и мокрые волосы — все исчезло в одно мгновение, когда руки непроизвольно потянулись к теплу пледа. Он прижался к ткани, чуть плотнее обвив ее вокруг себя, и лишь медленно повернулся. Взгляд встретился с Ханом. В темноте, среди мокрых деревьев и редких фонарей, глаза альфы блестели так, будто в них отражалось все ночное небо — звезды, дождь и собственные мысли. — Какой милый сюрприз, мармеладка, — тихо произнес Хан, улыбка играла на губах, но в ней было и что-то большее. Что-то почти опасное. Минхо замер. Он все еще чувствовал тепло пледа, запах Хана, смешанный с дождем и сигаретой. Сердце дернулось, а руки невольно сжали ткань сильнее. Медленно, словно боясь спугнуть магию момента, он сказал: — Не ожидал, что ты так быстро приедешь. Хан сделал шаг ближе, но остановился на маленьком расстоянии, позволяя Минхо дышать, наблюдать и ощущать всю сложность их встречи. Их взгляды сцепились, без слов, но с невероятной силой — семь лет молчания, недосказанности и прошлых ран нашли отражение в этом мгновении. Альфа усмехнулся чуть шире, когда услышал удивление в голосе Минхо. Дождь уже не лил так яростно, но воздух все еще был тяжелым, холодным, пропитанным влажным асфальтом и чем-то электрическим — тем самым напряжением, которое возникало только между ними. — Мне и ехать не пришлось, — бросил он почти небрежно и пожал плечами, засовывая руки в карманы джинсов. Слова прозвучали легко, будто это ничего не значило. Будто он не сорвался с места в ту же секунду, как увидел имя Минхо на экране. Будто это не было единственным местом, где он хотел оказаться сегодня ночью. Хан не отводил взгляда. Совсем. Он изучал Минхо так же внимательно, как и раньше — слишком хорошо зная этот взгляд, эту напряженную линию плеч, это молчание, за которым всегда скрывалось слишком многое. Омега думал. Переживал. Искал выход, которого, скорее всего, не существовало. — Пойдем в машину, — продолжил Хан уже спокойнее, делая шаг в сторону парковки. Он почти отвернулся, словно действительно собирался просто уйти, дать Минхо выбор, пространство, иллюзию контроля. Но в последний момент резко остановился, повернулся обратно и выгнул бровь — слишком знакомо, слишком нагло. — …или мне тебя на руках понести? Ухмылка была откровенно издевательской. Хан даже не пытался скрыть, как ему нравится реакция, которую он сейчас получит. Минхо вспыхнул моментально. Тепло пледа вдруг стало слишком ощутимым, почти удушающим. Пальцы вцепились в край ткани так сильно, что костяшки побелели. Он представил это — слишком ясно и слишком живо — руки Хана, его уверенность, чужое тепло, собственное бессилие. По спине пробежал холодок, совсем не связанный с дождем. — Ты вообще… — он запнулся, раздраженно втягивая воздух. — Ты же знаешь, что если попробуешь тащить меня как какую-то принцессу — я тебя укушу. Фраза прозвучала резко, почти агрессивно. Защитно. Но ноги не двигались. Минхо остался стоять на месте, наблюдая, как Хан уже уверенно разворачивается в сторону машины. И в этот момент мысль ударила особенно больно, без предупреждения. Чан бы даже не пришел. Не написал бы. Не сорвался бы среди ночи. Не стоял бы сейчас под холодными каплями. Это жгло сильнее холода, сильнее обиды, сильнее запаха чужого омеги, который до сих пор, казалось, въедался под кожу. Хан сделал несколько шагов, потом обернулся, будто почувствовал, что Минхо все еще не идет следом. Их взгляды снова встретились. На секунду. Этого было достаточно. — Ну? — тихо бросил он. — Или ты так и будешь стоять, пока окончательно не замерзнешь? В его голосе не было насмешки. Только вызов. И что-то еще. Почти забота — та самая, от которой хотелось отступить… и все равно пойти вперед. Хан на мгновение замер, лишь глупо и безразлично смотря на Минхо, будто тот вовсе не пытался упрямиться. Он знал его слишком хорошо, знал, как Ли притворяется, когда что-то запрещает, а на самом деле страстно хочет. В их прошлой жизни Минхо буквально капризами выпрашивал, чтобы Хан поднял его на руки. И сейчас, кажется, привычка никуда не делась. Хан усмехнулся уголком губ. Дождь стучал по плечу, капли стекали с волос Минхо, но альфа уже решил: сопротивление бессмысленно. Он наклонился, схватил омегу, одной ладонью под колени, другой за талию. Ли даже не успел всерьез отступить — и Хан плавно поднял его, перекинув через плечо. В голове пробежала странная мысль: может, так ему будет теплее. Но Хан не думал говорить об этом. Ему и так нравилось видеть, как Минхо смиренно подчиняется, пусть даже с видом возмущения. — Ну, как, мармеладка… похож на принцессу? — проговорил Хан с легкой издевкой в голосе, но глаза светились веселой дерзостью. Минхо сжал челюсть, старался подавить тихий ворчливый протест, но внутренне уже признал поражение. Он знал, что любое сопротивление — фикция. И, к своему ужасу, ему нравилось. Страшно, горько приятно — и запах Хана, теплый, сандаловый, проникал прямо под кожу. — Ты… чертов грубиян, — пробормотал Минхо, хотя голос прозвучал мягче, чем он хотел. Он тихо бурчал, стараясь не дышать слишком глубоко, потому что каждый вдох в этом положении — почти наркотик. Руки Хана крепко держали его, плечи, талию, ноги и Минхо с трудом признавал, что эта близость, этот запах, даже этот навязчивый контроль — до боли родное ощущение. Хан просто упрямо шагал к машине, игнорируя любые протесты. Он чувствовал каждый мускул Минхо, каждый малейший сигнал сопротивления, и это только разжигало в нем новую волну азарта. В этих простых, знакомых движениях, в старых привычках, которые никуда не делись, они оба находили что-то странно успокаивающее и одновременно взрывоопасное. Дождь стучал, ночь была почти полной, и только они двое — альфа и омега, прошлое и настоящее — существовали в этом мгновении. Дождь барабанил по капюшону и плечам, но Хан Джисон словно не замечал мокрой улицы. Он держал Минхо на плече легко, почти непринужденно, как будто переносил самого себя, а не омегу, который когда-то умел сводить его с ума одной улыбкой. — Чан совершенно не ухаживает за тобой, — сказал Хан, наигранно грустно, с легкой приторностью в голосе. Казалось, будто он хочет показать, что забота о Минхо — это его работа по умолчанию, а все остальные даже близко не дотягивают. Он слегка подкинул Минхо на плече, чтобы тот не съезжал, и едва заметно усмехнулся. Минхо ощущал, как холодный дождь и мокрая куртка растворяются в тепле альфы. Сердце дрожало, но сопротивляться было бессмысленно — Хан слишком хорошо знал его привычки. Он видел, как Минхо пытается спрятать улыбку, как глаза выдают каждый внутренний спор. — Может, мне показать ему, как правильно с тобой обращаться? — продолжил Хан уже у машины, ставя Минхо на землю. Его пальцы слегка коснулись челки омеги, откидывая прядь с лба, и в этом жесте было все: вызов, забота, собственническая наглость. Минхо резко отстранился, будто обжегся. Сердце стучало слишком громко, а в груди разгоралась смесь злости, стыда и странного облегчения. — Ты… — начал он, запинаясь, — ты вообще понимаешь, что говоришь? — А что, мармеладка? — Хан поднял бровь и усмехнулся, видя, как Минхо сжимает кулаки. — Неужели думаешь, что я не знаю, как ты привык быть в надежных руках? Минхо покраснел и едва не проговорил что-то, что выдало бы его слабость, но вместо этого с рыкои повторил: — Ты чертов грубиян! Хан рассмеялся тихо, почти лениво, и шагнул вперед, открывая пассажирскую дверь. — Грубиян, говоришь? — повторил он, наклоняясь чуть ближе. — А знаешь, что мне нравится больше всего? Когда ты такой маленький и злой одновременно. Когда пытаешься сопротивляться, а на самом деле это все для вида. Минхо сжал плед крепче, чувствуя запах сандалового дерева Хана, смешанный с мокрой кожей и дождем. Весь мир вокруг исчез, оставив только эти несколько квадратных метров парковки, где два человека играли в старую, но неизменно опасную игру. — …ты ничего не знаешь, — выдохнул Минхо, голос дрожал, но он старался это скрыть. — Чан… он просто был занят сегодня! Хан посмотрел на него, взгляд острый, как нож. — О, конечно, — сказал он тихо, почти шепотом, — я верю в его занятость. Но знаешь, кто пришел, чтобы забрать тебя в ночь, когда все остальные заняты? Минхо отвел взгляд, ощущая, как внутри растет странное, почти болезненное тепло. Он молчал, пытаясь вернуть себе хоть каплю гордости, но Хан не собирался отпускать. — Садись, мармеладка, — сказал Хан, мягко подтягивая Минхо к двери. — Я отвезу тебя. Минхо с трудом поднял взгляд, и впервые за этот вечер на лице у него появилась честная, беззащитная улыбка. Он понимал, что сопротивление бессмысленно. И это страшно и приятно одновременно. Джисон усмехнулся, едва заиетно толкнув язык в щеку, когда Минхо, наконец, с трудом сел на пассажирское сиденье. Он легко подтолкнул его, как бы демонстрируя, что сопротивление бессмысленно, а затем хлопнул дверью и обошел машину, садясь за руль. — Куда тебя везти, мармеладка? — произнес он ровно, без спешки, но в голосе слышалась мягкая издевка, будто он давно уже читал мысли Ли. Минхо отвернулся к окну. Смотреть на Хана было почти невозможно — слишком близко, слишком остро, слишком лично. В груди жало тревогой и смятением. Сердце словно сжали тиски — каждый вдох Хана отзывался где-то глубоко внутри. Почему так тяжело? Почему одна его дыхательная пауза заставляет сердце колотиться? Почему Чан не здесь, а я еду с Ханом? — Домой, — выдохнул Минхо тихо, сжимая губы так, что они побелели. Хан не спешил комментировать, просто завел мотор и тронулся с места, наблюдая за омегой из зеркала. Он видел каждую мышцу на лице Ли, каждое сжатие пледа, каждое непроизвольное движение. — Слишком тихо, — наконец сказал Хан, тихо, почти шепотом, — много думаешь. Минхо сжал плед еще крепче, пытаясь сдержать дыхание. Он не хотел, чтобы Хан видел, как все внутри него рушится, как прошлое накрывает с головой, как боль и воспоминания смешиваются с теплом, исходящим от альфы. — Я… я просто устал сегодня, — выдохнул он, не поднимая глаз. Хан улыбнулся, но это была не обычная улыбка. В ней было легкое самодовольство, азарт и… забота, которую Минхо еще не научился различать. — Усталость — плохое оправдание, — сказал он тихо. — Но тебе не нужно прятаться от меня. Минхо почувствовал, как внутри сжимается гордость. Он хотел отвернуться, возмутиться, но вместо этого слегка подался вперед, чтобы укрыться от взгляда Хана за пледом. Его сердце сжалось от противоречивых эмоций: раздражение, стыд, желание, память. Машина катится по мокрой ночной дороге, а между ними тишина, полная недосказанности, воспоминаний и напряжения. Каждый взгляд Хана, каждый жест, словно маленький вызов: «Я знаю тебя, и тебе с этим ничего не сделать». Минхо едва сдерживает тихий вздох, пытаясь удержать себя в рамках привычной маски. Но внутри он знает: он уже сдался. И знает, что Хан это чувствует. — Ты опять молчишь, — сказал Хан снова, чуть громче, со слабой ухмылкой, — но твои глаза все выдают. Минхо прикусил губу. Его взгляд скользнул к Хану, а потом снова к окну. Дождь стучал по стеклу, а в салоне висела странная теплая пауза. Пауза, в которой прошлое, настоящее и все, что они чувствовали друг к другу, будто слилось в одно. — …заткнись, — выдохнул Минхо наконец, и это слово прозвучало почти как признание. Хан резко скривился, когда Минхо так ответил. Его челюсть напряглась, желваки играли, а взгляд на мгновение стал почти непроницаемым. Ну. Однако домой, так домой, подумал он. Альфа не собирался лезть в отношения Минхо и Чана, хотя… желание вмешаться было огромным. Порой казалось, что он бы мгновенно вытащил омегу из этих рамок, если бы только мог. Локтем одной руки Хан оперся в подлокотник, другой лениво держал руль. Он вновь толкнул язык в щеку, пытаясь выбросить лишние мысли, напомнить себе, что это просто поездка. Но если Бан решит сделать что-то лишнее — поднять руку на Минхо, показать свое влияние, — Джисону придется вмешаться. И в глубине души он даже немного предвкушал этот момент. Минхо откинулся на подголовник, прикрывая глаза. Теплый воздух салона, мягкая музыка, тихий шум дороги — все это могло создать иллюзию обычной поездки. Если бы закрыть глаза, почти можно было забыть о ночи, о дождливой улице, о том, что сердце бьется слишком быстро. Но стоило открыть их хотя бы наполовину, как все снова возвращалось на круги своя. Хан сидел рядом. Слишком близко. Его запах — смесь сандала, сигареты и чего-то исключительно «его» — проникал в Минхо глубоко, прямо под кожу. Минхо чувствовал, как давно не позволял Хану быть так близко, как давно не признавал, что внутри еще что-то горит. Он пытался оттолкнуть это ощущение, найти повод для отвлечения, что-то, что поможет сосредоточиться на чем-то внешнем. И вдруг, совершенно внезапно, в голове всплыла странная мысль — почти шутливая, даже скорее проверочная: — …У тебя кто-то есть? — выдохнул он тихо, едва слышно, с легким намеком нервозности. Хан повернул к нему голову, едва заметно улыбнувшись, но взгляд оставался острым, как нож. Он видел, что Минхо пытается спрятать свое напряжение за невинной формулировкой вопроса. И это, естественно, только разжигало интерес альфы. — О, — сказал Хан мягко, протягивая руку к подлокотнику между ними, почти невидимо касаясь плеча Минхо. — Ты спрашиваешь… потому что ревнуешь? Минхо замер. Голова немного откинулась, глаза все еще прикрыты. Сердце дрожало, а плед на коленях казался одновременно теплым и слишком слабым щитом. — Я… нет! — выдохнул он слишком быстро, сдавливая губы, — просто интересно… Хан усмехнулся, но не сказал ни слова, позволив тишине заполнить салон. Музыка, дождь за окном, тихий гул шин по мокрому асфальту — все это вдруг стало фоном для их молчаливой игры. Минхо пытался сосредоточиться на звуках, на движении дороги, но Хан сидел рядом — слишком близко, слишком уверенно, и каждый вдох альфы казался прикосновением. — «Просто интересно», — пробормотал Хан, голос низкий и тихий, — да? — и уголки губ дернулись в легкой, дерзкой улыбке. — Ясно. Минхо чуть дернулся, осознавая, что этот ответ — не ответ, а вызов. И тишина между ними снова стала тяжелой, влажной, почти осязаемой, как ночь за окном. Внутри Минхо поднималась смесь раздражения, смущения и чего-то неизменно притягательного. Он слишком долго скрывал, что это ощущение — эта близость — все еще может обжечь. Хан Джисон едва сдерживал усмешку, когда Минхо повернул голову к окну. Он ехал по ночной дороге, расслабленно держась за руль одной рукой, другой слегка сжимая подлокотник. Музыка тихо играла из телефона, создавая ощущение обычной поездки, но в воздухе висело что-то большее — напряжение. Хан бросил на Минхо короткий взгляд из-под ресниц, медленно, почти лениво, и нахально облизал нижнюю губу. Голос его был мягким, тихим, но в каждой ноте звучала уверенность: — А если и есть, то что? Минхо резко сжал плед на коленях, ощущая, как ком в животе сжимается все сильнее. Его сердце колотилось, а дыхание стало неровным. Это была ревность? Он быстро отмахнулся, пытаясь убедить себя, что нет, что это всего лишь мысль, которая не должна волновать. — Н-ничего… — пробормотал он, отворачивая взгляд к дождливому стеклу. Хан усмехнулся, слыша, как в голосе Минхо проскользнула дрожь. Он слегка наклонился, чтобы ближе увидеть лицо омеги, и тихо, почти шепотом, произнес: — Любопытство всегда выдает тебя, мармеладка. Минхо до боли прикусил нижнюю губу, пальцы вжались в ткань. Сердце подсказывало, что это не просто любопытство — это страх потерять Хана, страх, что кто-то другой займет его место. Каждое слово альфы отзывалось внутри, словно легкий удар током: А что, если у Хана есть кто-то? Что, если этот человек лучше меня? Черт, мне не стоит об этом думать… Минхо понимал одну вещь слишком ясно: он уже не контролирует ситуацию. И Джисон знает это. Хан ехал по мокрой ночной дороге. Он наслаждался каждой секундой этого тихого, почти интимного путешествия. Минхо сидел рядом, прижимаясь к пледу, и Хан явно ловил каждое его движение, каждых вздох, каждую мелочь, которая выдает внутреннее напряжение омеги. Он не собирался оправдываться. Не собирался говорить, что у него никого нет. И, честно говоря, это даже не планировалось — Минхо уже слишком давно вел себя вызывающе, встречаясь с другим альфой. Хан решил просто наслаждаться реакцией омеги. Усмешка играла на его губах, уголки глаз слегка щурились, когда он бросал быстрые взгляды на Минхо. В машине воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихой музыкой. Иногда Хан матерился себе под нос на глупых водителей или медлительные светофоры. Пальцы невольно постукивали по кожаной обивке руля, ритмично и уверенно, словно подчеркивая каждый момент этой ночи. Минхо тем временем все еще смотрел в окно, пытаясь сосредоточиться на размытых огнях, но мысли никак не отпускали его. Он искал любой повод отвлечь себя, придумать очередной глупый вопрос, но слова не приходили. Вместо этого в голове всплывали воспоминания: их первый поцелуй, первая встреча с родителями Хана, первая ссора, первая близость смешные моменты, моменты, когда они просто молчали рядом друг с другом. И в этот момент Минхо осознал, как же он себя чувствует — маленьким, незащищенным, словно снова семнадцатилетним, рядом с человеком, который когда-то имел полную власть над его сердцем. Сердце пропустило удар. Хан тихо улыбнулся уголком губ, не поднимая глаз от дороги. Он наслаждался этим моментом: тем, как Минхо пытается скрыть свои эмоции, как трясутся руки, как учащается дыхание, как невозможно отвлечься от присутствия Хана. — Ну что ж, — нарушил тишину альфа мягко, — если хочешь, мы можем просто молчать. Минхо слегка расслабился, но только на мгновение. Сердце еще билось слишком быстро, грудь сжата, руки непроизвольно сжимали плед сильнее. Рядом с Ханом он снова стал тем, кем был раньше — тем, кто боится признаться в своих чувствах и одновременно сгорает от желания. Дождь стучал по крыше машины, музыка тихо играла на фоне, а между ними воцарилась тяжелая тишина, в которой говорили лишь взгляды и ускоренное сердцебиение. Минхо снова почувствовал себя маленьким и уязвимым, но странно — это чувство не пугало его так, как раньше. Оно волновало, манило, притягивало. Хан Джисон лениво провёл рукой по волосам, зачесывая пряди назад, словно это был единственный способ успокоиться. Тишина в салоне не доставляла ему никакого дискомфорта — напротив, она была почти приятной, создавая пространство, где можно было наблюдать, анализировать и наслаждаться реакциями Минхо. За время молчания Хан лишь бросил оценочный взгляд на омегу, усмехнувшись так, будто в усмешке скрывалась маленькая, злорадная загадка. Он не давал словесного ответа — зачем? Минхо все равно видел все в его взгляде, ощущал каждое движение губ, каждую тень эмоций, которые Хан старался не выдать полностью. Вдруг экран телефона Хана, лежавшего между ними на консоли, ярко засиял. Сообщения всплыли одно за другим, и Хан, не отвлекаясь от дороги, поднял гаджет, пальцы легко скользнули по экрану. Он начал печатать ответы, сосредоточенный и уверенный, будто одновременно управлял машиной и чьими-то судьбами через эти короткие тексты. Минхо видел все это краем глаза. Сердце замерло. Он почувствовал, как мир вокруг сужается до двух точек: Хан и экран телефона. Логика мигом улетучилась, оставив лишь ощущение паники, злости и ревности, которая накатила с такой силой, что Минхо зажмурился и сжал челюсти до боли. Черт, это кто-то из его…потенциальных партнёров, — пронеслась мысль, и с ней пришла смесь ощущений, от которой кровь подскакивала к вискам. Он понимал, что не имеет права испытывать эти эмоции, что Хан может общаться с кем угодно, что это нормально. Но тело не слушалось логики. Сердце колотилось, дыхание стало прерывистым, и внутренний голос пытался напомнить: успокойся, Минхо, это не твоя территория… Но даже пока Минхо пытался убедить себя в рациональности, глаза сами скользили по экрану, пытаясь разглядеть хоть одну строчку текста. Он видел, как пальцы Хана легко касаются клавиш, как линия губ чуть подергивается в полусмехе и это только разжигало его внутренний пожар. — Ты… — начал он тихо, но слова застряли в горле. — Ты кого-то… — едва слышно, сдавленно. Хан лишь бросил взгляд на Минхо, уголки губ дернулись в едва заметной, но явно вызывающей улыбке. Он не ответил, а Ли не продолжил. Минхо уже понял все сам. И это, похоже, было частью плана. Минхо сжал плед на коленях так, что пальцы побелели. Сердце билось так громко, что казалось, Хан мог услышать каждый удар. Внутри росла смесь злости, досады, страха и… желания. Желания быть единственным, быть важным, быть тем, кого никто не сможет заменить. Он понимал, что это безумие. Но бессознательно он уже давал Хану власть над собой. И в эту ночь, пока дождь стучал по крыше машины, Минхо впервые почувствовал, что эта власть — вкусная, опасная и необратимая. Джисон тихо усмехнулся, глядя на экран телефона. Сообщения мелькали одно за другим, и каждый раз уголки его губ дергались в слабой, почти невинной улыбке, будто он наслаждался чужими словами, но не более того. Он не спешил отвечать, не спешил объясняться омеге. В конце концов, Хан заблокировал телефон и аккуратно положил его обратно на консоль, точно на то же место, где он лежал до этого. Все внимание снова сосредоточилось на дороге, но в салоне оставалось ощущение скрытой игры, в которой Минхо был невольно участником. Несколько поворотов — и Хан плавно свернул на стоянку многоэтажного комплекса. Машина тихо замедлилась, скользнула по влажному асфальту и остановилась прямо перед подъездом квартиры Минхо и Чана. Хан повернулся к омеге, взгляд холодный и уверенный, но в нем была едва заметная мягкость. Молчание, которым он сопровождал этот поворот, словно говорило: «Мы прибыли. Ты можешь идти». Минхо вздрогнул. Сердце застучало быстрее, а ладони бессильно сжали колени. Он только сейчас понял, что пальцы дрожали всю дорогу. Тряска была не только от холода — это было внутреннее напряжение, которое он до сих пор пытался сдерживать. Ему хотелось как можно быстрее уйти в квартиру, скрыться за дверью, отдаться привычному чувству безопасности. Но внутри что-то кричало иначе: кричало, что нельзя просто закрыть глаза на то, что происходит, что нельзя молчать о том, что бурлит в груди. Он хотел выброситься наружу, закричать, выпустить весь жар и боль, которые накапливались с момента, как сел в машину с Ханом. Грудь сжималась, казалось, что внутри разрывается на куски. Минхо чувствовал себя беспомощным, маленьким, словно опять подростком, который не умеет бороться со своими эмоциями. А Хан… Хан сидел рядом, спокойный, уверенный, как будто весь мир у него под контролем. Он только что переписывался с кем-то, и теперь взгляд его вновь устремился на омегу — безмятежный, слегка насмешливый, в этот момент казавшийся почти непостижимым. Минхо мягко отодвинул плед на коленях, с трудом сдерживая судорожное дыхание. Он хотел уйти, но где-то в глубине души возникло ощущение, что убежать невозможно. Хан был здесь, рядом, и этот факт заставлял сердце бешено колотиться. Каждое движение альфы, каждая тишина, каждая усмешка — все это разрывало Минхо изнутри. Он понимал: никуда не спрятаться. Ни от Хана, ни от себя самого. Минхо резко выдохнул, опуская взгляд на колени, пытаясь хоть как-то контролировать хаос внутри. Но в груди продолжала гореть тревога, смешанная с странным теплым ощущением — ощущением, которое он давно пытался забыть, но которое никогда не покидало его полностью. И пока Хан осторожно забрал плед и откинул тот на задние сидения, его взгляд, казалось, зацепился за Минхо, изучая каждое движение, каждую эмоцию, словно читал невидимую книгу, написанную только для него. Минхо чувствовал себя пойманным, уязвимым, но, странным образом, это не пугало. Это только усиливало странное притяжение, которое он больше не мог отрицать. Альфа смотрел так, будто куда-то спешил. Взгляд цепкий, внимательный, практически хищный. Минхо ощущал его физически — между лопатками, в затылке, под кожей. Но все равно не поднимал глаз. Сейчас это было бы равносильно признанию. Прошло несколько минут. Машина давно стояла заглушенной. Дверь подъезда буквально в нескольких шагах от них. Хан не торопил. Не делал резких движений. Он умел ждать — всегда умел. Но когда прошло еще несколько минут, его челюсть едва заметно напряглась. Он выдохнул, откинулся назад, и голос его прозвучал неожиданно спокойно — почти мягко: — Минхо. Омега вздрогнул от одного только имени. — Мы приехали. Ни упрека. Ни давления. Почти забота. Почти. Минхо сжал зубы. В груди болезненно пульсировало, будто сердце билось о кости, прося выхода. Он знал, что должен выйти. Знал. Но тело не слушалось. — Я знаю… — выдавил он, почти неслышно. Хан несколько секунд молчал. Затем наклонился чуть ближе — ровно настолько, чтобы Минхо почувствовал его присутствие. Запах. Тепло. — Ты замерз, — сказал он тихо. — Плечи дрожат. И это было хуже всего. Потому что в этот момент Джисон был заботливым. Тем самым Джисоном, от которого когда-то невозможно было уйти. Минхо непроизвольно сжал ткань своих брюк. — Все нормально, — солгал он. Хан усмехнулся коротко, без тепла. И в следующую секунду от заботы не осталось ничего. — Не ври мне, — холодно сказал он. — Ты никогда не умел. Он отстранился, снова занял свое место, будто только что не вторгался в личное пространство Минхо. Резкая смена, как удар по нервам. — Если хочешь выйти — выходи, — продолжил он ровно. — Если нет — не делай вид, что я тебя держу. Минхо резко вдохнул. Это было несправедливо. Потому что Хан не держал — и именно этим держал сильнее всего. — Ты… — голос сорвался. — Ты переписывался с кем-то. Тишина упала вязкая. Хан повернул голову медленно. Взгляд стал острым. — И? Одно слово Джисона. Множество эмоций Минхо. Минхо сжал кулаки, ногти впились в ладони. — И ты улыбался, — добавил он тише, почти зло. — Как будто… как будто тебе все равно. «На меня.» Хан вдруг наклонился ближе снова — резко, неожиданно. Минхо вздрогнул. — А ты чего ждал? — спросил он тихо, почти ласково. — Что я буду сидеть и страдать, пока ты строишь жизнь с другим альфой? Минхо открыл рот, но слов не рыкои. Хан смотрел на него долго, изучающе. Потом голос снова смягчился — опасно: — Ты всегда так делаешь. Смотришь, молчишь, злишься… и ждешь, что я сделаю то, что ты захочешь. Он потянулся и аккуратно, почти нежно заправил прядь волос за ухо Минхо. — Я угадал, — сказал он мягко. А потом убрал руку. Отстранился. — Но это ничего не меняет. Минхо почувствовал, как что-то внутри трескается. Он все еще сидел в машине. Хан все еще был рядом. И между ними — слишком много прошлого, чтобы просто открыть дверь и уйти. Хан смотрел на Минхо уже не в лоб — чуть сбоку, будто специально не давал возможности поймать взгляд. Этот способ он знал слишком хорошо: давить не напрямую, а присутствием. Минхо жмурился, плечи едва заметно дрожали, и это молчание тянулось слишком долго. Ответа не было. Щелк. Ремень безопасности Хана отстегнулся резко. Он больше не ждал. Просто открыл дверь и вышел из машины, позволяя холодному ночному воздуху ударить в лицо. Ветер сразу же подхватил волосы, пробрался под ворот куртки. Дверь захлопнулась за его спиной — звук негромкий, но окончательный. Хан обошел машину неторопливо. Его шаги по влажному асфальту были спокойными, уверенными, будто он никуда не спешил и знал, что Минхо все равно никуда не денется. Он остановился у пассажирской двери и открыл ее одним движением. Холод ворвался внутрь. Минхо резко вдохнул, словно его выдернули из теплой воды. Глаза мгновенно защипало, но он яростно заморгал, не позволяя слезам пролиться. Ни за что. Не перед ним. Хан стоял снаружи, закрывая собой свет фонаря. Руки скрещены, плечи расслаблены, взгляд направлен сверху вниз — спокойный, почти отстраненный. — Ты собираешься здесь жить? — спросил он ровно. Минхо вцепился в край сиденья, пальцы побелели. — Перестань, — прошипел он. — Я не маленький. Не надо за мной выходить. Хан слегка наклонил голову, изучая его, будто прикидывал, сколько еще продлится это упрямство. — Тогда покажи, — сказал он холодно. — Потому что сейчас ты выглядишь именно так. Слова ударили точно в цель. Минхо стиснул зубы, дыхание сбилось. — Ты доволен? — выдохнул он. — Посидел, поигрался, а теперь выталкиваешь? Хан на секунду наклонился ближе. Не касаясь. Просто нарушая личное пространство. — Я не играюсь, — сказал он тихо. Хотел было еще что-то добавить, да не решился. Пауза. А потом он отстранился так же резко, как и приблизился. — Но если тебе удобнее сидеть и жалеть себя — это тоже выбор. Он отпустил дверцу, сделал шаг назад. — Я не держу тебя, Минхо. Это прозвучало холодно. Окончательно. Что-то внутри Минхо надломилось. Он судорожно вдохнул, дрожащими пальцами отстегнул ремень безопасности. Щелчок отдался в ушах громче, чем должен был. Ноги слушались плохо, но он заставил себя поставить их на асфальт и медленно подняться. Хан не помог. Не протянул руку. Просто стоял рядом — слишком близко, слишком спокойно. Когда Минхо выпрямился, Хан окинул его быстрым взглядом — и на долю секунды в нем мелькнуло что-то другое. Почти раздраженная забота. Он невзначай поправил кожанку на плечах омеги. — Не хватало еще, чтобы ты заболел, — бросил он сухо. И сразу же отступил, увеличивая дистанцию, будто этого жеста не было вовсе. Минхо стоял, кутаясь в чужую куртку, с дрожащими руками и мокрыми ресницами, и слишком ясно понимал: Джисон умеет быть рядом. И еще лучше — умеет показывать, что это временно. Минхо стоял на тротуаре, мокрый от дождя, холодный воздух бил по коже. Он не двигался, не мог двинуться — каждый шаг давался с усилием, потому что сердце колотилось так, что казалось, оно вырвется наружу. Он чувствовал, как Джисон стоит рядом, не приближаясь, не торопясь, спокойно наблюдая. Минхо понимал: этот человек играет с ним, как всегда — холодно, уверенно, как будто испытывая его терпение и контроль над собой. В голове у Минхо бушевали мысли. Он пытался убедить себя, что сможет справиться, что сможет подняться в квартиру и просто продолжать жить, не поддаваясь эмоциям. Но мысли о Джисоне, о том, как альфа отстранился, оставили болезненный след: каждое воспоминание, каждый взгляд, каждая минута рядом с ним всплывала теперь сильнее, чем когда-либо. Минхо ощущал пустоту, одиночество, предательство и этот ком в груди казался неподъемным. Джисон же наблюдал, как Минхо стоит, как дрожат его плечи, как напряжены руки. Внутри у него не было тепла. Была игра. Чистая, безжалостная игра. Он прекрасно знал, что Минхо хочет довериться, хочет хоть каким-то образом вновь почувствовать тепло, а Джисон сейчас даст лишь холод. Он знал, что это больно. И это доставляло ему странное удовлетворение. Хан не был мстительным человеком, но то, почему и как Минхо бросил его семь лет назад, очень отыгралось на его жизненном восстановлении. Он всегда выбирает чужих. Не меня. Но пусть почувствует: я рядом и могу уйти в любую секунду, думал Джисон. Я даю ему шанс понять, что его выбор — это ответственность, которую он несет сам. Он сел в машину. Мягко, без спешки, как будто наслаждаясь каждым мгновением, когда Минхо видит, что это окончательно. Пальцы Хана сжали руль, взгляд устремился на дорогу, но в голове крутились одни и те же мысли: как омега стоит там, дрожит, но не окликает, не просит остаться, как он — Джисон — держит себя в руках и уезжает, не давая шанса вернуться. Он видел, как каждое мгновение оставляет в Минхо след: страх, желание, боль. И ему нравилось наблюдать это без участия, без прикосновений, без лишних слов. Двигатель завелся, машина медленно тронулась с места. Минхо не сделал ни шага, не окликнул, не попытался остановить. Лишь наблюдал, как светлые огни фар исчезают за поворотом. И с этим исчезновением ушло что-то внутри Минхо — иллюзия контроля, иллюзия тепла, иллюзия того, что кто-то его защитит. Минхо медленно поднялся к подъезду. Каждое движение давалось тяжело, словно ноги наполнялись свинцом. Лифт поднимал его наверх, зеркальные стены отражали лицо: бледное, сжатое, глаза полные боли, горечи и растерянности. Он пытался собраться, но ощущение пустоты и предательства крепко держало его в ловушке. Минхо едва переступил порог квартиры, и взгляд сразу наткнулся на Чана. Он сидел в кресле в гостиной, одна нога была закинута на стол, а руки — на подлокотниках. Легкая улыбка, словно все было в порядке, но запах чужого человека, свежий и чуждый, ударил прямо в ноздри омеги. Минхо замер на месте, сердце бешено стучало. — Чан… — его голос дрожал, но не сломался. — Ты… что это? Чан поднял глаза, замер, потом вздохнул, чуть раздраженно. — Минхо… это не то, что ты думаешь, — начал он, но тон был слишком ровным, слишком спокоен. — Не то, что я думаю? — Минхо сделал шаг вперед, — Чан, запах… — он замялся, не зная, как назвать чужого человека, что наверняка присутствовал здесь в его отсутствие. — Здесь кто-то был?! Чан слегка пожал плечами, не скрывая легкого раздражения, которого никогда в отношении к Ли не показывал. До определенного момента, как оказалось. — Я… просто… это ничего не значит. Ты же знаешь, я ценю тебя. Но… — он замялся, словно выбирая слова, — ситуация вышла из-под контроля. Минхо почувствовал, как внутри него что-то рвется и ноги будто не слушались: — Из-под контроля? — повторил он тихо, но со всей силой своего ужаса. — Ты спал с кем-то другим, пока я бродил под дождем из-за тебя, Чан? Чан вздохнул глубоко, опустил взгляд, потом снова поднял его на Минхо. — Я… не хотел, чтобы ты это узнал так… — его голос был мягче, почти умоляющим, но глаза оставались холодными. — Я ценю тебя, Минхо. Но бывают ошибки. Минхо почувствовал, как ком в груди сжимается. Горечь, обида, страх — все одновременно. Он сделал шаг назад, словно пытаясь оттолкнуть реальность, что сейчас раздавала удары по всем его чувствам. — Ошибки? — едва слышно выдавил он. — Ты называешь это ошибкой? А я… я стоял на пороге, в дождливую ночь и ждал тебя, Чан. А ты… — он не смог закончить фразу. Горло пересохло. — Ты мог хотя бы написать мне! Чан встал с кресла, сделал шаг к Минхо. Его взгляд был мягче, но движения по-прежнему вызывали раздражение: он хотел все исправить, но не мог отменить того, что произошло. — Минхо… слушай. Это было глупо. И неправильно. Я не хочу терять тебя. Но сейчас… сейчас я могу лишь сказать, что хочу быть с тобой. — Он протянул руку, но Минхо не двинулся. — Понимаю, если ты злишься. Если ненавидишь. Минхо обнял себя за плечи, с трудом сдерживая слезы, которые хотелось разрывать внутри него. Значит, Джисон прав… — пронеслось в голове. Я один. Я остаюсь один. Никто меня не спасет. Он сделал шаг к двери в гостевую комнату, но повернулся, глаза блестели от бессилия: — А Джисон… — прошептал он. — Он был там. Он… он забрал меня. Чан замер, не ожидая этого. Его глаза сузились. — Джисон? — переспросил он, чуть дрожащим голосом. — Зачем? Минхо не ответил, потому что сам не понимал, что чувствует. Страх, отчаяние, боль и тоска слились воедино. Он просто поднялся к дивану, сел, сжался еще сильнее, и мир сжался вместе с ним. Чан подошел, сел на край дивана рядом, но не трогал его. Он понял, что слова бессильны. Любые оправдания теперь звучали пусто. Минхо опустил взгляд, пытаясь собраться, но слезы все равно подбирались к краю глаз. Его мысли вновь возвращались к Джисону: холодному, спокойному, решившему уйти и оставить его здесь, где реальность жестко ударила болью. И в этом доме, наполненном запахом измены, Минхо впервые почувствовал себя действительно одиноким. Разбитым на мелкие кусочки, которые собрать не в состоянии.