Папа рядом

В детстве Элио был открытым мальчиком: доверчивым, жадным до всего нового, он умел радоваться любым мелочам. Он учился легко и с интересом, будто знания были для него игрой. В нём жила искренняя любознательность, та детская способность удивляться каждой мелочи: солнечному лучу на парте, дождю, запаху страниц новой книги. И больше всего он любил своих родителей. Даже тогда, когда отец пил и поднимал руку на мать и на него, даже тогда, когда мать, избитая, не решалась уйти, оставаясь с мужем ценой собственных синяков и страха — Элио всё равно любил их. С годами мир становился всё жестче. С каждой пьянкой дома, с каждым ударом, с каждой несправедливостью в школе Элио постепенно закрывался. Его дразнили, подставляли, а учителя, вместо того чтобы защитить, отворачивались или даже участвовали в унижении. Он всё лучше понимал: здесь нет безопасного места. Ни дома, ни в школе, нигде. Смерть матери стала переломом. Она, даже разбитая, всё равно была его тихой надеждой. Когда её не стало, отец озлобился ещё сильнее. Тогда Элио понял, что должен вырваться — любой ценой. Он начал работать рано, хватался за любую возможность уйти, и наконец покинул дом. И всё же удивительное в нём сохранилось: он не ожесточился. Несмотря на боль, он остался тем самым мальчиком, который умел радоваться и удивляться. Взрослея, он не потерял этой способности. Мир мог быть жестоким, люди могли быть равнодушны и несправедливы, но Элио всё равно находил счастье в мелочах: в случайной улыбке прохожего, в запахе дождя на асфальте, в сиянии фонарей над пустой улицей. Он оставался добрым, открытым для мира, хоть мир и не понимал его. И всё же в нём жила тихая боль — тоска по отцовской любви. Многие росли без отцов или с холодными, жёсткими отцами и как-то научились жить, а Элио не мог. Эта жажда стала его невидимой раной. Каждый раз, когда рядом оказывался мужчина, проявлявший малейшую доброту, интерес, заботу — внутри него поднималось детское, отчаянное желание: «А вдруг он станет тем самым отцом, которого я ждал всю жизнь?» Иногда ему хватало мимолётного жеста, случайного прикосновения, чтобы ощутить это призрачное тепло. Он был человеком, который не понимал мир, и мир не понимал его. Но в этом несоответствии, в этой доброй странности было что-то хрупко-красивое. Элио жил так, словно сам был напоминанием о том, что даже после боли и потерь можно сохранить в сердце свет — и способность удивляться. Элио всегда тянуло к уединённым и красивым местам, где не нужно было надевать маску «сурового взрослого», каким его привыкли видеть окружающие. В лесу рядом с городом он мог быть просто самим собой — тихим, наблюдательным, немного мечтательным. Он любил приходить туда в разное время. После дождя бродил меж влажных стволов и собирал грибы, а потом дома аккуратно раскладывал находки, будто это были сокровища. Иногда брал с собой бумажные пакеты и клей — делал гербарии из необычных листьев, бережно храня каждый, словно страницу из собственной жизни. Порой приходил с фотоаппаратом, и тогда лес открывался для него в новых красках: солнечный луч, капли росы, тонкая паутинка на ветке, птица, замершая в полёте. Иногда он складывал в рюкзак небольшой тормозок и устраивал себе маленький пикник прямо под деревьями. Садился на поваленный ствол, доставал хлеб, сыр, яблоко — и ел неторопливо, слушая, как колышется трава, как отзываются друг другу птицы. Для него это было лучше всякой музыки. Лес звучал собственной симфонией — пением птиц, тихим потрескиванием сучьев под ногами, шелестом листвы над головой. Он заходил туда после работы, чтобы снять тяжесть дня. Приходил в выходные — словно в гости к лучшему другу. Иногда уходил глубоко в чащу, и там время будто исчезало: не было ни часов, ни забот, только зелёное море деревьев и он сам. Лес принимал его без вопросов, без требований, без осуждения. Для Элио это место стало чем-то большим, чем просто уголок природы. Лес был его убежищем, его собеседником, его верным другом. И всякий раз, он словно возвращался домой. Начало леса Элио знал, как свои пять пальцев: каждая тропинка, каждая кочка и даже старые, мхом заросшие пни были для него знакомыми, родными. Но в тот вечер что-то потянуло его дальше. Он решил ступить туда, где ещё ни разу не был. Сначала — узкая тропка между елями, потом — светлая полянка, где трава уже серебрилась росой, дальше — странные повороты и новые, незнакомые места. Он останавливался время от времени, будто вдыхая всю красоту в себя: тут ветви образовали арку, похожую на вход в сказочный сад, там листья лежали ковром, переливаясь золотом и медью. Он шёл всё дальше, пока солнце не начало клониться к закату. Лес залился мягким оранжевым светом, тени стали длиннее, гуще. Через какое-то время солнце исчезло, и над верхушками деревьев поднялась бледная луна. Элио почувствовал прохладу, и в груди возникло лёгкое беспокойство. Пора было возвращаться. Он развернулся и направился обратно, пытаясь отыскать знакомые ориентиры. Но вдруг — шаги. Глухие, уверенные, слишком тяжёлые для случайного зверя. Они раздались сзади, из глубины леса. Элио остановился, сердце застучало быстрее. Он обернулся — и заметил между деревьев тёмный силуэт. Сначала он решил, что это игра света, но силуэт шевельнулся, двинулся вперёд. Шаги становились всё ближе. В груди поднялась паника. Элио рванул с места и побежал так быстро, как только позволяли ноги. Ветки ломались на его пути, дыхание сбивалось, лёгкие обжигало, но он не смел оглянуться. И всё же — слишком быстро. За считанные секунды сильные руки обхватили его, сжали так крепко, что Элио вскрикнул от боли. Пальцы врезались в плечи и бока, так что он уже знал: синяки останутся надолго. — Пусти! — вырвалось у него, но голос сорвался. Он дёргался, пытался вырваться, но хватка была железной. Мужчина удерживал его одной рукой, а другой резко прижал к лицу тряпку. Запах ударил мгновенно — едкий, густой, тяжёлый. Горло обожгло, в глазах потемнело, голова закружилась. Элио захлебнулся кашлем, воздух словно превратился в яд. И в этот миг мужчина развернул его к себе. Элио, задыхаясь, поднял взгляд — и замер. Перед ним было лицо, которое невозможно было спутать с обычным человеческим. Чёткие, резкие черты, кожа светлая, как мрамор, и глаза, горящие холодным светом. Красота его была неправильной, зловещей — но оттого ещё более завораживающей. Улыбка тронула уголки губ мужчины, тонкая, опасная, и в ней светилось жестокое удовольствие. Элио почувствовал, как его тело слабеет, дыхание становится тяжёлым, а сознание тонет во мраке. Но даже сквозь этот яд он не мог отвести взгляд. Внутри боролись два чувства — панический страх и странное, почти болезненное притяжение. Последнее, что он успел увидеть, прежде чем тьма окончательно накрыла его, — это глаза мужчины. В них сверкала угроза и одновременно какая-то мрачная, обволакивающая красота. И Элио, тонущий в забытьи, поймал себя на том, что боится и тянется к нему одновременно. Элио очнулся медленно, будто сквозь толщу воды. Сначала он услышал собственное дыхание — прерывистое, тяжёлое. Потом — гулкую боль в голове, словно там били молотами. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и понял: потолок чужой. Не его. Серый, пустой, будто давящий сверху. Он попробовал пошевелиться — и резкая боль пронзила запястья. Руки были связаны. Тугой жгут впивался в кожу, оставляя горькое жжение. Элио слабо дёрнул — тщетно. На большее у него не хватало сил. В тишине раздался низкий смешок. Он резко повернул голову. Рядом, прямо на краю кровати, сидел тот самый мужчина. Его глаза блестели в полумраке, и в них не было ничего человеческого — только холодная уверенность. — Ты у меня в руках, — сказал он негромко, но в этом голосе звучала угроза, от которой по спине Элио побежали мурашки. Элио задрожал, губы сами начали лепетать, срываясь на рыдания: — Папа… я больше так не буду… я буду слушаться… пожалуйста… Доминик, так его звали, ухмыльнулся, но улыбка эта была без тепла. — Папа? — повторил он, наклонившись ближе. — Думаешь, так легко купить себе защиту? Думаешь, мне станет жалко мальчишку, который зовёт папу? Его лицо оказалось слишком близко, так что Элио чувствовал его дыхание. Мужчина вытащил нож — сталь блеснула при свете. Он приставил его к шее Элио, и холодное лезвие коснулось кожи. — Я тот, кто теперь решает — жить тебе или нет, — прошептал Доминик почти ласково, словно издевался. Тонкая линия боли вспыхнула, когда он провёл остриём по коже, оставляя неглубокий порез. Элио вскрикнул, захлебнувшись слезами. Всё его тело билось в панике, но сердце в груди тянулось к нему же, к этому страшному мужчине. Это было глупо. Безумно. Но в его глазах, сквозь страх, всё равно теплилась надежда — что он всё-таки прижмёт его к себе, что даст хоть на минуту почувствовать тепло. Пусть даже ценой собственной жизни. Ему казалось, что если Доминик обнимет его, пусть даже только раз, мир перестанет быть таким жестоким. И именно это внутреннее противоречие — ужас и притяжение, страх и желание защиты — делало его слёзы ещё отчаяннее, а слова, срывающиеся с губ, ещё искреннее. Доминик действовал резко и уверенно. Он начал стягивать с него одежду без слов. Элио при этом не сопротивлялся — наоборот, тянулся к нему, словно боялся потерять последнюю опору. Его губы дрожали, и сквозь слёзы вырвалось: — Папа… я люблю тебя. Эти слова прозвучали так искренне, так по-детски чисто, что на миг в движениях Доминика мелькнула заминка. Но он не остановился. Его глаза оставались холодными, руки продолжали. Он довёл начатое до конца — и только тогда позволил себе всмотреться. Перед ним было не красивое тело, как он ждал увидеть, не идеальный образ, достойный его тёмного желания. Перед ним лежал дрожащий мальчишка, худой, с бледноватой кожей, на которой тёмными пятнами проступали синяки и тонкие линии царапин — следы его же собственной силы. Элио всхлипывал, прижимаясь ближе, и всё твердил: — Папа! Папа… Я не боюсь, только будь со мной… Эти слова ударили сильнее, чем любое сопротивление. Доминик замер, тяжело дыша, и вдруг понял: не может. Не потому что пожалел, не потому что стал слабым. Просто что-то внутри не позволило переступить дальше. Его взгляд скользнул по слабым плечам, по тонким запястьям, по следам, оставленным его же руками — и вдруг вся «власть» над этим мальчиком показалась чем-то ничтожным и грязным. С глухим раздражением он резко откинул одеяло и накрыл им Элио, словно желая спрятать от собственных глаз. Повернулся и вышел, громко хлопнув дверью, будто убегая от самого себя. Элио остался один, дрожащий, но укрытый. Его тихие «папа» ещё долго звенели в голове Доминика, и от этого звона он не мог спрятаться ни в тишине дома, ни в темноте коридора. В следующие несколько часов Доминик не находил себе места. В голове билась назойливая мысль, словно острый осколок стекла: что с ним не так? Сколько жертв было до этого — и ни одна не вызывала сомнений, ни одной он не давал лишнего времени. Всё всегда было чётко, без лишних колебаний. Насытиться, изнасиловать, убить, выпить кровь. А сейчас… это дрожание в душе, эта тень сомнения. Может быть, это жалость? — скользнуло в сознании. Он оттолкнул мысль, сжал кулаки, будто хотел вытравить её силой. Жалость? К пленнику? К мальчишке, который плачет и зовёт его «папой»? Смешно. Невозможно. Ему нужно было доказать себе обратное. Что он всё ещё тот же. Хищник. Он резко поднялся, шаги его отдавались гулко и тяжело в пустом доме. Дверь комнаты, где он держал Элио, распахнулась с грохотом. Парень вздрогнул от внезапного шума, глаза расширились, дыхание сбилось. Он только-только начал успокаиваться после очередного приступа слёз — и вот снова Доминик. Тот двигался стремительно, решительно, будто его вёл инстинкт. Он подошёл к кровати, навис, и прежде чем Элио успел что-то сказать, грубо схватил его за волосы. Резкий рывок — и лицо мальчишки оказалось совсем близко. В следующее мгновение Доминик впился клыками в его шею. Боль пронзила Элио. Он закричал — отчаянно, пронзительно, захлёбываясь в собственном крике. Тело его забилось, руки рванулись, но путы держали крепко. Слёзы снова хлынули по щекам, а вместе с ними — дрожь всего тела. Кровь заструилась по коже, тёплая, солёная. Доминик пил её жадно, но не столько из голода, сколько из ярости — на самого себя, на собственную слабость. Каждый глоток был вызовом самому себе: смотри, это не жалость. Это власть. Это твой зверь внутри. Но чем дольше он чувствовал этот вкус, тем сильнее в нём поднималось странное чувство, которое невозможно было назвать наслаждением. Слишком горько. Слишком… человечески. Он резко отстранился, губы его были испачканы кровью. На мгновение задержался взглядом на мальчишке — худом, плачущем, дрожащем от боли. На его шее алела свежая рана, по коже струилась тонкая нить алой крови. Доминик провёл языком по губам, слизывая следы, и — не сказав ни слова — развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним тяжело, словно он отрезал от себя кусок реальности. Но внутри он чувствовал: доказать себе ничего не получилось. Вместо силы он ощутил груз, вместо освобождения — странное, жгучее сомнение. Элио почти не двигался. Всё тело казалось тяжёлым. Сначала он пытался сопротивляться, кричать, вырываться — но крики оборвались, силы иссякли, и теперь он лишь тихо всхлипывал. Горло сжимало от боли, дыхание сбивалось, а с шеи продолжала стекать горячая липкая кровь. Простыня под ним пропиталась алым, и это страшило его ещё больше: я истекаю… я умру здесь один. Дверь снова распахнулась. Скрип петель прозвучал в тишине так резко, что Элио вздрогнул, судорожно зажмурился, готовясь к новой боли. В горле застрял всхлип. Он был уверен: Доминик вернулся, чтобы добить его. Но шаги были другими. Тяжёлыми, да, решительными — но в них не чувствовалась той яростной поспешности, что раньше. Элио робко открыл глаза и увидел его силуэт. В руках Доминик держал тряпку, белый бинт, бутылёк и кусок ваты. Мальчик замер, не веря своим глазам. Сердце забилось быстрее — от ужаса и непонимания. Доминик подошёл к кровати, сел рядом, положил всё на край. Его лицо оставалось непроницаемым, взгляд — холодным, но в движениях чувствовалась странная собранность. Он взял тряпку и молча начал стирать тёплые алые потёки с шеи Элио. Движения были резковатыми, без лишней нежности, но не такими жестокими, как прежде. Потом он обмакнул ватку в жидкости — запах сразу выдал перекись. Прикосновение к ране оказалось обжигающим. Элио вздрогнул и тихо вскрикнул, слёзы снова выступили на глазах. Он зажал губы, чтобы не закричать громче. Доминик не произнёс ни слова. Только сжал его подбородок пальцами, удерживая голову на месте, и продолжал обрабатывать рану. Каждое касание отдавалось болью, но в этой боли было что-то другое — не пытка, а спасение. Когда перекись зашипела и кровь перестала струиться так обильно, Доминик достал бинт. Он наматывал его туго, грубо, без лишних сантиментов. Но бинт лёг ровно, надёжно, и вскоре рана была закрыта. Он откинулся назад, убрал руки и лишь пару секунд смотрел на Элио сверху вниз. Тот лежал, тяжело дыша, со слезами на ресницах, но живой. И это — живой! — казалось самым странным в происходящем. Доминик резко поднялся, не произнеся ни единого слова. Он собрал использованные вещи, бросил тряпку на пол и направился к выходу. Дверь захлопнулась за ним. В комнате снова воцарилась тишина. Элио остался один — со щиплющей раной под бинтом и с непониманием в сердце: почему он не убил? Почему спас? Доминик вошёл в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Он не знал, зачем пришёл. Всё внутри сопротивлялось — не стоило бы возвращаться, не стоило бы снова видеть этот взгляд. Но шаги сами привели его к кровати. Элио лежал почти без движения. Он был бледным, губы сухими, а дыхание тяжёлым и неровным. Казалось, ещё чуть-чуть — и он потеряет сознание. И всё же, несмотря на боль, на слабость, он поднял глаза на Доминика. Глаза — мокрые от слёз, детски доверчивые. И едва слышно сорвалось с губ: — Папа… У Доминика в груди что-то дрогнуло. Он сам не понял, почему эти слова так режут его. Он был уверен: этот мальчишка должен был ненавидеть его, проклинать. Но вместо этого — «папа». Он наклонился и резким движением развязал верёвки. Верёвки упали на пол с глухим звуком. Что ж, в таком состоянии он всё равно не сбежит, — подумал он, оправдывая сам себя. Но Элио, едва почувствовав свободу, не стал одеваться, не стал отодвигаться. Он медленно, дрожащими руками, потянулся к нему и обнял. Слабое, неловкое, но такое отчаянно нужное прикосновение. На секунду Доминику показалось, что его собственные руки сами хотят ответить. Но он замер. Он не мог позволить себе слабость. Поэтому отстранился, резко развернулся и вышел. Коридор встретил его тишиной. Он шёл быстрым шагом, будто хотел убежать от самого себя. Но через несколько минут вернулся. В руках — тарелка с едой, стакан воды и его собственная футболка. Он поставил тарелку на прикроватную тумбу и посмотрел на мальчишку. В старой одежде Элио точно не мог оставаться — грязной, порванной, неудобной. Да и застёгивать пуговицы, подтягивать ремни — слишком долго. Поэтому Доминик протянул ему футболку. — Надень. Элио послушно натянул её через голову. Футболка оказалась велика — висела мешком, будто платье, закрывая колени. Но, странным образом, в этой свободе было что-то умиротворяющее: ткань грела, не стягивала, пахла Домиником. Мальчик хотел взять стакан, но пальцы дрожали так, что вода пролилась бы сразу. Хотел потянуться к ложке, но рука бессильно опустилась на колени. Он выглядел маленьким и беспомощным, и вдруг Доминик понял — если оставить его так, он просто не выживет. Он сел на край кровати, аккуратно подсунул руку под спину Элио и приподнял его, прижимая к себе, чтобы тот не завалился назад. Другой рукой он взял ложку, зачерпнул немного пищи и поднёс к губам. — Ешь. Элио медленно открыл рот и послушно проглотил. Затем сделал крошечный глоток воды, с трудом сглотнув. И всё время смотрел на него снизу вверх — устало, но с такой детской верой, будто сам факт того, что Доминик держит его, значит: всё будет хорошо. Доминик молчал. Но каждое это движение — держать, кормить, поить — резало его изнутри. Никогда ещё он не позволял себе быть настолько близко к жертве. А теперь не мог оттолкнуть. Доминик поставил тарелку и стакан на прикроватную тумбочку. Элио ел мало — пару ложек, сделал несколько осторожных глотков воды и быстро обессилел, глаза начали слипаться. Но Доминик не стал настаивать. Пусть еда останется здесь, вдруг ночью он захочет, — мелькнула у него мысль, которую он сам не ожидал от себя. Он ещё некоторое время стоял у кровати, глядя на то, как Элио свернулся калачиком под одеялом в слишком большой футболке, похожей на ночную рубашку. Потом развернулся и вышел в коридор. В доме было тихо. Он прошёл в другую комнату, лег на постель, но сон не шёл. Сначала он лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок. Силой убеждал себя, что всё под контролем: мальчишка слаб, связей с внешним миром у него нет, бежать ему некуда. Но мысли возвращались к другому — к его взгляду. К тому, как он обнимал его, шептал «папа», и к тому, как легко доверился, даже зная, что рядом с ним опасность. Он перевернулся на бок, закрыл глаза. Заснул ненадолго, но вдруг резко проснулся. Что-то не давало покоя. Он поднялся, прошёл по коридору и тихо приоткрыл дверь в комнату к Элио. Мальчик лежал неподвижно, дыхание его было тихим, сбивчивым. Доминик подошёл ближе, наклонился. Сердце у Элио билось слабо, но ровно. Доминик почему-то вздохнул с облегчением. Зачем он это делает? Зачем проверяет? Но всё равно поправил одеяло, которое чуть сползло. Он вернулся к себе, снова лёг. И снова не спалось. Казалось, каждый шорох в доме — это сигнал. Он вставал и возвращался в комнату к Элио, проверял его дыхание, убеждался, что тот жив. Один раз, наклонившись к кровати, он задержался дольше обычного. Смотрел, как мальчик дышит, как губы чуть дрожат во сне, как ресницы отбрасывают тонкие тени на щёчки. В груди защемило. Чёрт возьми, что со мной происходит? Он поймал себя на странной, опасной мысли: лечь рядом. Просто прилечь рядом, обнять его, прижать к себе, чтобы он перестал дрожать и чувствовал тепло. Чтобы, может быть, перестал видеть во сне кошмары. Но Доминик резко отстранился, будто сам от себя. Сжал кулаки. Нет, он не мог позволить себе такой слабости. Он не имел права. И всё же, уходя, он ещё раз оглянулся. В темноте ему показалось, что Элио тихо что-то пробормотал во сне, и Доминику на миг захотелось поверить, что это снова было слово «папа». Утро было тихим. Сквозь занавеску пробивался бледный свет, ложившийся мягкими полосами на пол и простыню. Когда Доминик открыл дверь и вошёл в комнату, он сразу понял, что Элио уже не спит. Тот лежал на боку, прижимая к груди угол одеяла, глаза его были открыты, но тусклые, с краснотой от слёз. Доминик присел на край кровати, и матрас слегка прогнулся под его тяжестью. Элио посмотрел на него так, будто видел единственную опору во всём мире. Его губы дрогнули, и он тихо, чуть слышно, но с той же привычной жадностью к теплу прошептал: — Папа… Тонкие, дрожащие руки медленно потянулись к нему. В них было лишь отчаянное желание прикоснуться, ухватиться хоть за что-то надёжное. Доминик застыл, как будто борясь сам с собой, но через секунду понял: всё, дальше он не выдержит. Он рывком притянул Элио к себе и обнял. Обнял так крепко, будто хотел защитить его от всего мира, от самого себя, от тех теней, что уже успел оставить в его душе. Но в этой хватке не было боли, не было жестокости. Лишь сила, странно мягкая, обжигающая теплом. Элио тут же вцепился в него, словно утопающий, и разрыдался в полный голос. Слёзы текли по его щекам, срывались на футболку Доминика. Он трясся, и всё кричал сквозь рыдания одно и то же: — Папа! Папа! Папа!.. Доминик поднял его и посадил к себе на колени. Руки мальчика обвили его, и он прижался так крепко, будто если отпустит, всё исчезнет. Доминик гладил его по голове, по спине, иногда чуть укачивал чтобы успокоить. Его собственное сердце билось часто и тяжело, но впервые за долгие столетия оно билось ради кого-то ещё. — Я с тобой, — тихо, почти шёпотом сказал он, склоняясь к уху Элио. — Всё хорошо. Тебе больше никогда не будет больно. Элио плакал всё сильнее, не веря, что это правда, но продолжая вжиматься в его грудь. Вскоре сквозь рыдания начали прорываться слова — сбивчивые, рваные. Он говорил о своём настоящем отце. Говорил о людях, которые проходили мимо, не замечая его боли. Говорил, что в груди у него боль, которая с детства не даёт дышать. Доминик слушал и чувствовал, как каждое слово режет его самого. В груди сжималось. Он, тот, кто сам сделал этому мальчику больно, вдруг понял, что стал единственным, кто может эту боль залечить. — Прости, — вырвалось у него глухо. — Прости за всё. За всё, что сделал. За то, что испугал тебя, за то, что причинил боль… Прости. Элио, не отпуская, только сильнее сжал его руками, словно хотел заглушить эти слова своим объятием. Доминик ещё раз провёл ладонью по его спине, ощущая хрупкость косточек под худым телом. И понял: он больше никогда не сможет причинить ему вред. Теперь — только держать, только оберегать. После долгих рыданий Элио наконец начал успокаиваться. Его дыхание стало чуть ровнее, хотя тело всё ещё дрожало. Доминик осторожно уложил его на кровать, но сам наклонился сверху, словно защищая своим телом. Он не прижимал сильно, оставляя пространство, но для Элио и этого хватало — он ощущал его тепло, силу, надёжность. На фоне боли и страха это было самым настоящим счастьем. — Мне сюда тебе принести еду? Тебе надо поесть, — негромко спросил Доминик, всё ещё глядя в его глаза. — Нет… можно с тобой? — тихо ответил Элио, будто боялся, что его не поймут. В этих словах чувствовалась такая простая детская радость — просто посидеть рядом, просто разделить трапезу. Для Элио это значило больше, чем сама еда. Он попытался подняться, даже смог сесть. Но стоило сделать первый шаг — земля ушла из-под ног. Голова закружилась, и он, пошатнувшись, едва не упал, опираясь о стену. На лице мелькнул испуг, а потом бессилие. Доминик тут же оказался рядом, его сильная рука уверенно поддержала хрупкое плечо. — Я помогу. Сначала он попытался повести его под руку, но быстро понял, что так не получится. Элио словно таял, терял силы на каждом шаге. Тогда Доминик без лишних слов подхватил его на руки. Прижал крепко, но бережно, как нечто слишком хрупкое. Элио прижался щекой к его груди и даже улыбнулся сквозь усталость — ему нравилось быть на руках у папы. Доминик двигался бесшумно и уверенно, будто нёс не человека, а лёгкую игрушку. Его сила была неестественной, пугающей и восхищающей одновременно: Элио казался рядом с ним совсем крошечным. На кухне Доминик усадил его сначала на стул со спинкой, но через мгновение понял, что Элио вполне может есть сам, но он хочет его накормить. Он взял тарелку, положил еду, и, не раздумывая, усадил Элио к себе на колени. — Так удобнее, — коротко сказал он, словно оправдываясь. Элио послушно устроился, спрятавшись в его руках. Доминик брал стакан, подносил к его губам, ждал, пока тот сделает глоток. Кормил его, иногда позволял ему самому держать ложку — но чаще снова перехватывал, потому что движения Элио были слишком слабые. Иногда Доминик брал еду со своей тарелки, словно невзначай разделяя трапезу, и это почему-то особенно грело душу Элио. Он ел не потому, что был голоден, а потому что чувствовал — его кормят с заботой. И каждый раз, когда Элио чуть устало опускал голову, Доминик обнимал его свободной рукой крепче, прижимал к себе. В эти моменты еда отступала на второй план — важнее было ощущение тепла, что они сидят вот так, вместе, как семья.