Натурщик

Снег мокрыми белыми хлопьями падал за окном, оставляя на стекле мутные следы и комья холодной ваты, покрывалом стелющейся на отливе. Предрождественское настроение витало в воздухе со струящимся паром изо рта прохожих, переливалось на их светлых, красно-щёких лицах. Дремали заботы, ведь грядущий праздник затмевал собой все проблемы и терзания. И делалось на душе радостно, беспечно. И распускала свои объятия свобода. Но далеко не каждому в этот дивный час случилось гулять по заснеженным улицам. —... это пригодится в будущем для экзамена, — серьёзным, несколько деловым тоном вещал лектор. Голос его отражался от стен аудитории, въедаясь в ушные перепонки. Мужчина средних лет, с проседью у висков, говорил о чём-то, что отчётливо переплеталось одноцветными нитями с клубком тем, связанных с проектом, который студенты обязаны были предоставить к концу первого полугодия и который почему-то многие не сдали. Зашла речь о сроках, и большинство присутствующих, откровенно скучающих, отложили ручки и карандаши. Генри протяжно зевнул, роняя голову на сложенные руки. Лекция тянулась мучительно долго, а прилечь на парту и задремать мешала непреклонная натура преподавателя, ходившего по рядам и строго контролировавшего процесс обучения. Пониманием его взгляды исподлобья не сочились, а плотно сжатые губы в период недолгого молчания раздражали пенившимся на уголках рта скептицизмом и самолюбием. Студенты клевали носами. Одни — те самые, с первых рядов — пародировали заинтересованность. Сидевшие дальше прикрывали ладонями зажмуренные глаза. Парочка девчонок, неизвестно что вообще тут забывших, перешёптывались. Мечтатели, коих в столь прекрасный зимний день в преддверии Рождества в техническом колледже заметно прибавилось, смотрели в окна, любуясь падающим снегом. Генри, быть может, тоже занялся бы чем-нибудь инородным, но сидел он намного ближе прочих лентяев, устроившихся в конце аудитории. Впрочем, недолго их песенка играла, ибо под конец лекции педагог неожиданно для всех двинулся дальше третьих парт, выуживая бездельников. Многие спохватились, поспешно выпрямились в спине, и лишь малая часть осталась неподвижной, делая что угодно, но не слушая, о чём там в философии распинался лектор. И тот приступил отчитывать: — Ваша шевелюра, мистер Ричардсон, мешает вам и вашей пустой голове внимать труды великого Сократа. А несобранный взгляд, мисс Паркенсон, транслирует ваши мысли, сосредоточенные на Смите, но отнюдь не на Адаме Смите. Он не умолкал, остановившись перед предпоследним рядом, и вдруг наклонился. — Касаемо вас, мистер Афтон, — отчеканил взрослый, вырывая записную тетрадь. — На высокий балл по данной дисциплине можете не рассчитывать. Генри обернулся. Всклоченный, растрёпанный и бледный, Уильям испуганно вытаращился на педагога, который начал пролистывать страницы его тетради. И одно лишь сдавленное «Верните» пронеслось вторичным шёпотом по помещению. Лектор не унимался: — Искусство тоже своего рода философия, да только юны вы, молодой человек, чтобы зваться признанным искусствоведом. Удивительно. Эмили давно подозревал, что преподаватель невзлюбил этого студента. Вечно осыпал его нареканиями, упрёками и находил повод, чтобы как-либо выставить Афтона идиотом. И всё из-за безразличного отношения того к философии. — Верните тетрадь, — спокойно попросил Уильям, но губы его предательски подрагивали. Отчего-то лицо педагога вытянулось, брови сложились в неопределённую эмоцию. — Объясните сперва, молодой человек. Почему вместо тем, которые я называю необходимыми для записей, вы изводите листы подобными непотребствами? — Простите, сэр, правда, — настойчивей промолвил Афтон. — Больше такого не повторится, но, прошу вас, отдайте... — Кто это, Господь милосердный? — вслух, поражённо мотая головой, задал взрослый требовательный вопрос. В следующий миг Афтон резво подскочил с места, буквально вырывая из рук педагога тетрадь. — Вы в своём уме?! — негодовал тот, а Уильям так и осел с тяжёлым вздохом на скамью, прижимая смявшиеся листы к груди. — Наглёж!.. — проронил лектор. Один из соседей провинившегося заглянул в раскрытую страницу и выдал изумлённое: — Ого-о, это Эмили, что ли? Девчонка с таким именем недоумевающе покосилась на однокурсника, и её подруга пихнула девушку в локоть, подначивая ту улыбнуться. А Генри уставился на Уильяма, чей взор скользнул, а затем вернулся — и так дважды — к его физиономии. Эмили залился румянцем и отвернулся, надеясь, что раскрасневшиеся щёки никого не заинтересовали. — Если не возражаете, — начал лектор, небрежно отмахнувшись от Афтона. Студенты вновь стихли. — Благодарю. Итак, продолжим. Приторно-сладкий инцидент загорчил, стоило опять раздаться монотонному голосу. О персоне Афтона забыли почти сразу. Разве что девушки, которых в аудитории по пальцам посчитать, сбивчиво лепетали, посмотривая на него и на злосчастную тетрадь. Да и Генри долго на неё пялился. Как неразумный. Пялился и пялился, пару раз ловя на себе взгляд пристыженного Уильяма. Любопытство свернулось комом в груди, шевелилось, трепетало. Наконец, голос лектора стих. Последняя пара в этом полугодии. Студенты побросали вещи в сумки и большой смешанной кучей вытекли из аудитории. Вторая, которую и кучей не назовёшь, — пару-тройку человек — застопорилась у стола преподавателя, задавая ему какие бы то ни было вопросы. Генри заозирался, приметил Уильяма, забывшего забрать даже ту самую тетрадку и блокнот. Парень спешно брёл к выходу. Не думая, Генри схватил его учебные принадлежности и поторопился покинуть помещение. Но отчего-то застыл у двери, поражённый неистовым желанием изучить. Выведать, понять, пока некому помешать Эмили отдаться зудящему нетерпению. Которое звенело в ушах, горчило на языке, чесалось под рубашкой. Он выдохнул и раскрыл серую, объёмную тетрадь. На первых страницах не было ничего подозрительного. Какие-то конспекты, подсчёты, черновики чертежей. Казалось, что Генри держал обычный, ничем не примечательный грязновик для учёбы. Самый, что ни на есть, обыкновенный. Эмили листал дальше. Предстали зарисовки механизмов, больших и маленьких, простых и сложных, замудрённых. Удивительно, но записи Уильяма крайне приглянулись Генри. Точные, лаконичные. Красовалось также изображение необычной машины, определённо напоминающей кролика. Что это? Кукла?.. Или робот?.. Уильям что, и в робототехнике разбирается? Действительно, похоже на то. Ну, робототехника — не философия. А он, Уильям Афтон, идеально вливался, как заметил Генри, в любую стезю, кроме этой блядской философии. Эмили открыл последнюю, изведённую чернилами страницу. На листе был искусно нарисован парень. Описанный как бы со стороны, он держал остро наточенный карандаш, чуть повёрнутый к призрачному художнику. Генри узнал свои выбившиеся пряди волос. Свой вытянутый, едва вздёрнутый нос. И собственные покусанные губы. Генри узнал себя, поразительно чёткого, подробного и такого же взволнованного. Сердце застучало гулко, отдавая пульсацией в виски. Генри поднял глаза с портрета и уставился на бледнющее, но с розовыми пятнами на щеках лицо. Уильям ждал. Ждал, когда Генри наскучат его каракули. — П-прости, — выпалил Эмили. — То есть, привет. — Ему искренне захотелось двинуть себе в челюсть. — Привет, — проронил Афтон отстранённо. — Я заберу?.. — Да-да! Да, конечно. — Генри протянул Уильяму его тетрадь и блокнот. Уилл кивнул. То ли себе, то ли в знак благодарности. Собрался было уходить, но замер на мгновение, словно хотел что-то сказать. Извиниться, что ли? Да так, правда, и не вымолвил ни слова. До этого они ни разу не общались. Каким же образом обстоятельства сложились так, как сложились?.. — Ты красиво рисуешь, — выдал Генри неожиданно. Как для Уильяма, так и для себя же. — Ты посмотрел только рисунок? — осведомился Афтон. — Ага, — «Соврал ведь, Генри. Чёрт возьми». — Но ты не подумай. Мне даже, кажется, понравилось. — Угу, — промычал Уилл. — Круто. — Круто, да... — Эмили замялся. Они оба потупили взгляд. — Мне попозировать? — вдруг спросил Генри. — Чего?.. Он не знал, как объясниться. Это странно. Это очень странно — спрашивать такое. Но сложившаяся ситуация не давала покоя. Много ли у него подобного, запрятанного в личной комнате, шкафах, комоде, в других тетрадях? Генри никогда не придавал особого значения тому, что Уильям Афтон, отличник, имеющий разве что четвёрку по (блядской) философии, садился всякий раз позади него. Да так, чтобы хорошо было видно Генри Эмили, юношу особого склада ума, которому проще разговаривать с железками и шестерёнками, чем с живыми людьми. Эмили не различал в этой манере Афтона чего-то... эдакого. Зато сейчас что-то поменялось, и стало подозрительно. Стало интересно. — Мне попозировать для рисунка? Серые глаза Уильяма распахнулись, походили на монеты. — А ты хочешь? В смысле, ну... — попытался он подобрать слова. — Это, ну, так странно. Я думал, ты отреагируешь... не так отреагируешь. — Сам в шоке, — ляпнул Эмили. — Но я согласен. Или, быть может, я хочу этого. — Ладно... — прогладив волосы, сказал Афтон. — Пойдём тогда... куда-нибудь, где немного людей? И где светло?.. — Пожалуй. — Генри пожал плечами. Такое место нашлось уже за пределами колледжа. Снег перестал идти и теперь мягким, воздушным ковром хрустел под ногами. Слабые порывы ветра били в лицо; от лёгкого мороза щёки Генри покраснели. И щёки Уильяма тоже. Ну, хоть что-то есть, что поможет им скрыть истинную причину явственного румянца. Сели на скамейку пустующей улицы, напротив какого-то кафе. По прогулочной дороге гуляли пожилые мужчина и женщина, держа друг друга под руку. Больше никого не было. — Как мне сесть? — спросил Генри, поправляя воротник бурого цвета куртки. — Не знаю, на самом деле, — проговорил Уильям, снова доставший несчастную тетрадь. — Как ты хочешь? — Э-э, — заёрзав на скамье, протянул Эмили. Сел полубоком, потом закинул ногу на ногу. И снова сел прямо, думая, что, возможно, Уильяму понравится — в рамках живописи, конечно — его профиль. — Можешь сесть так, как до этого? — Сейчас... — Он выуживал из памяти, как именно сидел. Вспомнив, опять устроился полубоком. — Вот так?.. — Да, что-то вроде этого, — кивнул Афтон. В руке у него появился карандаш. — Теперь чуть поверни голову. Вот, да. Вот так. И смотри. Не на меня, а туда, — ткнул он пальцем куда-то себе за спину. — Вдаль. Генри сел, как ему было велено. Поёжился от холодного ветра, но держал глаза открытыми, боясь моргнуть и испортить этим рисунок. Упустим, что Уильям ещё даже не приступил к нему. — Вздёрни чуть-чуть подбородок, — попросил он. Слабая улыбка тронула его губы. — Так? — Да. Отлично. — явно залюбовавшийся однокурсником Уилл скоро опомнился: — Я постараюсь быстро. А то холодно что-то. — Да уж... — Замри, — произнёс Уильям и жестом, стоило Эмили покорно застыть восковой фигурой, дал понять, что они не прогадали с позой. «Такая странная в нём аккуратность...» — подумалось Генри, имея в виду всю составляющую однокурсника в целом. Аккуратность и плавность его движений, мягкие жесты, которые десять минут назад были дёрганными. Осторожный взгляд, прежде незаинтересованный. Нервный он парень. Беглый взор у него рвано цеплялся за окружение, словно анализируя, внедряясь в тонкие сухожилия реальности, поглощая. «О чём я, Господи?» — остепенился Генри. «Много ли у него подобного, запрятанного в личной комнате, шкафах, комоде, в других тетрадях?» В отличие от Генри, Уилл не дрожал от холода, былое его беспокойство сменилось резкой сосредоточенностью. Он подсел ближе (заставив Генри содрогнуться) и чуть согнулся над раскрытой тетрадью, не забывая посматривать на натурщика. И заскрипел карандаш. Заскользил, как лезвие коньков по тонкому слою льда. Тот трещал, сворачивался, как края страницы, которые стискивал пальцами Уильям, костлявыми и ледяными, как острие ножа. Генри не понимал, что за странные ассоциации забирались к нему в башку. Он сидел, не двигаясь, пока Афтон выводил еле видную полосу. За ней — более чёткую черту, геометрические формы, но гладкие, обрамлённые каким-то даже трепетом художника. Из-под его руки на лист бумаги проливались причудливые завитки. Прошло десять минут. Пятнадцать, двадцать, за которые Генри почти что окоченел, но из тины вязких мыслей уставшего разума его вытащило с корнями краткое и еле слышное: — Готово. Подул порывистый ветер, ероша волосы. Уильям выпрямил страницу и показал. Зашелестела бумага, поскрипывая и загибаясь. И вот на Эмили с мятого листа черновой тетради смотрел, развернувшись в пол-оборота, такой же Генри, с таким же круглым лицом и большими тёмно-карими глазами, тревожно взирающими куда-то вдаль сквозь линзы очков. — Ну как? Генри, окатанный ледяной волной воодушевления, выпустил то с протяжным выдохом. — Потрясающе. Где ты научился так рисовать? — У меня в семье все искусствоведы. Своеобразные... А я предпочитаю цифры и алгоритмы, но с раннего детства был приучен к творчеству. — Ого... — Вот так. — А что с тем кроликом? — Кроликом? — Чертёж был. У тебя. Вот тут, — Генри перелистнул страницу. — Всё-таки ты посмотрел что-то, кроме рисунка. — Не удержался. Извини, — виновато проговорил Эмили и, сконфузившись, полез в сумку с вещами. Вытащил потёртый блокнот, вручив его Уильяму. — Посмотри и мой. Так честнее. Уильям с сомнением взял блокнот, принявшись бегло листать, листать и изучать. Поджимая тонкие губы, хмуря брови. И дыша с замиранием сердца. А Генри между тем распинался: — Я про тот твой чертёж куклы. Он же кукла?.. — Аниматронная кукла. Эксперимент, — поправился Уильям. — Идея, не доведённая до ума. — По мне так интересно. Очень. — Правда? — Ничего такого странного тут нет. У меня тоже была... идея, не доведённая до ума. — Эмили остановил исследования Афтоном его блокнота на конкретной странице. На ней красовался медведь. Ну, вернее, походил он как раз на медведя и никого больше. Жёлтый, с бабочкой и шляпой, с подходящими по фасону пуговицами и сиреневым жакетом. — Фредбер, — почти мечтательно промолвил Генри. — Что-что? — Уильям, очевидно впечатлённый, отвлёкся от рисунка и с искренним интересом повернулся к Эмили. — Ну, Фредбер. Имя. — А-а... — протянул Афтон. — Фредбер... — Он задумался, постучав онемевшим на холоде пальцем по странице. — У меня... Бонни. Ну, пока что, — торопливо прибавил, розовея. Выпуская паром воздух. — Это только прототип. — Фредбер, Бонни... Бонни, Фредбер... А звучит ведь, да? — Ага, — отозвался Уилл, улыбнувшись. И насупившись — уже потом: осознав, что улыбается. — Ты правда потрясающе рисуешь. У тебя золотые руки, Уи-... Могу же я звать тебя по имени?.. — Конечно. — Уильямом? — Просто Уилл. — Хорошо. У тебя золотые руки, Уилл, — прозвучало восхищённое и в какой-то степени ласковое заявление. — И чертежи, и рисунок... Рисунки, — добавил, исправившись. И побагровел, следом ляпнув вовсе непонятным образом: — Я бы побыл ещё разок натурщиком для тебя. — Генри сам от себя не ожидал, что будет так просто вести такого рода разговор с парнем, которого едва знает. — Да? Рад слышать, — застенчивая улыбка теперь ярко озарила прежде собранное и настороженное выражение лица. — Ладно. Пойду я... Да, кстати, — обронил Уильям, уже собравшийся уходить. — М? — ...Спасибо. За эти полчаса. — Увидимся после выходных, да? Ну, после праздников? — сказал Генри с подлинным желанием, давно, на самом деле, не пребывавший в столь хорошем расположении духа. Кто бы мог подумать, что виной тому станет набросок в мятой тетради?.. Афтон застопорился, и серые глаза его загорелись. Взгляд оттаял от былого холода. — Счастливого Рождества... Генри. Тот просиял, выдавая забавную, радушную лыбу. — Счастливого Рождества, Уилл.