second between the years

      Танцевальный зал был пропитан ощутимым напряжением. 30 декабря, 23:46, а Рюджин всё ещё не было. Яркий свет лился сверху, множась в огромных зеркалах, где другие участницы группы разминались. В воздухе клубился густой аромат пота и энергии — визитная карточка этого места.       Хван нервно мерила шагами комнату, тихо ворча себе под нос. Нахмуренные брови выдавали её нарастающий перфекционизм. Она грезила об идеальном выступлении, где каждый жест отточен до совершенства, и отсутствие Шин, пусть и по уважительной причине — съёмки — сбивало её с толку.       — Она ведь знает, как это важно, — пробормотала старшая, приглаживая выбившуюся прядь. — Последняя репетиция перед выступлением, и всё должно быть безупречно.       Для Йеджи каждое выступление было поводом для волнения, но в этот раз тревога была особенно острой: их с Рюджин ждал дуэт, без поддержки остальных участниц, только они вдвоём.       Лидер понимала, что причина опоздания объективна — Шин не распоряжалась съемочным графиком. Но её всё равно терзало тихое раздражение.       Минуты тянулись бесконечно долго. Все уже размялись и отработали отдельные моменты. Внезапно в зал вихрем ворвалась запыхавшаяся главная реперша, увенчанная нелепым новогодним колпаком. Бросив сумку, смахнув колпак, она выпалила извинения и, не переводя дух, заняла исходную позицию.       Девушки быстро пробежались по общим номерам. Черен, Джису и Юна повторили всё остальное заранее, так что теперь они были свободны. Пожелав удачи оставшимся участницам, они разъехались по домам.       Спустя сорок минут Йеджи и Рюджин всё ещё репетировали. Белоснежная футболка Хван потемнела от пота на спине и груди, а пряди, выбившиеся из прически, прилипли ко лбу. Она ни на секунду не присела отдохнуть. Шин, напротив, стояла, опираясь руками на колени, тяжело дыша. Её чёрная футболка тоже насквозь промокла. Она запрокинула голову, и капли пота стекали по напряженной шее. От её знаменитой уверенности не осталось и следа, уступив место раздражению.       — Снова! — резко скомандовала старшая, хлопая в ладоши. — С самого начала. Твой первый поворот должен рассекать воздух, Рюджин, а не струиться, как у речной змеи. Это агрессия. Злость. Сила.       Йеджи-а, мы сделали это раз двадцать, — в голосе слышались едва сдерживаемые нотки усталости. — Может, оставим злость для живого выступления? Сейчас мне бы просто не упасть.       — Просто не упасть? Это наш звёздный момент! Момент, который фанаты будут пересматривать бесконечно! И ты хочешь просто не упасть? — Хван подошла ближе. Она не кричала, но источала опасное, низкое шипение. — Ты надеешься, что твоя улыбка в камеру и харизма скроют невыверенный угол наклона? Думаешь, никто не заметит лень?       — Лень? Ты называешь это ленью, Йеджи? Я приехала сюда прямо со съёмок, толком не поев! Конечно, я понимаю, что всё должно быть идеально, но ты перегибаешь палку. Есть разница между перфекционизмом и бессмысленным самоистязанием.       — Самоистязание – это когда мы выходим на сцену и даём зрителям меньше, чем можем! Когда мы обещаем им шоу года, а сами репетируем спустя рукава! Ты… — Лидер группы сделала резкий выпад рукой в сторону пустого зала. — Ты стоишь не там, где должна! На полшага впереди! Ты заслоняешь мою точку выхода, и вся композиция летит в тартарары!       Младшая поморщилась и закатила глаза.       — Прости, великий хореограф! Забыла, что я всего лишь движущаяся деталь в твоём безупречном творении! Может, тебе поставить вместо меня манекен? Он будет стоять идеально. И не будет уставать. И не будет задавать вопросов.       Хван побледнела. Это был не просто выпад — удар под дых. Её голос дрогнул, впервые за весь вечер в нём прозвучала не злость, а хрупкая, острая боль.       — Знаешь, Рю? А ведь ты права. Возможно, манекен действительно был бы лучше. Он бы не смотрел на меня так, будто я его тюремщик. Он бы просто делал то, что задумано. И этот номер, в который я вложила всю душу, наконец-то стал бы…       Она не договорила. Ком застрял в горле.       Шин видела её боль, но собственная усталость и обида вышли из-под контроля. Холодная ярость стала её щитом.       — Стал бы идеальным? — закончила Рюджин ледяным тоном. — Как и всё в твоей голове. Только ты забываешь, Йеджи, что мы — люди. А не твои пешки в игре под названием «идеальный танец». Я ухожу. Танцуй со своими призраками.       Развернувшись, она пнула ногой ближайшую пустую бутылку с водой. Та с грохотом покатилась в темноту зала. Не оглядываясь, реперша направилась к выходу.       Старшая осталась одна посреди зала. Звук захлопнувшейся двери эхом разнёсся в тишине.       Она медленно опустилась на колени, затем села на холодный пол, обхватив голову руками. Дрожь, которую она сдерживала всё это время, вырвалась наружу. Это был не плач. Это была тихая, беззвучная истерика усталости, разочарования и страха.       — Я всё испортила, я всегда всё порчу, когда дело доходит до Рюджин… Почему она не понимает, как я волнуюсь? — шептала она сама себе, озвучивая свои мысли дрожащим голосом.       На следующий день между ними царило ледяное молчание. Джису, Черен и Юна, пока красились и ехали, обсуждали новогодний стол, Рюджин и Йеджи лишь изредка поддакивали.       Ещё месяц назад они решили вместе встречать Новый год в загородном домике, куда должны были отправиться сразу после концерта. Продукты и салаты были уже приготовлены, а дом украшен, поэтому не было никаких проблем.       В итоге, выступление прошло безукоризненно. В дуэте Йеджи и Рюджин двигались в унисон, их синхронность была безупречной. Тем не менее, их взгляды ни разу не пересеклись. В групповых номерах они старались держаться на предельном расстоянии, позволяя случайные касания с другими участницами, но избегая даже малейшего контакта друг с другом.       За кулисами они были подчеркнуто холодны и отчуждены. Обычно не умолкавшие ни на минуту, сегодня хранили молчание, что не могло не насторожить остальных. Джису, обеспокоенная напряжением, не выдержала и спросила:       — Рю, Джи, у вас всё в порядке? Вы какие-то отстранённые сегодня.       — Да, мы просто немного устали, наверное, — натянуто улыбнулась Хван и повернулась, ища поддержки у Шин. Та поспешно кивнула и приподняла уголки губ.       Снег тихонько ложился на крышу уютного домика, спрятанного от шума города. Окна излучали тёплый янтарный свет, приглашая заглянуть внутрь, где царило волшебство новогодней ночи. Дом казался сошедшим с рождественской открытки: еловые гирлянды, украшенные мерцающими огоньками, обвивали перила веранды, а на входной двери красовался пышный венок из еловых веток, перевязанный алыми бантами и украшенный золотыми шишками.       Внутри дома было тепло и по-домашнему уютно. Запах свежей хвои, сочных мандаринов и пряного имбирного печенья образовывал волшебный праздничный аромат. В гостиной, у камина, потрескивали дрова, их танцующие отблески играли тенями на стенах. Наряженная ёлка, усыпанная разноцветными шарами и блестящей мишурой, возвышалась в углу комнаты, а под ней, словно сокровища, лежали аккуратно упакованные подарки.       Рюджин закончила раскладывать подарки под ёлочкой. Уложив последний, она украдкой взглянула на нарядную коробочку для Йеджи, которую собиралась вручить через каких-то полчаса. Ей в глаза бросилась сидящая за столом и словно погибающая от нервного напряжения Хван. Девушка, вздохнув, поправила подарки и направилась к остальным.       Старшая Шин выжидала подходящий момент. Она слегка коснулась плеча лидера и прошептала:       — Нам нужно поговорить.       Взгляд Йеджи мгновенно встретился с её глазами, и в них на миг промелькнула надежда. Извинившись перед остальными, девушки спешно удалились в гостиную.       Там царил приятный полумрак, нарушаемый лишь живыми отблесками пламени в камине. Дрова потрескивали, осыпая искрами поленья, и тепло растекалось по всему помещению, создавая уютную, почти интимную атмосферу. Запах хвои, смешанный с ароматом мандаринов, здесь чувствовался особенно сильно окутывая теплом и негой.       Младшая, убедившись, что все заняты своими делами, тихо вздохнула и тотчас начала:       — Йеджи-а, прости, я не должна была вчера уходить и говорить, — сглотнула, — всё это… — она смущенно опустила глаза, сделав вид, что её захватило исследование цвета пола.       Хван закусила губу, не сразу находя, что ответить. Ей вспомнился вчерашний образ Рюджин: растрепанные волосы, уставшие и покрасневшие глаза, в которых она не могла видеть ничего, кроме разочарования. Она поняла, что зашла слишком далеко.       — Прости и ты, я не должна была так издеваться над тобой, особенно когда всё получалось на самом деле хорошо, — со вздохом произнесла старшая и села на краешек дивана. Шин без колебаний устроилась рядом. — Этот фрагмент в номере для меня значил намного больше, чем просто номер в толпе с остальными. Он значил всё. Потому что он с тобой. Только с тобой. И мне казалось, что тебе всё равно.       Мгновение спустя она осознала, что только что сказала. Её глаза округлились от ужаса, и она судорожно пыталась понять, как сгладить слова, обратить их вспять.       — Мне всё равно? Ты серьёзно? Я так сильно волновалась… — Рюджин устремила взгляд на неё. — Для меня это был тоже самый важный фрагмент, и по той же причине. Потому что он с тобой. А ты видела только ошибки, — она усмехнулась, но было слышно нотки обиды.       — Прости, — прошептала Йеджи.       — И ты прости.       Их глаза встретились, и, хотя единственным источником света в комнате был камин, во взгляде каждой было видно всё без слов. Младшая вздохнула и дрожащей рукой коснулась щеки Хван.       — Девочки, вы идете? До Нового года пара минут всего, — прокричала Юна.       Шин тут же отпрянула. Лица обеих девушек мгновенно залились краской. Они молча кивнули друг другу и вышли к остальным.       До Нового года оставались считанные минуты, даже секунды, но спокойствие не возвращалось к Рюджин. Одно важное дело оставалось незавершенным. Она украдкой взглянула на Йеджи, сидящую рядом, с кулаками, сжатыми под столом до белых костяшек.       На экране транслировался прямой эфир с площади Кванхвамун. В гуще веселья тысячи людей готовились к отсчету.       — Сейчас начнется! — прошептала Черен, уменьшая громкость телевизора.       Все замерли. На экране огромный цифровой таймер начал обратный отсчёт последних десяти секунд уходящего года, высвечивая цифры ярко-красным светом.       10… 9… 8…       Ладони Хван предательски вспотели. Но она не смотрела на таймер. Она жадно изучала профиль Рюджин, освещенный мерцанием экрана и живым пламенем камина. Та сидела, поджав ноги, и, казалось, от этих цифр зависела её жизнь. Её пальцы бессознательно сжимали и разжимали край мягкого пледа.       3… 2… 1…       Цифра «1» сменилась на «0», и в этот самый миг, когда толпа на экране должна была взорваться ликованием, но звук еще не дошел до их ушей, старшая Шин сорвалась с места.       Это был порыв, чистый и неконтролируемый. Она резко развернулась к лидеру группы, метнулась вперед, и её губы — мягкие, чуть шершавые от мороза, который еще не покинул кожу, — стремительно и нежно коснулись уголка рта Йеджи. Быстро. Боязливо. Это было не столько поцелуй, сколько испуганное прикосновение — признание, вырвавшееся наружу в последнюю долю секунды старого года. Поцелуй-вопрос, произнесенный шепотом.       Она отпрянула мгновенно, словно обожглась. Её глаза, широко распахнутые, полные паники и неверия в собственную смелость, уставились на Хван. Она прикрыла рот ладонью, готовясь либо заплакать, либо убежать.       И в этот момент в телевизоре раздался оглушительный рев ликующей толпы, смешанный с первыми аккордами традиционной новогодней песни.       Джису, Черен и Юна ничего не заметили, слишком увлеченные атмосферой праздника. Но для старшей этот шум слился в отдаленный гул. Весь её мир сжался до крошечной, пылающей точки в уголке губ. До испуганного взгляда Рюджин. В ушах звенела тишина, а в груди болезненно щелкнуло что-то, будто встало на свое место.       И ровно в 00:00, под радостное пение хора с экрана и счастливые визги подруг, Йеджи наклонилась вперед.       Её руки, тёплые и невероятно нежные, мягко коснулись щёк главной реперши, удерживая её, не давая исчезнуть в пучине смущения. В её взгляде не было ни вопроса, ни удивления. Лишь тихое, безоговорочное понимание и бесконечная нежность.       — И я тебя люблю, — говорил её взгляд громче всяких слов.       И старшая поцеловала её. Уже по-настоящему. Нежно, но уверенно, подтверждая и принимая тот испуганный порыв. Это был поцелуй-ответ, поцелуй-обещание, который стирал все страхи и сомнения старого года. В нем было всё, что они так долго хранили в себе.       Черен, обернувшись, чтобы втянуть их в общее объятие, застыла с открытым от удивления ртом, но вскоре на её лице расцвела самая широкая и счастливая улыбка. Она тихонько толкнула локтем Юну и кивнула, показывая глазами на пару. Макнэ ахнула, а потом, улыбаясь, прикинулась увлеченной поеданием винограда. Джису просто ухмыльнулась и кивнула, словно это было самым ожидаемым финалом вечера.       А когда Хван отстранилась, всего на сантиметр, она увидела в глазах Рюджин уже не страх, а сияние. Отражение пламени камина смешалось с собственным светом облегчения и счастья. Где-то далеко грохнула первая праздничная петарда, но их новый год, их новая, смелая реальность уже началась здесь — на мягком диване, в тепле камина, в тихом доме, где наконец прозвучали самые главные слова.