Палантир

— Ты должен быть настойчив, — инструктировал отца Фингон. — Очень настойчив, как если бы пытался объяснить Арельдэ, что не стоит ехать туда, куда она собирается. Я и не шучу. Уши у него при этом были подозрительно красные. Последний раз такими красными они были в тот безоблачный день, освещённый светом Древ, когда Финголфин случайно вытащил из-под подушки юного Финьо записку, написанную знакомым почерком старшего сына Феанора. Очень красивым, идеально ровным почерком, который делал всё, изложенное в той записке, только хуже. — Послушай, я умею пользоваться палантирами, — напомнил Финголфин. — Тебе не о чем беспокоиться. — Я не сомневаюсь, что умеешь, но этот — особенный. Финголфин тяжёло вздохнул. — Да, я помню, это единственный из оставшихся у нас палантиров, которому отзываются камни на востоке, — терпеливо повторил он. Строго говоря, отзывался палантиру Фингона только один камень — тот, что стоял в главной башне Химринга, и это был невероятный успех. В день — вернее, ночь, потому что тогда всегда царила ночь, — когда Феанор предал оставшихся в Арамане нолдор, пылающие корабли стали последним, что увидели палантиры, смотревшие на восток. Никто, даже сыновья Феанора, не знали доподлинно, что сделал с камнями их создатель. Но с того дня все палантиры, оставшиеся у народа Финголфина, отвечали только друг другу. При попытке связаться с камнями сыновей Феанора они показывали только мрак и пламя, за которым смутно угадывались остовы кораблей. Впрочем, не только они. Как оказалось впоследствии, в обратном случае возникала та же проблема, и так было со всеми палантирами. Кроме двух. Каким-то образом Фингону удалось убедить свой камень смотреть на Химринг — Финголфин, правда, имел все основания подозревать, что не на Химринг он был нацелен, отнюдь нет. Но палантир Химринга, свободно управлявший всеми остальными на востоке, ему отвечал, и проблему связи это решало. До тех пор, пока Финголфину не понадобилось поговорить с Маэдросом лично. Такая необходимость возникала и раньше, и решалась она обычно с помощью письма за сургучной печатью или резвого коня. Но сегодня Финголфину пришла мысль, что, пожалуй, это излишне. К чему тратить чернила, когда можно просто взять палантир и... — Камень своенравный… — в который раз повторял Фингон. "Уж не своенравнее своего хозяина", — подумалось Финголфину. — …Поэтому, прошу тебя, будь настойчив. Он будет предлагать тебе... Другое, и показывать разные образы... Ты не должен обращать на них внимания! Рано или поздно он смирится и подчинится твоей воле. Финголфин положил руки ему на плечи. — Финьо, послушай, я справлюсь. Дай мне пару минут, хорошо? Иди. Ещё мгновение казалось, что Фингон откажется уходить. Но в конце концов он всё-таки вышел, пару раз нервно оглянувшись напоследок. Это было непохоже на обычно уверенного — пожалуй, даже слишком уверенного, — в себе Фингона, но разобраться с небольшими странностями можно было потом. Сначала — палантир, сказал себе Финголфин. Он протянул руку и коснулся прохладной поверхности камня. Палантир пробудился мгновенно, и смутные образы под его поверхностью быстро становились отчётливее. Ближе. Ярче. Осязаемее. Рыжие волосы Маэдроса рассыпались по смятым простыням, глаза были зажмурены, искусанные губы беззвучно шептали что-то, и по артикуляции Финголфин безошибочно прочитал одно слово, одно имя. Обладатель этого имени склонился над своим кузеном, которого в такой позиции, пожалуй, логичнее было называть его мужем. Волосы он распустил, и очень длинные волнистые пряди щекотали при движении грудь Маэдроса. Фингон трудился усердно, с каждым движением бёдер почти выходя из тела своего любовника, а потом глубоким слитным толчком входя снова, отчего Маэдрос каждый раз заходился в беззвучном стоне. Надо же, отвлечённо подумал Финголфин, что может сделать Ангбанд с эльфом. Когда они запирались в комнатах Финьо в Тирионе, уверенные, что там их никто не услышит, по крикам можно было подумать, что они дерутся. Он даже маленькому Аракано так и говорил — что брат с кузеном просто подрались. До тех пор, пока младший, посмотрев на отца, как на полного дурака, не спросил, удобно ли драться на этих мечах. Он хотел отстраниться, отойти от палантира, отвернуться — но не мог. Что-то в увиденной сцене привлекало, словно затягивало внутрь, делая его не зрителем, но молчаливым участником. Это что-то манило и влекло. Финголфин понял, что уже не может просто закрыть глаза и не смотреть, изображение словно отпечаталось на внутренней поверхности век. Как вживую он видел лицо Маэдроса, искажённое сладкой мукой, бисеринки пота на бледной коже, то, как язык Фингона дразняще прошёлся по его губам перед поцелуем… Да когда же это кончится? Картина сменилась снова, и теперь это был Аман времён блаженных дней покоя и неведения, и смешанный свет Древ проникал сквозь витражные стёкла, играя разноцветными бликами на коже Фингона. Фингона, который сидел на коленях Маэдроса, вернее, не совсем на коленях, и даже совсем не на коленях, обнимая его. Одна рука Маэдроса поддерживала его под бедро, другая ласкала пах, и Фингон выглядел подозрительно близким к экстазу… В моём кабинете, отрешённо подумал Финголфин. Они в моём кабинете, в нашем доме в Тирионе, много лет назад, и вот куда подевалось всё розовое масло из лампы. А он тогда ломал голову, что с ним могло случиться, ведь никто не жёг лампы ночь напролёт, когда живы были Древа — тогда было светло по ночам, да и кому нужно столько масла, когда есть феаноровы светильники? Теперь он знал, кому. А ведь он тогда подумал, что лампу просто кто-то опрокинул на обивку кресла… Свет изменился, изменилась и сцена. Вместо залитого сиянием Древ кабинета в Тирионе теперь вокруг было чистое голубое небо. Оно было повсюду — над головой и сбоку, только внизу вместо ослепительной синевы проплывали тёмные тучи. А ещё был орёл. Финголфину показалось на миг, что он может физически ощутить мощь и жар тела огромной птицы, провести ладонью по шёлку оперения. Крылья плавно поднялись и опустились, и орёл поднялся ещё выше, оставляя душную мглу далеко внизу. Фингон сидел на орлиной спине, вернее, где-то ближе к шее, а Маэдрос лежал в его объятиях. Ткань, которой был замотан обрубок его руки, насквозь пропиталась кровью, кровь запеклась на груди и правой щеке. Он был совершенно обнажён, и хотя бледное тело, которое так нежно прижимал к себе Фингон, больше напоминало остов, чем живого эльфа, того это, кажется, не смущало. Это и самого Маэдроса не смущало. Фингон склонился над ним, припухшие губы встретились с обветренными губами Маэдроса, и тот с жаром ответил на поцелуй. Вы не будете делать этого на спине Торондора, подумалось Финголфину. Это слишком. Это невозможно. Ведь не мог же Фингон… Картина, что он созерцал в тёмных глубинах палантира, красноречиво возражала, что Фингон не только мог, Фингон ещё и делал это. Очень осторожно, но с совершенной уверенностью, притом что Маэдрос мало чем мог помочь ему. Бережно уложив своего любовника на ложе из мягких перьев, в которое превратилась спина Великого Орла, Фингон ласкал его руками и губами. При виде того, с какой нежностью он целует вялый член Маэдроса, Финголфин вопреки всякой логике ощутил, как в штанах шевельнулся его собственный. Прошло очень много лет с тех пор, как Анайрэ делала так… Маэдрос застонал, пальцы оставшейся руки стиснули перья в кулаке, но Орлу, кажется, было всё равно. Финголфин позавидовал его выдержке, потому что ему всё равно не было. Если бы, подумалось ему, Анайрэ каким-то мистическим образом оказалась на этом берегу Моря, в его объятиях, сделала бы она так снова? Стала бы дразнить его, как в те блаженные дни, когда всё было проще, и горе ещё не пришло в Валинор? Или теперь слишком поздно, и он утратил её благоволение навсегда?.. Он хотел бы перестать об этом думать. Он хотел бы вновь обрести власть над собственным телом, которое подводило его, отвергая власть духа над собой и провозглашая всевластие плоти. Ещё утром штаны не были так тесны ему, но чем дольше он смотрел на Фингона и на Маэдроса в его объятиях, тем яснее понимал, что уже не владеет собой. Забытое желание вновь всплыло на поверхность разума и затмило его. Я не буду этого делать, подумал Финголфин почти в отчаянии. Я не буду этого делать, я выше этого, и не так уж меня заводит это зрелище. Но видящий камень захватил его и удерживал, словно рыбу, угодившую в сети. Он уже не мог отрицать очевидного — он хотел того, ему было это нужно, и терпеть уже не осталось сил. Я не буду этого делать, повторил он мысленно, борясь с собой. Я не буду этого делать. Я не… Рука сама потянулась к завязкам на штанах. Это не я, сказал себе Финголфин, скользя рукой по своему телу, чтобы унять мучительное желание. Это не я, это происходит не со мной. В паху горело. Он очень, очень давно не испытывал ничего подобного. Я сделаю это быстро, сказал он сам себе. Очень быстро, просто чтобы сосредоточиться и не отвлекаться на видения палантира. Финголфин ошибался. Он не сделал этого быстро.