утеряно при переводе

— Я вообще-то не собирался держать это в секрете, — говорит Макс, хотя он сомневается, что Харрис его слышит сквозь звук его же шагов. Он до сих пор не решил, хочет ли, чтобы тот знал. Он и не собирался никому об этом рассказывать. Скорее всего, он бы унес эту тайну с собой в могилу, ну или как минимум ушел бы с ней на пенсию лет через двадцать. Он даже Джулиану не рассказал, а Джулиану он рассказывает буквально все. Ну, почти все. За исключением того момента, что он в него влюблен, но это, по большому счету, не имеет значения. — Окей… — говорит Харрис, обмениваясь недоуменным взглядом с Троем, который пожимает плечами. — Что именно держать в секрете? — спрашивает Трой. Макс задерживает дыхание. Надо бы им рассказать. Он вообще-то за этим сюда и пришел, потому что все становится странным, он не понимает, что делать, и если продолжит разбираться в этом в одиночку, у него просто мозг взорвется. — Яговорюпорусски, — наконец выпаливает Макс, на одном дыхании, единым словом. Харрис смеется так громко, что Макс вздрагивает. Трой же и бровью не ведет. — Господи, пацан, ты меня так не пугай, — говорит Харрис. — Я уж подумал, ты кого-то убил. Или кому-то изменил, что более вероятно. Ты вообще знаешь, сколько парней в этой лиге изменяют? — Э-э-э, — красноречиво отвечает Макс. — Не все мы такие, — многозначительно говорит Трой своему мужу. — Окей, значит, ты говоришь по-русски. И что с того? — Ну, — говорит Макс, надеясь, что остальное будет очевидно, — Роз не знает, что я говорю. — Окей. И ты беспокоишься, что он почувствует себя… обделенным из-за того, что он теперь не один такой? — говорит Трой. — Нет, я… Они не знают. Конечно, они не знают. Потому что им повезло, что они не говорят по-русски. Макс вздыхает, садится напротив Харриса и начинает с самого начала. В общем-то, это логично. Конечно, Роз не предполагает, что новичок, выдернутый из Корнелла, знает русский. Фамилия Макса буквально Смит. Он еще не настолько знаменит, чтобы о нем была страница в Википедии с подробным разделом о ранних годах жизни. По крайней мере, пока. Так что никто особо и не знает, что мама его мамы приехала из России и едва говорит по-английски. В последнее время она слишком больна, чтобы часто выходить из дома, так что на первый домашний матч вместе с его родителями прилететь не смогла. Это не то чтобы тайна, которую он тщательно скрывал или что-то в этом роде. Просто ему было бы дико неловко говорить по-русски с Ильей Розановым. Потому что, в отличие от Ильи Розанова, Макс вырос в чертовых пригородах Индианы. Русский он учил по крупицам — обрывки слов вперемешку с бабушкиными блинами. С произношением у него беда. Но он прекрасно его понимает. Так что перед второй игрой Макса в НХЛ, когда Илья поворачивается к своему мужу и бормочет что-то по-русски, Макс точно знает, что тот говорит. — Если попотеешь во время игры, я дам попотеть тебе позже. — Стоп, — говорит Шейн по-русски. — Не здесь. Макс краснеет и опускает голову, вперив взгляд куда-то в коньки. Он даже не представляет, насколько хуже все станет дальше. Их первая выездная серия, если одним словом — это жесть. Не с точки зрения игры. С точки зрения игры у них все великолепно. Макс забивает два гола в одной игре против Нью-Йорка, а также отдает голевую передачу на Шейна. После игры Джулиан присылает ему длиннющую цепочку смайликов, от которой у Макса сердце начинает колотиться по-идиотски быстро. Макс как раз размышляет, не будет ли перебором отправить смайлик с поцелуем в ответ, когда раздается голос Ильи — громкий, отчетливый: — Как только вернемся, я загоняю тебя сильнее, чем ты сегодня гонял этого бедного, бедного вратаря. Макс вскидывает голову, в шоке от того, что никто не реагирует, потому что чувак практически кричит, и почему-то никто не троллит его до потери пульса?! Только через секунду до измученного, размазанного, словно картофельное пюре, после игры мозга Макса доходит: Роз говорит по-русски. Макс украдкой бросает на него взгляд через проход. Шейн склонился на месте у окна, а Илья притих и мягко проводит ладонью по его спине. Жест такой нежный и безобидный, что Макс начинает сомневаться, а не почудились ли ему слова. В принципе, это возможно. Ему реально нужно с кем-нибудь потрахаться. — Один палец, потом два, пока ты не будешь умолять о большем… — говорит Роз, и, ладно, нет, это определенно было правдой, Макс видит, как шевелятся его губы. Дерьмо. Макс резко опускает голову, пытаясь нашарить свои AirPods, засунутые слишком глубоко в карман. Лука бросает на него обеспокоенный взгляд, который он демонстративно игнорирует. — Не переживай, я не заставлю тебя долго упрашивать. Этот гол был таким красивым. Думаешь, я не вознагражу тебя за него? Я бы вознаградил тебя за каждый забитый гол, если бы ты мне позволил. Ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь мой… Пальцы Макса двигаются так быстро, так яростно, что он роняет наушники в проход. Он смотрит, и, готов поклясться, что это выглядит как замедленной съемке, когда Илья наклоняется и подбирает их. — Вне льда у тебя руки скользят, — упрекает Роз по-английски, цокнув языком. — Прямо как конфеты. — Что? — пискляво переспрашивает Макс. — Он говорит, что у тебя руки-крюки, — добавляет Шейн, сонно прислонившись к окну. — Ой. Точно. Да. Ха, — Максу не удается по-настоящему рассмеяться, но получается произнести хотя бы это. Он протягивает руку за своими AirPods, но Роз держит их крепко, проводя большим пальцем по футляру с Винни-Пухом. Он знает, что в двадцать один год иметь такую вещь определенно стыдновато, но папа купил ему этот чехол, и Макс брал его с собой на все игры в Корнелле. Иногда ему кажется, что он попал в «Ледяную четверку» только благодаря этому предмету. Макс смотрит на этот потертый маленький чехол с до смешного сильной тоской. Ему отчаянно хочется сунуть наушники в уши, выкрутить громкость и слушать последний плейлист, который сделал для него Джулиан, пока он не забудет то, что только что услышал. Но Илья почему-то продолжает сжимать чехол в руке. Макс уже начинает задумываться, будет ли это табу — силой выдрать его из руки своего капитана. — Ты сегодня хорошо сыграл, Смитти, — говорит Роз, перекатывая чехол в ладони. — Очень хорошо. — О… Э-э. Окей. Спасибо, — он изо всех сил старается не думать о том, как Роз награждает Шейна за забитый гол, и с треском проваливается. Ух, все было бы куда проще, если бы он был натуралом и не находил это до идиотизма горячим. Ему нужно, чтобы этот автобус ехал быстрее. Нужно вернуться в отель и подрочить в душе, думая о каком-нибудь случайном, абстрактном наборе кубиков пресса, который не принадлежит ни Илье Розанову, ни Шейну Холландеру и уж тем более, не дай бог, Джулиану. Или, может быть, ему нужно, чтобы этот автобус разбился. Может быть, ему нужно посмотреть Илье в глаза и сказать что-нибудь на гребаном русском? Сказать хоть что-нибудь. Что угодно, чтобы дать понять, что он знает. Но он не может. Просто не в состоянии. Он застывает, слишком остро осознавая, что услышал то, чего не должен был, и почувствовал от этого навязчивое частичное возбуждение. Роз, наконец, отдает AirPods, одаривает Макса своей фирменной кривоватой ухмылкой и отворачивается. — Этот парень напоминает мне тебя, — говорит Роз Шейну по-русски, ошарашивая Макса. Подождите-ка, Илья говорит о нем? Да не может быть. Не существует вселенной, в которой Макса можно сравнить с Шейном, мать его, Холландером. — Я имею в виду, в его возрасте. Он никогда не дает себе передышки. Не то, что ты сейчас, но, по-моему, ты становишься лучше. Всегда становишься лучше. — Илья, прости, у меня мозг сейчас в кашу, я улавливаю процентов десять, — говорит Шейн. — Я знаю, дорогой, — Илья целует Шейна в висок. — Это я для себя. Ну что ж. По крайней мере, возбуждение Макса проходит, уступая место сладкому ощущению вины. Проблема в том, что в команде нет других русских, кроме Ильи. Был один, но Соболя обменяли два сезона назад, что до сих пор приводит бабушку Макса в бурное негодование. Конечно, Розанов уверен, что никто не понимает, о чем он говорит со своим мужем на тренировках. И после игр. И когда они выбираются выпить. И в одном особенно запоминающемся и ужасном случае в душе. Честно говоря, Макс и сам иногда сомневается в собственном понимании. Иногда, слава богу, когда Роз говорит по-русски, это относительно безобидно, но все равно так же сбивает с толку. — Ты позвонил в компанию по уходу за газоном, моя индейка? — говорит однажды Роз после тренировки. Макс хмурится. Возможно, ему нужно подтянуть русский. Ему действительно стоит позвонить бабушке. Шейн лишь кивает и шепчет: — Индейка? А Роз похлопывает его по плечу. Макс начинает понимать, что это игра. Роз называет Шейна случайным словом по-русски, а тот переводит его. Все просто. Вот только не всегда. Иногда бывает, когда одним ноябрьским днем Шейн опускается в тренажерном зале на пол, чтобы отжаться, а Роз кричит на весь зал по-русски: — Ты всегда такой симпатичный, когда стоишь на коленях, мой пылесос. Шейн показывает ему средний палец, бормоча: — Сегодня утром пылесосом был ты. Макс благодарен, что может списать свой румянец на велотренажер. — Это не смешно! — На самом деле довольно-таки смешно, — Харрис сгибается пополам, почти задыхаясь от смеха. Трой протягивает руку и хлопает его по спине. — Я могу поговорить с ними за тебя, — говорит Трой. — Нет! — Макс поднимает руку, будто хочет физически остановить эту стену мускулов по имени Трой Барретт. — Не надо. Это ухудшит ситуацию. Я имею в виду, чем дольше они не знают, что я знаю, тем только хуже становится. Харрис перестает смеяться, наверное, потому что видит панику в глазах Макса. — Я слушаю. Дело не в том, что все обязательно становится хуже. Правильнее сказать, что все становится более личным. Конечно, чаще всего Роз просто в подробностях, откровенно мучительных, описывает то, что собирается делать с Шейном потом. Макс уже отлично научился уходить в себя и мечтать о щенках. Но когда наступает декабрь, Илья начинает говорить о том, как тяжело в это время года, когда все семьи приезжают в город. Как все эти разговоры о доме напоминают ему о том, что у него его больше нет. Как он скучает по своей матери и ненавидит, что не может скучать по отцу. Как иногда он думает о ее одинокой могиле и молится, чтобы она покоилась там и не задавалась вопросом, почему он ее никогда не навещает. О том, как в некоторые дни он просто смертельно устал. Устал от хоккея, устал от жизни, устал от мозга, который никак не хочет прийти в норму, сколько бы он ни умолял. Как он не может дождаться выхода на пенсию, чтобы завести детей. Как он надеется, что они не будут похожи на него и во всем будут похожи на Шейна. Он говорит это так быстро, что Шейн, кажется, не понимает и большей части сказанного. Макс жалеет, что тот не понимает. Он думает о множестве ответов, как на русском, так и на английском. «Я слышу тебя» и «я понимаю тебя», и «мне жаль», и «не думаю, что ты замечаешь, как Шейн смотрит на тебя, иначе ты бы точно знал, что у тебя есть дом». Максу хочется сказать, что иногда он возвращается в свою до смешного большую квартиру и едва не валится под тяжестью осознания: никакое количество голов, побед или денег не вернет ему отца. Что когда Макс услышал, что его имя называют одним из ранних претендентов на приз Калдера, его первая мысль была: «Какой в этом смысл, если он не может этого увидеть?». Подобно признаниям, которые он репетирует перед еженедельными телефонными разговорами с Джулианом, эти слова застревают у него в горле. Макс понимает, что ему нужно что-то сказать... что ему нужно было сказать еще два месяца назад. Вот почему он здесь, в офисе Харриса, хотя предпочел бы находиться буквально в любом другом месте, только бы не обсуждать это никогда. Он не делится всеми подробностями того, что говорил Роз. Это слишком личное, слишком много, чтобы знать, не говоря уже о том, чтобы делиться. Он бы забыл все это, если бы мог. Макс встает, снова начинает расхаживать по комнате и говорит: — Ну то есть, что мне делать? Я не могу рассказать им, что только сейчас узнал. Уже слишком поздно для этого. — Да все в порядке, — слишком уж оптимистично заявляет Трой. — Ничего такого страшного. — Ага, тебе легко говорить, ведь не ты же слышал, как Илья говорил Шейну, что скучает по его грязному маленькому ротику. Лицо Троя становится ярко-красным, но Харрис выглядит совершенно невозмутимым. — Он скучает по этому? Как? Он же его все время видит. — Серьезно? — Я просто хочу сказать, что они даже на выезде не расстаются. Это несправедливо, правда. Харрис бросает на Троя полный страсти взгляд. Отлично, теперь Макс думает о грязном маленьком ротике Троя. «Играй за самую гейскую команду НХЛ», говорили они. «Будет весело», говорили они. Макс откашливается. — Ладно! — Харрис откашливается тоже. — Ты должен рассказать им. Обещаю, все будет хорошо. Они посмеются. Ну, Шейн, конечно, нет. А вот Илья точно посмеется. — Хорошо. Я… я так и сделаю. После того, как мы выиграем завтра в Чикаго. Он может это сделать. Он должен это сделать. Харрис едет вместе с ними, так что он будет рядом, чтобы убедиться, что Макс справится. Кроме того, на игру приедет его мама. Если все полетит к чертям, он может просто уволиться, уехать домой и больше никогда не показываться в Канаде. Харрис потрясает кулаком в воздухе. — Вот это настрой, моя индейка! Они проигрывают. Проигрывают с разницей в два очка, и это отстой, и большинство ошибок, которые они совершили, можно было предотвратить. И он не может сейчас поговорить с Розом. Вероятно, когда они вместе выиграют свой первый Кубок Стэнли, он сможет поздравить их по-русски, и Роз будет слишком счастлив, чтобы обращать на это внимание. — Смит, — раздается громкий голос. Он поворачивается и видит парня в форме охранника, который подзывает его. О Боже. Они знают, что он случайно подслушивал за своим капитаном, и выгоняют его из команды. — К Вам гость. Ох, хорошо. Он с облегчением выдыхает. Просто невероятно, как сильно ему прямо сейчас нужны объятия мамы. — Гость? — поднимает брови Буд. — У тебя есть девчонка? — Это может быть мальчик, — говорит Уайатт. — Или «они». Это правильное слово? — Пожалуйста, замолчите, — говорит Шейн. — Я хочу познакомиться с любовницей Смита, — улыбается Роз и направляется к двери. На долю секунды Макс впадает в панику, что Джулиан увязался за ним и теперь он никогда не услышит конца этим насмешкам. — Илья Розанов! — бабушка Макса протягивает к нему руки. Его бабушка, которая смотрит все его игры дома и не видела его вживую уже много лет. Она здесь. Она здесь. И она обнимает Розанова. — Здравствуйте! — Роз принимает объятия спокойно. — Ого, — говорит Буд, — а она старше, чем я ожидал. Видимо, любит поразвлечься с теми, кто помладше. Макс не видит, кто это, но, судя по вскрику Буда, у кого-то хватает порядочности ударить его. — Мы так рады, что он очутился в вашей команде, — говорит его бабушка. — Я так понимаю, вы хорошо о нем заботитесь? Только она говорит это по‑русски. Конечно же, а как по-другому. Пиздец. Блять, блять, блять. Ладненько. Это было весело, вся эта жизнь на планете Земля. Вот бы только он не попал в ад. Было бы здорово снова увидеться с отцом. Лицо Роза расплывается в улыбке. — Да! Мы прекрасно о нем заботимся, — отвечает он по‑русски без запинки. Это уже кое-что. Может быть. — Он тоже о нас заботится. Он потрясающий игрок. Откуда вы? Они начинают быстро переговариваться по-русски, и на лбу Шейна появляется морщинка. — Твоя бабушка говорит по-русски? Это твоя бабушка, да? Трой бросает на него взгляд, полный сочувствия, но абсолютно бесполезный. — Эм. Да? — говорит Макс. — Это… Бабушка бросается вперед и чуть не сбивает его с ног. — Мой замечательный мальчик. Ты был само совершенство. Он моргает, глядя на нее. Подумывает, а не ответить ли ему по-английски, но он не может так поступить. Как бы неловко это ни было, она проделала весь этот путь ради него. Это что-то, да значит. На самом деле это значит все. Он делает самый глубокий вдох в своей жизни и, наконец, наконец, говорит по-русски: — Спасибо. Хотя мы проиграли. — Ну и что? Ты был самым очаровательным мальчиком на льду. И самым быстрым, — она сжимает его щеку. Он наклоняет голову, внезапно радуясь, что только Роз и, возможно, Холли могут понять ее. Хоть какое-то утешение. — Ты приедешь домой на праздники? — Да, на четыре дня. Мы будем печь вместе, — уверяет он ее. — Отлично, — она гладит его по щеке. — Твой отец так бы тобой гордился. — О, — Макс слышал это много раз за последние несколько лет. Сейчас это не должно так сильно его задевать, но все равно задевает. — Спасибо. Он проглатывает все до последней эмоции и не сводит с нее взгляда, пока мама не помогает ей дойти до машины, пока ее фигура полностью не скрывается из виду. И лишь потом, наконец, он натягивает на свое лицо лучшее выражение, с которым обычно выходит на лед, и поворачивается к товарищам по команде. — Эй, это что, блять, только что было? — спрашивает Буд. — Ты говоришь по-русски, — говорит Роз без обиняков. Он улыбается, но глаза широко раскрыты — выражение, которого Макс никогда раньше у него не видел. Возможно, шок. Макс понятия не имеет, что ответить, поэтому останавливается на довольно поэтичном: — Ага. — Черт, чувак, — говорит Уайатт. — Что еще ты от нас скрываешь? Кроме своей тайной девушки, или парня, или они-партнера. — Почему ты мне не сказал? — спрашивает Роз по-русски. Он пожимает плечами. — У меня плохое произношение, — отвечает он по-русски, опуская взгляд в пол. — Я понимаю лучше, чем говорю. — У тебя хорошее произношение! Отличное! Ты, как всегда, слишком строг к себе, — Роз хлопает его по спине. Окей. Может, это еще и не конец света. Быть может, это будет даже приятно. По крайней мере, это чувство свободного общения — точно. И, возможно… — Прости, ты… Ты сказал, что понимаешь по-русски? Он поворачивается к Шейну, чье лицо почему-то краснее, чем джерси «Кентавров». — Эм. Да. Простите, я не хотел… я не должен был… — Стой. То есть ты понимаешь, что Роз и Холли говорят друг другу? — Дикстра первым складывает пазл. Громко. На случай, если кто-то как-то пропустил это. Что ж, теперь он уже не может это отрицать. — …Да? — Мне так жаль, — говорит Шейн с таким видом, будто хочет умереть. Максу это чувство хорошо знакомо. Илья же, к сожалению, выглядит исключительно довольным. — Нет, это мне жаль. Я должен был сказать вам еще в октябре. — Почему не сказал? — Шейн крепко скрещивает руки на груди. — Шейн. Ну это же очевидно, — говорит Роз. — Он… как это по-английски? Извращенец. Он извращенец. — Нет! — взвизгивает Макс. — А, то есть вся та херня, что вы говорите друг другу по-русски — это чисто извращенская тема? — уточняет Уайатт. — Офигеееть, — шепчет Дикстра, словно это какое-то откровение. — Ну конечно, — невозмутимо отвечает Роз. — Мы помешаны на сексе. — Он вообще не должен был говорить все это на работе, — Шейн, кажется, снова переключается с злости на стыд. — Я ему это говорил. Много раз. — Ага, — говорит Макс. — Я, э-э, знаю. — Точно, — откашливается Шейн. — Ага. — Окей, и что они там говорят? — спрашивает Буд. — Ты обязан нам рассказать. — Мы тебе такую дедовщину устроим, если не расскажешь, новичок, — говорит Дикстра, бросая на него взгляд, который, вероятно, должен был быть угрожающим. — Извините, не могу, — отвечает Макс, потому что он не настолько дурак, чтобы идти против Ильи Розанова. А еще он точно уверен, что его щеки расплавятся от стыда, если он повторит это дерьмо при всей команде. — Вам придется выучить русский. — Мы вытянем это из тебя, — говорит Буд, заслужив одобрительный кивок Дикстры. — Не вытянете. Он и нам-то едва рассказал, — говорит Трой и тут же понимает, что сболтнул лишнего. — В смысле… он сказал мне и Харрису вчера. Что понимает русский. Все. — Ага, — доносится голос Харриса из коридора, где он залипал в телефон. — Спросите у Ильи про «грязный маленький ротик» Шейна. — О, боже мой, — стонет Шейн, уткнувшись в ладони, в то время как все остальные вопят и улюлюкают. — Я с тобой развожусь. Документы подам сегодня же. — Нет, — говорит Роз. — Ты бы слишком сильно скучал по мне. У меня тоже грязный ротик. — Ого. Это… не то, чего я ожидал, когда твоя мама пригласила меня составить ей компанию. Макс поворачивает голову и видит Джулиана, стоящего там с руками в карманах джинсовой куртки, как всегда потрясающе красивого. Отлично. Что дальше? Появится ли клоун, который напугал его на девятый день рождения? — Джулиан! Привет! — восклицает Макс, и его голос срывается. Прямо посередине, полностью. Будто ему снова пятнадцать. Макс делает шаг вперед, чтобы обнять его, но в последнюю секунду передумывает и отдергивает руки, чуть ли не падая. — Что ты, э-э, здесь делаешь? Джулиан морщит лоб. — Смотрел твою игру? — Точно. Ага. Совершенно верно. — Это больно, — говорит Роз по-русски. — Нет, не надо… — Ты хочешь трахнуть его, так трахни его, — Роз окидывает Джулиана мучительно долгим взглядом. — Или, возможно, пусть он трахнет тебя. — Пожалуйста, он… — Расслабься. Не усложняй все, Смитти. Брови Джулиана поднимаются так высоко, что практически взлетают до потолка. Макс уверен, что сегодняшний день будет сниться ему в кошмарах всю оставшуюся жизнь. — Тебя называют Смитти? — просто спрашивает Джулиан. Его русский безупречен, его произношение всегда лучше, чем у Макса. Он всегда был целеустремленным. Во второй раз за день глаза Ильи расширяются от удивления. — Ох, Илья, это Джулиан, — говорит Макс, но слишком поздно. — Мы выросли вместе. Он, э-э, все еще учится в колледже. Изучает русскую литературу. Джулиан, это Илья Розанов и… компания. — Компания? — шепчет Буд. — Что за хрень? — Не могу поверить, что этот парень встречается с гением, — говорит Уайатт. — Это ж моя фишка! — Погодите-ка, если у него есть парень, почему он всегда выглядит так, будто ему срочно нужно потрахаться? — спрашивает Дикстра. — Потому что ребенок живет в Америке, — говорит Буд. — Только секс по телефону. Трагедия наших дней. Да, Макс начинает вспоминать, почему он не представил Джулиана своим товарищам по команде на игре, на которую тот пришел в октябре. К счастью, Джулиан, кажется, в основном сосредоточен на Илье. А может, и не к счастью. — Хм, — говорит Джулиан. — Судя по постеру, который висит у моего соседа по комнате, я почему-то думал, что ты будешь ниже ростом. — Твой сосед по комнате — фанат хоккея? — удивляется Макс тому, что не слышал об этом раньше. Джулиан ухмыляется. — Нет. Роз заливисто смеется и хлопает Джулиана по спине, пожалуй, чересчур грубо. — Ты мне нравишься. Ладно, кто-нибудь еще говорит по-русски? Больше никаких секретов. — Чувствую, я кое-чему научился, слушая вас за стенкой в отеле, — говорит Уайатт. — Сто пудов, — соглашается Дикстра. — По крайней мере, «еще» и «жестче». — В этой команде одни извращенцы, — ухмыляется Роз. — Откуда ты знаешь, что мы говорим именно это? — Ребенок нам расскажет. — Нет, не расскажу! — Тогда твой парень расскажет. — Можем мы, пожалуйста, перестать это обсуждать? — Шейн выглядит так, будто вот-вот вырвет себе волосы. Или волосы мужа. Все, конечно, продолжают это обсуждать. Джулиан тем временем наклоняется ближе, обдавая щеку Макса горячим дыханием. — 415, — говорит он. — Что? — Я в том же отеле, что и ты, — Джулиан кладет руку Максу на локоть, а затем уходит так же быстро, как и появился. Макс с трудом сглатывает. Он ищет вентиляционную решетку, под которой можно было бы сделать несколько глубоких вдохов или что-то типа того, потому что, Боже, и тут же видит Роза, который смотрит на него с самодовольной ухмылочкой. Замечательно. — Оуу. Я был прав, — заявляет он по-русски, кладя руку Максу на плечо. — Ты прямо как Шейн. — Не уверен, что хочу знать, что это значит. — Ты любишь быть снизу, да? — Да, я определенно не хотел этого знать. — Ты же слышал все наши разговоры, — закатывает глаза Илья. — Я знаю, что ты уже в курсе. А, точно. — Как скажешь, — бормочет Макс, на этот раз по-английски. Парни идут внутрь за своими вещами и собираются сваливать теперь, когда шоу закончилось. А Роз остается в коридоре и, нахмурившись, наблюдает за Максом. — Что? — Ты не пойдешь к нему в номер? — спрашивает Илья. Макс не уверен, что именно на его лице это подтверждает, но Роз громко стонет. — Макс. Ты должен. Приказ капитана. Если ты не потрахаешься сегодня, я попрошу Вибе отправить тебя в АХЛ, и прощай. — Я… я не могу. — Хоккеисты теперь имеют право быть геями, — серьезно говорит Илья. — Я знаю, что ты тогда еще не родился, но Скотт Хантер изменил законы. Макс фыркает. — Дело не в этом. Просто… он живет в Америке. — И что? — разводит руками Илья. — Мне тебе что, еще и сказки на ночь рассказывать? Жил-был русский в Бостоне, влюбился в глупого канадца, и теперь они самая сексуальная пара в истории и вместе выигрывают Кубки Стэнли. — Вы были вместе, когда ты жил в Бостоне? — выпаливает Макс. Посудите сами, он гей, выросший на хоккее. Он немного увлечен их эпической историей любви. — Ты что, думаешь, я поехал в Оттаву ради прикола? — Именно так я приехал в Оттаву, — бормочет Макс. Потому что после окончания университета у него были другие предложения, получше, но ни одно из них не могло дать ему того, что дает Оттава. Всего этого. Команду, которая принимает и почему-то чертовски заинтересована в том, чтобы ему сегодня хорошенько перепало. — Да, потому что Оттава теперь на высоте. Не благодари, — говорит Роз. — Слушай… Макс… — он прищуривается. Макс узнает в этом лице выражение своей бабушки, когда та безуспешно пытается заговорить с соседями по-английски. — В чем дело? — мягко спрашивает он, на этот раз по-русски. Илья одобрительно улыбается. — Ты похож на меня, — говорит он. — Я думал, я похож на Шейна. — Нет. Я о другом. Ты понимаешь, насколько на самом деле коротка жизнь. Тебя заставили это понять. Макс вспоминает, как в прошлом месяце, в день рождения отца, Илья поддерживающе похлопал его по плечу. Он до сих пор не понимает, откуда Илья все знает — как ему вообще удается знать буквально все, — но он благодарен за это. — Ага. Я… понимаю. — Тогда не трать ее впустую. Если горячий, забавный парень, который может поговорить с твоей бабушкой, хочет быть с тобой — позволь ему. Развлекайся. Остальное уладится само собой. Я обещаю. — Окей, — кивает Макс. Блять. Роз прав. Что он делает? Почему он тратит понапрасну хотя бы один день своей драгоценной жизни, притворяясь, будто он не глупо, до идиотизма влюблен в Джулиана? — Хорошо, да. — Да! — радостно восклицает Илья и наконец поворачивается к раздевалке. Уже у двери он останавливается, оборачивается и добавляет: — Может, только не слишком уж веселись? Мы в триста пятнадцатом номере. Мне все равно, а вот Шейн становится ворчливым, когда не высыпается. Макс прыскает. Затем он достает телефон и пишет Джулиану сообщение, отправляя свой номер в отеле в качестве альтернативы. Джулиан отвечает цепочкой сердечек. Да, черт возьми! Он идет в раздевалку, чтобы забрать вещи и как можно скорее добраться до Джулиана, и тут ему что-то с силой шлепается в грудь. Он смотрит вниз: упаковка презервативов и несколько пакетиков смазки, снова поднимает взгляд и видит улыбающегося ему Илью. — Серьезно? — бормочет Макс, когда парни, которые еще не сели в автобус, снова начинают улюлюкать. — Давненько у тебя не было, да? — пожимает плечами Илья. — Чувак, — говорит Буд. — Это было в твоей сумке с экипировкой? В свете этого открытия все начинают орать еще громче, и Макс пользуется суматохой, чтобы засунуть презервативы и смазку в карман. Илья Розанов, его кумир детства, его капитан, и, возможно, даже друг, ловит его взгляд и подмигивает. Макс, наверное, будет краснеть до Нового года, но, черт возьми, он рад, что оказался в Оттаве.