Глаза резал свет.

Иногда Джаста не понимает, когда мир покатился под откос. Когда прошла трещина, делящяя мир на "до" и "после". Но точку перелома она знала с абсолютной, болезненной ясностью. Как бы он не хотела ее выкинуть из головы. *** Они сидели в зале Суда. Воздух здесь пропах деревом, камнем, и тысячами судеб за решёткой. Сводчатый потолок, украшенный геометрической мозаикой из эбенитового дерева, поглощал любой шёпот. Секба восседала на судейском помосте. Её костюм, чёрный камбзол из матовой ткани, сидел безупречно, подчёркивая узкую талию и прямую спину. Острые плечи пиджака были прошиты жёлтыми строчками, а на сгибах локтей и плеч виднелись маленькие, изящные шарниры из сатина. Её лицо, с гладкими тёмными волосами, собранными в тугой узел, взгляд, скользящий по бумагам, по подсудимому, по адвокату, не задерживаясь и не выражая ничего, кроме внимательного анализа. Она произносила формулировки приговора чётким, металлическим голосом. Идеальна. Именно в этот миг, когда она сделала паузу, чтобы отпить воды из стакана, мир раскололся. Сначала не было звука. Был только удар. Чудовищный, всепоглащающий толчок. Свет погас и вспыхнул вновь, ослепительно-белой вспышкой. А потом нахлынул звук. Не грохот, а рёв, рвущий барабанные перепонки, заполняющий собой всё пространство, все мысли. Адский звук, из самой блядской преисподни. Он следовал за ударной волной, которая, прокатившись по залу, опрокинула скамьи, выбила витражи и смахнула людей. Джаста, пригнувшияся инстинктивно, в поднявшемся облаке пыли и дыма искала глазами только одно. Судейское кресло, высокий помост… На их месте была груда искорёженного металла, обломков резного эбона и обрушившихся чернокаменных плит. И чёрной, чёрной ткани, в которой угадывались очертания… "Секба!" Его крик потерялся в общем хаосе стонов, воплей, тревожных сирен, уже вывших где-то снаружи. *** Больница встретила её белизной. Она приходила в себя с натужным, мучительным усилием. Сознание то подымалось на поверхность, то срывалось обратно в пропасть. Первым чувством была боль – не локальная, а тотальная, разлитая по всему телу, как расплавленный асфальт. Она пульсировала в такт медленному, далёкому стуку – то ли машин, то ли её собственного сердца. Свет резал глаза. Знаете, даже сквозь сомкнутые веки было невыносимо. Она пыталась отвернуться, но шея не слушалась, мягкие мышцы гудели и скрипели от любого движения. Мир состоял из этого болезненого пятна над головой и гула в ушах, в котором проступали обрывки чужих голосов, слов. Свет резал глаза. Зрение расплывалось, звуки доносились как из-под воды, запахи сводились к чему-то сладковато-гнилостному. Запаху собственных ран. Где заканчивалось её тело и начиналась эта масса страдания? Где была та Секба в чёрном камбзоле с жёлтыми шарнирами? Здесь лежало только разбитое существо, завёрнутое в бинты и гипс. Свет резал глаза. Чужое, но… знакомое присутствие. Упорное эго. Она заставила глазницы, липкие и тяжёлые, медленно разлепиться. Мир плыл, двоился, потом постепенно сводился в устойчивую картину. Свет резал глаза. На стуле, пододвинутым вплотную к койке, сидел она, Джаста. Она не спал, ведь тени под глазами были густыми, как синяки. Просто сидел, сгорбившись, уставившись на её руку, лежащую поверх одеяла в гипсе. Сторожила, ждала. Взгляды встретились. В её красных от недосыпа глазах, дрогнуло облегчение. Секба не могла говорить. Горло было повреженно, губы потрескались. Она только смотрела. *** Свет резал глаза. Секба знала этот потолок наизусть: три трещины у двери, побелевшая краска у окна. Она могла часами изучать его, потому что больше делать было нечего. Точнее, было: можно было прислушиваться к боли. Она не была сосредоточена в одной точке – в перебинтованной голове, в загипсованной руке, в рёбрах, сдавленных корсетом. Она была разлита повсюду. Иногда она приливала волнами, и тогда девушка стискивала зубы, пока в виски не начинали пульсировать. А иногда просто тихо гудела фоном, однообразный шум разрушения. Голоса говорили: "Пострадавшая при взрыве на перекрёстке ***. Контузия, переломы, множественные ушибы". Была только абсолютная тишина, в которую её вбросило, как в вату. А потом – этот белый потолок. Её выводили из оцепенения только ночи. Днём больница гудела, Ночью она затихала. И именно ночью к Секбе возвращалось чувство опасности. Здесь нельзя оставаться. Это был инстикт, глубже, чем голод, сильнее, чем страх. Что-то или кто-то мог найти её и здесь, под этим белым потолком. Она начала готовиться. Украдкой отгибала край бинта на голове, проверяя, не сочится ли рана. Разрабатывала пальцы здоровой руки, сжимая и разжимая кулак под одеялом. Запоминала расписание дежурств: когда санитарка заглядывает последний раз, когда смена медсестёр, в какой момент ночи наступает. Она припрятала под матрас яблоко из пайка и пару сухарей. И ждала. Свет резал глаза. Та ночь была особенной. Воздух за окном висел неподвижно и густой, луна тонула в облаках, оставляя мир в полумраке. Секба лежала, не двигаясь, считая секунды между скрипами паркета в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Свет резал глаза. Сначала села на койку, и мир поплыл перед глазами, закружилась голова. Переждала. Ступила босыми ногами на холодный линолеум. Рядом на стуле висела её собственная одежда. Поношенные черные брюки, просторное хаори разорванное в нескольких местах, но чистое. Надевала их вечность, останавливаясь, чтобы перевести дух. Каждое движение отзывалось болью в рёбрах. Рукав толстовки с трудом налез на гипс. Приоткрыв дверь палаты, она заглянула в коридор. Пусто. Секба выбралась и, прижимаясь к стене, поползла в противоположную сторону, к аварийному выходу, который присмотрела днём, когда её возили на процедуры. Дверь была тяжёлой, с зелёной табличкой "Выход". Раздался щелчок, но тревога не сработала. Дверь поддалась, впустив в лицо порок влажного ночного воздуха. Лестница вниз была чёрной бесконечной. Она спускалась, держась здоровой рукой за холодные перила, ступая аккуратно, чтобы не споткнуться. Наконец, последняя дверь – и она оказалась снаружи. Свет резал глаза. Девушка стояла, прислонившись к шершавой стене больницы, и дрожала: от холода, от боли, от адреналина. Город спал. Улица была пустынна, только одинокий фонарь мигал через дорогу. Она знала, куда идти. На восток. Она шла, не чувствуя усталости, движимая одной-единственной мыслью. Домой. Не к стенам, а к месту. К тому клочку земли у реки, где она была ребёнком, где трава была выше её головы, а запах хвои и влажной земли заменял понятие "безопасность". Она шла по окраинам, через пустыри и огороды, минуя спальные районы. Ноги вскоре покрылись ссадинами и грязью, гипс на руке почернел. Когда небо на востоке стало светлеть, окрашиваясь в цвет холодного пепла, она свернула с дороги и углубилась в чащу знакомого леса. *** Она нашла его по звуку. Сначала доносился далёкий, похожий на ветер в кронах звук. Потом он стал ярче, непрерывное журчание. Секба раздвинула колючие ветки молодой поросли и замерла. Поляна была меньше, чем в памяти. Но это было То Самое Место. Ствол огромной поваленной сосны, бывший когда то крепостью для сражений, всё ещё лежал там, у кромки воды, покрытый мхом и оранжевыми лишайниками. Воздух пахнул точно так же – речной сыростью, хвоей и прелыми листьями. Секба подошла к воде и опустилась на колени. Боль, преследовавшая её всю дорогу, вдруг отступила. Она окунула здоровую руку в воду. Влага была ледяной, живой. Девушка умылась, смывая с лица больничную пыль и пот побега. Вода стекала по её щекам, смешиваясь со слезами, которых она не чувствовала и не помнила, как начала плакать. Она доползла до старого ствола и прислонилась к нему спиной. Здесь её наконец накрыла волна истощения. Веки отяжелели. Но это была не больничная боль, а глубокая, животная усталость после долгого пути. Она смотрела, как первый луч солнца пробивается сквозь ветви и падает на противоположный берег, зажигая золотом капли росы на паутине. *** Новость о побеге Секбы из больницы ударила по ней, как второй взрыв. Судья, жертва теракта, и вот она, исчезла. Неизвестно куда, неизвестно зачем. Дровосеки бушевали. Их тактика была простой: идти напролом, смотреть под ноги, не думать. В палату, где лежала девушка, никого не подпускали. Её опечатали "для следствия". Но единственным, кого отстранили по-настоящему, была Джаста. Когда она, бледная, с трясущимися руками, явилась к Альцестуохраны и потребовала включить её в поиски, на неё посмотрели с жалостливым непониманием. – Негоже, девушка, – сказал отец, избегая её горящего взгляда. – После такой потери… Да и женщине одной по лесам шастать – не дело. Мы всё сделаем. Сиди дома. "Потеря". "Сиди дома". Слова жгли, как кислотой. Они хотели запереть её в клетке, превратить в пассивную жертву. Но Джаста не чувствовала себя жертвой. Девушка знала, куда он ушёл. Не "они". Не "дровосеки" с их картами. Она. Они никогда не были вместе. Не ходили за руки под луной, не признавались друг другу при свете дня. Молчаливое понимание. Она любила её холодную ясность негнущуюся спину, тот редкий свет, который появлялся в её глазах, когда он смотрел на карту старого леса, висевшую в кабинете. Она любила Секбу и ни разу не сказала. А теперь любовь была сломана, потеряна, и его искали все, кроме тех, кто мог по-настоящему найти. Джаста не спорила. Она кивнула, опустила глаза и вернулась в отцовский дом. Действовала быстро, без суеты. Из шкафа достала старый, прочный рюкзак отца. Сложила туда бутылку воды, шоколад, банку тушёнки, аптечку (йод, бинты, обезболивающее), сухой спирт, складной нож. Надела прочные штаны, походные ботинки, потёртую куртку. Она не писала записки. Мир, который хотел, чтобы она "сидела дома", просто перестал для неё существовать. *** Она нашла поляну по памяти, по гулу реки, который становился громче, чем стук крови в висках. Раздвинула последнюю завесу из ивняка и замерла. Он сидел у поваленной сосны. Не так, как сидел когда-то на судейском помосте – прямо и гордо, сидела Секба, сгорбившись, обхватив колени одной рукой (вторая, в грязном гипсе, беспомощно лежала на мху). На нёй была грязная, разорванная больничная одежда, девушка казалась меньше, хррупче. Совсем не тем человеком. — Секба, — выдохнула Джаста, сделав шаг вперёд. Она медленно повернул голову. В его глазах не было ни узнавания, ни удивления, ни даже вопрошания. Только плоская, бездонная усталость и что-то вроде смутного любопытства к появившемуся шуму. – Секба, это я. Джаста, – она подошла ближе, опустилась на корточки перед ним, стараясь поймать взгляд. Её голос дрожал. Девушка моргнула. Губы шевельнулись, но звука не последовало. Потом он тихо, хрипло произнёс: – Уходи. Эти слова ударили её сильнее, чем вид его израненного тела. Не «ты здесь», не «как ты нашла». А «уходи». Мир поплыл у неё перед глазами. – Что?, — прошептала она, чувствуя, как комок подступает к горлу. – Я… я пришла за тобой. Секба снова отвернулся к реке, как будто этот ответ ничего для неё не значил. – За мной, – повторил он без интонации. – Зачем? Здесь… тихо. Джаста глубоко вдохнула. Вся её подготовка, все слова, что она прокручивала в голове по дороге, рассыпались в прах. Осталась только голая, неловкая правда. – Потому что я не хочу, чтобы ты был один. Потому что… мы можем начать всё сначала. Отсюда. С этого места. Судья долго молчала. Потом, не глядя на неё, тихо сказала: – Мне больно. Это была не жалоба на раны. Это было констатация своегосостояния. – Всё… внутри болит. Не там, где кости. Глубже. Я… чувствую, что за этой болью что-то есть. Много чего. Шум. Свет. Голоса. – Он сжал здоровую руку в кулак, костяшки побелели. – Я не хочу к этому прикасаться. Джаста протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но замерла в сантиметре. – Я помогу. Мы разберёмся. Вместе. Девушка наконец посмотрел на неё. И во взгляде, впервые, мелькнуло что-то живое. Не узнавание, а пронзительная, детская ясность. – Нет, – сказал она твёрдо. – Я не хочу вспоминать. Я не хочу… того, что было до. Поднялась. Движение было медленным, болезненным. Она отряхнул ладонь о штаны и, не глядя больше на Джасту, повернулся и пошла вдоль берега реки, вглубь леса, туда, где деревья стояли чаще, а свет пробивался сквозь кроны. — Секба! — крикнула она ей вслед, и в её голосе прозвучала мольба. Не обернулась. Фигура, сгорбленная и неуверенная, растворилась в зелёных сумерках леса. Глаза резал свет. Джаста осталась стоять на коленях у старой сосны, слушая, как журчит река, и понимая, что нашла любовь не для того, чтобы вернуть. А для того, чтобы потерять окончательно