Walking in Traffic

Это был худший кошмар любого родителя: их ребенок нашел свою родственную душу в нежном возрасте трех с половиной лет. Детская площадка — это священная, пограничная зона для детей. На площадках случаются ужасные и чудесные вещи. В песке были потеряны и найдены миллионы сокровищ; множество костей было сломано после крика «прыгай с качелей!!!»; некоторые находят лучших друзей у горки, а некоторых похищают, и больше их никто не видит. Но площадка есть площадка. Твоя мать была хорошей матерью, и она не собиралась позволять местной площадке стать для тебя небезопасным местом. — Иди полазай, детка, — она поцеловала тебя в щеки. Будучи послушным и привязанным к родителям ребенком, ты повиновалась лишь с легким колебанием. Детей было немного, так что при желании можно было заниматься своими делами, но и найти кого-нибудь для игры тоже было несложно. Сначала ты осмотрела территорию. Качели были заняты. Под главной горкой ты поковырялась в песке, прежде чем решиться залезть на лестницу, но от высоты закружилась голова, и ты, нахмурившись, спустилась обратно. Но даже на земле головокружение не проходило. Затем кто-то дернул тебя за волосы. Сильно. — О-ой! — запротестовала ты, резко оборачиваясь. Головокружение достигло пика, а затем сменилось тупым теплом в животе, когда ты уставилась на мальчика, смотрящего на тебя в ответ. Ты сразу узнала его имя — Мингю, это был Мингю — и он улыбнулся, прежде чем протянуть руку и сжать твое лицо. Его ладони были в песке, и ты зафыркала, автоматически отталкивая его. — Прекрати! — заныла ты. — Уходи, Мингю! — Нет, — промурлыкал он в ответ. Это продолжалось несколько минут, пока ты просто не смогла больше этого терпеть. Жгучие, злые слезы навернулись на глаза, и прежде чем он успел тебя остановить, ты во всю мощь легких закричала: — МАМА! — и зашлась в рыданиях. Жизнь на площадке замерла. Младенцы помладше начали плакать, услышав крик, а твоя мать подбежала так, будто за ней гналась сама смерть. Когда она нашла тебя — краснолицую и обиженную, с мокрыми от слез щеками — она засыпала тебя вопросами и заверениями, пытаясь одновременно гладить по голове и проверять на наличие травм. — Что случилось? Я не смогу помочь, если ты не скажешь, что случилось, — наконец взмолилась она с болезненным беспокойством. Шмыгая носом и икая, ты зло покачала головой и указала в сторону дома через дорогу. — Мингю, — пролепетала ты. — Это Мингю. Я его ненавижу. У меня животик болит. Он прячется. Прошло около двадцати минут, прежде чем хоть что-то начало проясняться. Твоя мать, при всей своей терпеливости, не знала никакого «Мингю» и не слышала о твоих воображаемых друзьях. Но ты не переставала плакать, поэтому ей в конце концов пришлось взять тебя за руку и перейти дорогу к обычному дому, где она с недоумением посмотрела на тебя и позвонила в дверь. Открыла другая женщина, выглядящая дружелюбной, но растерянной. — Слушаю? — Эм, — начала твоя мать, поглядывая на тебя, — моя… дочь… говорит, что здесь есть Мингю? И он там был. Матери недолго побеседовали. Они не знали друг друга, и это был твой первый поход на площадку после переезда. Но самым пугающим было то, что ты упорно настаивала: Мингю прячется под кроватью. Встревоженная, его мать пошла проверить. Он действительно был там. Его вытащили, и он отказывался смотреть тебе в глаза. — Мингю, — медленно произнесла его мать, — почему эта девочка здесь и говорит, что ты был с ней груб? — Я не знаю, — мгновенно соврал он. — Я её не знаю. Не знаю. — Он врет! Все три головы повернулись на твой яростный голос. Сверля мальчика взглядом, ты разрыдалась: — Он врет! Он врет! И Мингю в любой другой ситуации, возможно, смог бы сохранить самообладание. Но он почувствовал всплеск гнева, негодования, разочарования и выпалил в ответ: — Заткнись, Yn! В доме воцарилась тишина. Мгновение спустя засвистел чайник, и миссис Ким с каменным лицом подошла к нему и молча разлила воду. — Мамочка, — тихо заныла ты, — у меня животик болит. Твоя мать, широко раскрытыми глазами, смотрела на тебя, а затем на мальчика, который был всего на несколько месяцев старше и тоже пытался незаметно скрестить руки на груди, будто его что-то беспокоило. Она задала вопрос, который, как ей казалось, ей никогда не придется задавать. — Детка, — сказала она очень мягко, но голос её был напряжен, — Мингю. Мне нужно, чтобы вы были честными. Когда вы узнали имена друг друга? Моргая от слез и глядя на свою прекрасную, добрую маму, ты ответила правду: — Когда он дернул меня за волосы, а я обернулась. Слегка побледнев, она посмотрела на Мингю. Он выглядел совсем не счастливым, оттягивая край футболки, и произнес: — Когда она пришла на площадку. А потом у меня живот заболел. — У меня тоже! Мамочка, это его вина? — Это твоя вина! — Нет, не моя! Разговор прервал звук падения твоей матери в обморок. — Плюс во всем этом был хотя бы в том, что обстоятельства оказались почти идеальными, на какие только может надеяться родитель. Вы ненавидели друг друга. Ходили страшилки о том, как очень молодые родственные души встречаются и становятся слишком навязчивыми слишком рано. Отсутствие ментальной и эмоциональной готовности может иметь пагубные последствия в долгосрочной перспективе, и общепринято считать, что соулмейты находят друг друга в среднем в возрасте двадцати лет. Вы с Ким Мингю, однако, были статистической аномалией, которую не стоило брать в расчет. Ваши семьи, по крайней мере, ладили. И вы жили достаточно близко, чтобы не страдать от приступов «душевной болезни» (тоски от разлуки), но при этом между вами было достаточно кварталов, чтобы вы не находились постоянно рядом и не вцеплялись друг другу в глотки. Ни один родитель не хочет вести разговоры о соулмейтах так рано, но… что поделать. Тебе пять лет, и ты готовишься к первому дню в детском саду. Ты в другой группе, не с Мингю, но тем не менее мать внушает тебе: — Милая, я знаю, что вы с Мингю испытываете друг к другу сильные чувства, но очень важно, чтобы ты никому не говорила. Вообще никому. Даже учителю. Просто игнорируй его, если он будет тебе надоедать, хорошо? Она целует тебя на прощание у входа. К полудню её и миссис Ким вызывают к заведующей. У тебя выбиты передние зубы, а у Мингю разбит нос. — Конец пятого класса опасен. Выпускной проходит без сучка и задоринки. Вы идете в ресторан, открываете подарки, позже едите мороженое. Два дня спустя ты заболеваешь. — Мам, — хрипишь ты, свернувшись калачиком в постели. — Я так хочу спать. Мне так плохо. Такое чувство, будто в желудке пустота. У тебя температура. Встревоженная, твоя мать звонит лучшей подруге и вероятной будущей родственнице, спрашивая, здоров ли Мингю. — Ну, — отвечает миссис Ким, — Мингю только что уехал в летний лагерь на три недели. Я понятия не имею. — О, — говорит твоя мать. — Ну. Вот и всё. Еще три дня ты лежишь в постели с чем-то похожим на грипп. Ты просишь отвезти тебя к врачу, но родители отказываются, говоря, что это пройдет. На шестой день, умирая от жажды апельсинового сока, ты выползаешь из-под одеяла в семь утра только для того, чтобы подслушать их разговор за кофе: — Они почти не разговаривают! Вот чего я не понимаю, я думала, что только близкие соулмейты склонны к таким вещам… — Я не знаю. Они всегда были странными. Честно говоря, я не удивлен, что она в конце концов затосковала. Просто дай этому пройти, она будет в порядке. — Но что будет, если Мингю уедет еще дальше? Или на дольше? О боже, а если ей понадобится госпитализация? — Дорогая. Пожалуйста. Сейчас семь утра. Она в порядке. Сядь и пей свой кофе. Слова медленно проворачиваются в твоей голове, пока отвращение не закипает в пустом желудке. Вывалившись в столовую, ты рявкаешь: — Вы хотите сказать, что я болею из-за МИНГЮ? Мама покупает тебе новый телефон, чтобы загладить вину. — Средняя школа, пожалуй, худшее время. Половое созревание? Есть. Гормоны? Есть. Давление сверстников? Есть. Мелкие подростковые проблемы? Есть. Двое вредных подростков, проходящих через пубертат, которые к тому же соулмейты, притворяющиеся, что это не так из-за смеси страха, смущения и ненависти? Есть, есть, есть! Бинго! Поздравляем! В средней школе появляются первые влюбленности и дерьмовые друзья. После всей школьной карьеры, когда ты была лучше, красивее и умнее Мингю, начались высыпания на коже — у тебя начались, а у него нет, и о, как всё изменилось. — Ты, — гордо заявляет Мингю, — чертова задротка. Ты в отместку с грохотом захлопываешь шкафчик. Ты не заплачешь. Ты не собиралась плакать. — Кстати, ты навсегда останешься одна. — О! Чья бы корова мычала, ты, придирчивый сукин… — У тебя вчера начались месячные. Несколько девочек, стоявших неподалеку, ахнули. Затем, видя ужас в твоих глазах и краску, заливающую лицо, разразились визгом и смехом, выкрикивая твое имя и объявляя всему миру, что ты «на тряпках». Толкнув его изо всех сил и молясь, чтобы никто не заметил, как у тебя заслезились глаза, ты прорычала: — Иди под машину бросься! Затем ты бросилась в туалет для инвалидов, где могла побыть одна. Может, стоит прогулять физкультуру сегодня. — …Но если средняя школа была худшим временем, то старшая школа стала кошмаром. В средней школе были гормоны и открытие всяких забавных вещей, но только в девятом классе ты смогла применить эту информацию по назначению. Ты в конце концов сообразила: когда ты пытаешься уснуть, но в итоге оказываешься вся в поту, с бешено колотящимся сердцем и странной тянущей болью внизу живота, это не имеет никакого отношения к циклу, а имеет прямое отношение к уединению Мингю в его комнате. Вы не могли избегать друг друга вечно. Мингю не знал, что ты знаешь, но тебе приходилось помалкивать на уроках, морщиться, глядя ему в затылок на математике, и сидеть в противоположном конце кабинета на литературе. Часть тебя хотела объявить об этом всему миру, как он в шестом классе: «Эй, народ, Мингю вчера дрочил в 21:30!», но ты была выше этого. Ты будешь лучше него. Девятый класс проходит слишком тихо. Наверное, потому что прыщи начались у него, а твоя кожа очистилась. — В десятом классе всё резко заходит в тупик. Достаточно одного группового проекта, чтобы всё испортить. Вам наконец-то приходится обменяться номерами телефонов, но, милостью сатаны, третий участник вашей группы смог работать с каждым из вас по отдельности, так что вам с Мингю не приходится пересекаться. А потом он заболевает. И тебя тоже тошнит, но это потому, что Мингю сидит в твоей комнате с таким видом, будто ему в задницу засунули металлическую биту, и тебе самой хочется взять биту… — О, слава богу, мы закончили. Мингю захлопывает учебник и встает без лишних слов, разминая шею. Ты не говоришь ему ни слова, пока он собирается и уходит, но ты также не видишь, как он на долю секунды задерживается в дверях, глядя на изгиб твоей шеи, когда ты убираешь волосы. А потом он уходит. Позже той же ночью, приняв душ и чувствуя облегчение от завершенного дела, ты внезапно чувствуешь это — тянущую боль, тепло, и ты в ярости. Знаешь что? Пора. Слащаво улыбаясь, ты берешь свой телефон в наклейках с покемонами и обвешанный брелоками и нажимаешь на контакт под именем «ПРИДУРОК». Гудок — раз, два, три… …и тишина. Он сбросил вызов. Ты широко улыбаешься, ждешь минуту и набираешь снова. Гудо-ок. Гудо-ок. Гудо-ок… — Какого хрена тебе надо? — Привет, Мингю. Можешь скинуть мне черновик до уроков? Я хочу, чтобы у меня был свой экземпляр на всякий случай, знаешь, какая миссис Чан бывает придирчивая, не хочу, чтобы она взбесилась из-за твоих косяков. Её мерзкие, старушечьи панталоны… — Что с тобой не так? Господи, это отвратительно… — Ты же был там в тот раз, когда она наклонилась и юбка задралась, да? — Перестань. — Перестану, если ты пойдешь и убьешься об стену. Трубка вешается. Ты спишь как младенец. — Если Мингю и догадался, он об этом не упоминает. У тебя входит в тонкую, жестокую привычку писать или звонить ему, или находить какой-нибудь другой чертов способ прервать его, когда он собирается разрядиться. Иногда методы были сложными — пару раз ты заказывала ему пиццу или будила собак его соседей, когда проезжала мимо на велосипеде, — а иногда это была просто твоя изобретательность: как бы невзначай позвонить его маме и спросить, не разбудит ли она его, а то он трубку не берет! В такие моменты ты даже чувствовала отголосок страха с его стороны, когда ручка его двери дергалась. Подсознательно или нет, он в итоге переносит это на время похода в душ, так что тут тебе не везет. Но плевать. Следующий год — выпускной, и за это время у тебя было пару симпатичных парней, а Мингю перецеловался с бог знает каким количеством людей в коридоре, и может быть — просто может быть — ты выберешься из этого невредимой. Вы так чертовски долго отрицали то, кем являетесь друг для друга, что это уже кажется правдой. Ты слышала истории о соулмейтах, которые намеренно разрывали связь по тем или иным причинам, и да, окей, это пугает, и ты боишься того, что все скажут, когда узнают. Но ты можешь влюбиться нормально. Ты всё еще можешь быть счастлива. И ты сделаешь это без Ким Мингю. Лето длинное и прекрасное, и ты не видишь его ни единой минуты. Когда он уезжает с друзьями в другой конец страны, ты почти не чувствуешь тоски, и это твой первый проблеск надежды за долгое-долгое время. Поэтому, когда начинается первый день выпускного класса, ты оказываешься совершенно не готова. — — Кто это? — Это Мингю? Что, черт возьми, случилось? — О боже мой. Вау. Что? Серьёзно? Ким Мингю? — Ну всё. Забудьте о любых надеждах на девчонок в этом году. Он заводит гарем. Шепотки не доходили до тебя до первого урока, пока половина девочек в твоем классе не замерла с открытыми ртами, перешептываясь о ком-то, кто сидел у окна. Но по странному покалыванию в животе ты знала… это… он… Повернув голову к высокому парню с очень стильной стрижкой, ты увидела, как он внезапно обернулся и посмотрел тебе прямо в глаза. И мир накренился. Будто что-то странное открылось в твоем сердце и перевернуло его, как ключ в музыкальной шкатулке, закручивающийся до предела, прежде чем отпуститься и начать медленно отсчитывать такты, играя мелодию, которая отчаянно стремилась к завершению. Интенсивность его взгляда подчеркивалась линией бровей, но дело было в гораздо большем — в том, как его челюсть стала точеной, как мрамор, в его плечах, которые стали шире… это не был Мингю, это не мог быть твой Мингю… Прозвенел звонок, и ты вздрогнула, напуганная звуком, поспешно нашла свою парту и тут же села. Ты не смотрела в угол у окна. — Как поется в одной из твоих любимых песен, «станет только хуже». Остаток дня проходит как в лихорадочном сне. Желудок сводит узлом, сердце колотится не переставая, и тебе везет, что это первый день, потому что ничего важного не происходит, а ты всё равно слишком ошеломлена, чтобы что-то соображать. Ты улыбаешься и киваешь на автопилоте, делаешь вид, что записываешь, почти не ешь за обедом, а потом едешь домой, врубив музыку на полную, чтобы попытаться выйти из этого оцепенения. Всё, чего ты хочешь, — это прийти домой, забыть об этом и хорошо выспаться, чтобы завтра стало лучше. Ты ужинаешь (почти). Говоришь родителям, что в школе всё нормально. Принимаешь душ, пару часов листаешь ленту в телефоне, а потом сворачиваешься калачиком под одеялом и закрываешь глаза. Пять минут спустя твои внутренности туго сжимаются, и ты вдыхаешь с тихим стоном, распахивая глаза. Это как фейерверк между бедер. Не шевельнув ни единым мускулом, ты чувствуешь, как там становится горячо и влажно, и уже через пару минут белье промокает насквозь. Все остальные ночи, когда он делал это, меркнут по сравнению с этой. Твой взгляд автоматически прилипает к телефону, невинно лежащему на прикроватной тумбочке на зарядке. Ты можешь взять его и позвонить его маме. Это не обязательно должно продолжаться. Плотно зажмурившись, ты не думаешь, ты вообще не думаешь. В твоей комнате почти полная темнота, слишком жарко, душно, и одежда липнет к слишком чувствительной коже. Ты почти не дышишь, когда твои руки медленно ползут вверх под футболку. Ты задерживаешь дыхание, когда ладони накрывают грудь, а затем сжимают её. Ты вздыхаешь в темноте, мерно массируя себя. Напряжение нарастает медленно и мучительно, и кажется, проходит вечность, прежде чем ты позволяешь себе сжать соски и сдержать хныканье. Где-то в нескольких кварталах отсюда твой соулмейт делает почти то же самое. Ты остро чувствуешь такую же медленную пульсацию с его стороны, и благословение и проклятие в том, что она перетекает в твое собственное удовольствие. Часть тебя хочет испугаться — испугаться того, что это настолько хорошо, что ничто и никогда больше не сравнится — но потом твои пальцы сползают к животу, и ты отвлекаешься, потому что, возможно, Мингю делает то же самое. Может быть, он тоже медленно ведет руками вниз по телу. Может быть, он так возбужден, что это причиняет боль, и, может быть, у него перехватывает дыхание, когда он касается себя именно так, как ты сейчас нажимаешь и потираешь свой набухший клитор. Ты надеешься на это. И думаешь, что это правда, потому что на каждый твой вдох приходится новый разряд электричества, проходящий прямо сквозь тебя. Ты могла ласкать себя часы или минуты — ты никогда не узнаешь. Всё, о чем ты можешь думать, — это твои пальцы, мокрые от возбуждения и отчаяния, которое заполняет тебя изнутри, и кажется, будто ты уже полна им и его удовольствием. Каждое прикосновение, каждая искра в нервах удваивается, и ты инстинктивно следуешь невидимому ритму, который нельзя увидеть или потрогать, но он в каждой твоей клетке, манит тебя к блаженному финалу… И это похоже на взрыв. Легкие сковывает, тебя выгибает, и ты не знаешь, открыты твои глаза или закрыты, но ты всё равно не способна ни на одну связную мысль. Всё вокруг — лишь ослепительные, всепоглощающие оттенки наслаждения, которые резонируют в тебе слишком глубоко, чтобы быть реальными, накатывая волна за волной, которым нет конца. А потом они постепенно исчезают, и ты внезапно снова оказываешься в своей комнате, на своей кровати, обливаясь потом и хватая ртом воздух, будто провела под водой десять минут. Ты не смотришь на часы. Ты просто засыпаешь, и тебе снятся самые странные, приятные сны о нежных руках, играющих с твоими волосами. — На следующий день ты упорно не смотришь в угол, где он сидит, и даже не признаешь его существования. Это очень трудно сделать, когда кажется, что другое сердце бьется в унисон с твоим, и когда вспышки смеха, раздражения и усталости, которые тебе не принадлежат, прорываются сквозь твою защиту. Единственное исключение — это ощутимая, тошнотворная паника от мысли: а не узнал ли он? В конце концов, это дорога с двусторонним движением. Если он твой, то и ты его. Но ты не почувствовала тоски, когда он уезжал в последний раз — этот единственный факт давал тебе опору. Потому что это значило, что ваша связь ослабла и увядает. Это значило, что вам в какой-то степени удалось вычеркнуть друг друга. От этой мысли становится тошно, но всё нормально, всё нормально, всё будет хорошо, ты в этом уверена, и нет нужды беспокоиться. Совсем нет нужды. Мингю тоже не смотрит на тебя и не беспокоит. Несмотря на всё это, через несколько дней, когда ты пытаешься делать уроки, тугое, скручивающее наслаждение накатывает снова, такое же яростное, как и в прошлый раз. Ты лихорадочно пытаешься возвести хоть какую-то ментальную защиту и отогнать его, но это совершенно бесполезно — ты хочешь этого, всем сердцем хочешь еще. Дрожа, ты спотыкаешься, доходя до двери, чтобы запереть её, а затем заползаешь на кровать лицом вниз, зажав пальцы между ног и хныча в подушку. В этот раз он действует быстрее, торопливо и неуклюже, будто просто хочет поскорее закончить, и твои бедные колени начинают дрожать уже через несколько минут, а твой вскрик заглушается постельным бельем, когда непроизвольный оргазм накрывает тебя с головой. Следующий день — пятница, и он по-прежнему не поворачивает головы и даже не встречается с тобой взглядом. Ты всё еще чувствуешь его эмоции, соприкасающиеся с твоими, но стараешься еще сильнее подавить это, держать его как можно дальше. …До следующей ночи. Потому что ты просто не можешь сопротивляться. Какая-то мощная жажда поселилась внутри тебя, и она была ненасытной. Не было смысла пытаться её унять, и пока Мингю не знал, ты могла тихо предаваться искушению, ночь за ночью, будучи тайной рабыней его желаний. Конечно, тебе было стыдно, и иногда хотелось содрать с себя кожу, обменять свое тело на чье-то другое, чтобы быть соулмейтами как нормальные, черт возьми, люди, но… Но ты не могла. Это карты, которые тебе сдали. Биология, судьба, космос, парень наверху — кто бы ни решил это за тебя, ты ничего не могла с этим поделать. Прошло три месяца, приближаются зимние каникулы. Сегодня твоя очередь готовить ужин. Обычный, ничем не примечательный день, пока ты не нажимаешь кнопку на тостере — и внезапно твой низ живота стягивает, и всё тело откликается на мальчика, живущего в нескольких кварталах от тебя. — Милая? Ты в порядке? — окликнула тебя мать из столовой. Ты и не заметила, что согнулась пополам над столешницей с широко раскрытыми глазами, вцепившись в край так, будто увидела призрака. Лихорадочно соображая, ты кашлянула и прижала руку к колотящемуся сердцу, крикнув в ответ: — Я… я в порядке, просто не в то горло попало. Она ничего не заподозрила. Внутри твои мысли неслись со скоростью мили в минуту, безмолвно умоляя кого угодно о передышке. Ты быстро поняла: ты не знаешь, что будет, если не подыграть, как всегда. С пересохшим ртом и в ужасе прикусив губу, ты осознала, что можешь кончить прямо стоя посреди кухни, не сделав ни черта. — О нет, — прошептала ты под нос. — О черт. О нет-нет-нет… Сглотнув, ты оглядела стены и комнату в поисках хоть какой-то идеи, выхода, плана — у тебя еда на плите, ты не можешь просто рвануть в свою комнату и подрочить (господи, как унизительно об этом думать). Тянулась самая долгая минута в твоей жизни, а плавящий жар в животе всё рос и рос, пока ты проклинала Ким Мингю на чем свет стоит. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — молилась ты. — Пожалуйста, Боже. Пожалуйста. Да черт возьми, Мингю, иди и убейся об стену!.. Ты вскрикнула, когда тостер внезапно выстрелил, и дико дрожащими руками чуть не обожглась, доставая гренки. К тому времени, как ты положила их на тарелку, ты заметила, что возбуждение быстро сменилось… раздражающим покалыванием. Твое сердце подпрыгнуло. Он остановился. К нему кто-то зашел, да? Или, может, ему позвонили. Так или иначе, ты чуть не расплакалась от облегчения, и ужин удался на славу. Еще несколько дней. Всего одна короткая неделя, и ты будешь свободна. На каникулах семья Мингю уезжает в ежегодную поездку к родственникам, и тогда ты станешь неприкосновенной. — На следующий день он смотрит на тебя. Ты не видишь этого, ты это чувствуешь — жгучее ощущение того, как его глаза ползут по твоему телу, будто это его руки касаются тебя физически. У тебя пробежали мурашки — и не все они были неприятными. И если из-за этого ты завалишь промежуточный экзамен по современной литературе, ты кастрируешь его рождественским утром. Счастливых праздников, придурок! Он наблюдает за тобой и на следующий день. В тебе шевелится тревога. Но ты не смотришь. Не можешь. По-настоящему ты начинаешь беспокоиться в четверг, когда кожа зудит, а сердце перегрето и трепещет. Напряжение пульсирует в тебе, как тикающая бомба. Тебе требуется гораздо больше времени, чем следовало бы, чтобы всё понять. И только когда ты собираешься принять душ и видишь состояние своих промокших трусиков, до тебя доходит — и ты с легким ужасом осознаешь чужую потребность в разрядке, вполне физической. О нет. О нет, нет, нет. Прошло пять дней с тех пор, как Мингю последний раз мастурбировал, понимаешь ты с оцепенением. Он никогда не делал таких долгих перерывов. После трех месяцев пребывания у него на крючке твое тело полностью настроилось на него и теперь изголодалось по регулярным сеансам тайной, негласной близости. Капля пота скатилась по твоей шее. Майка душит, свежее белье неуютно липнет к коже, когда ты сбрасываешь одеяло. На улице, должно быть, минус двадцать, но тебе кажется, что ты в печке. «Может, мне стоит просто…» Ты прикусываешь губу, тревожно терзая её. Сердце прыгает от перспективы облегчения, но ты в ужасе от мысли, что он узнает. Дыша носом с осторожным контролем, ты думаешь о соснах и свежевыпавшем снеге, колокольчиках и тихой музыке, нежных руках, играющих с твоими волосами и заплетающих их… И ничего не помогает. Больше часа ты лежишь так, отчаянно пытаясь усмирить монстра, поселившегося в твоем теле, но время тянется, а желание не ослабевает. Ни капли. Запертая в мареве сонливости и светлой похоти, ты вздыхаешь и зажмуриваешься. Притворяясь, что этого не происходит. С руками на чувствительной коже, щипая и разминая её, ты мечешься и извиваешься на смятых простынях и кончаешь меньше чем за тридцать секунд, подавляя судорожный всхлип плотно сжатыми губами. В этом есть что-то неудовлетворительное, но этого достаточно — достаточно. Тяжесть спадает, ты наконец можешь дышать и засыпаешь невероятно быстро. Тебе снятся сосны в поле чистого снега, увешанные колокольчиками, которые тихо звенят на ветру. И кто-то стоит позади тебя, напевая песню, которой ты не знаешь, но хотела бы знать, и его руки именно той температуры, которая нужна, когда он заправляет твои волосы за уши. — П-я-т-н-и-ц-а. Ты проспала будильник как последняя дура, но, к счастью, пропустила только классный час. Друзья подшучивали над тобой, но так как это был последний день перед каникулами, половина классов пустовала — куча детей уехала раньше в поездки, и каждый урок по сути тратился на болтовню, смех и игры. На пятом уроке учителя даже не было. Заменяющая её женщина оказалась более лояльной, чем вы все заслуживали. С кривой усмешкой она пожала плечами и сказала: — Можете остаться здесь и смотреть научное шоу, или пойти на улицу и замерзнуть насмерть, или пойти в библиотеку, или куда угодно. Главное, чтобы вы вернулись до звонка. Если не вернетесь — напишу докладную. Все согласны? Остатки класса были готовы целовать ей ноги и разбежались через несколько секунд. Кое-кто остался, потому что шоу было интересным, но после первой серии ты решила ускользнуть в компьютерный класс, чтобы интернет был в твоем полном распоряжении. Помахав на прощание, ты встала из-за парты и выскользнула за дверь. Твои шаги эхом отдавались в пустом коридоре, и впервые за долгое время ты чувствовала себя счастливой, легкой и… И раздался звук закрывающейся двери кабинета — гораздо позже, чем следовало бы. Ты даже не успела вскрикнуть, когда знакомая хватка сомкнулась на твоем плече, и тебя затащили в подсобку к очень хищно настроенному Ким Мингю. — Итак, — произносит он, и слова слетают с его языка как яд и мед, и господи, как же это на тебя действует. — Как долго ты собираешься притворяться, будто мы не доводим друг друга до оргазма вместе? Потому что я больше не могу это продолжать. Тишина. Ты уставилась на него, разинув рот. В голове абсолютная пустота, ты слышишь, как сердце бьется буквально в горле, а кровь шумит в ушах. В этом тесном пространстве миллион градусов, и ни одна внятная мысль не приходит на ум. Единственный свет проникает из щели под дверью, и его ровно столько, чтобы подсветить Мингю снизу вверх, оставляя его лицо в насмешливых тенях, а глаза — со слабым флуоресцентным блеском. И он до сих пор не отпустил твою руку. Ты не знаешь, как обретаешь голос, но он звучит слабо и странно, когда ты выдаешь глупое: — Что? Его взгляд сужается, и сердце делает кульбит. Этого не может быть. Но ты начинаешь приходить в себя, кровь отливает от лица, а глаза становятся огромными и испуганными. — Думала, я не знал? Поразительно, как такой простой вопрос может заставить тебя почувствовать себя такой непроходимо тупой. Тебя буквально колотит от адреналина и шока, ты не веришь в происходящее и отчаянно игнорируешь новоявленный голос в голове, который умоляет тебя просто сократить дистанцию и поцеловать его. — Ч-что? — тупо переспрашиваешь ты. Мингю наклоняется слишком близко. Он кажется сияющим, пахнет всем, что ты любишь, и напоминает о сне, который ты сейчас не можешь вспомнить. — Знал ч-что? — Ты заикаешься, — замечает он прохладно, такой весь из себя приятный, высокий и поглощающий твое личное пространство так, будто оно принадлежит ему. — Могу по буквам разобрать. Хочешь? Каждую божью ночь, когда я был возбужден и моя рука была… — СТОЙ! Перестань! Мингю, я… — Ты правда думала, что я не соображу? Ты сейчас упадешь в обморок. Весь твой мир рушился, к горлу подступил комок, тебя тошнило, хотелось плакать и бежать как можно дальше, а потом еще немного бежать и, возможно, спрыгнуть со скалы. Но он хмурится и выглядит разочарованным. Ты даже чувствуешь, как это исходит от него мелкими искрами, царапая твои собственные нервы. — Перестань психовать, — бормочет он, и ты не можешь прочитать эмоции, бушующие в его глазах. Твои собственные слишком перепутаны, чтобы пытаться разобраться в его мешанине. — Я же не злюсь. Просто… я больше не могу. Это. Что бы это ни было. Ты убила меня в тот миг, когда появилась на площадке, и как только я подумал, что вылезаю из могилы, ты заходишь в класс в первый учебный день и я… я… ты… Редкий случай — Мингю не орет на тебя. Он не саркастичен. Нет ни яда, ни желчи, ни едва скрываемого презрения. Наоборот — Мингю с трудом подбирает слова, чтобы ты поняла хоть каплю того, что он чувствует. — Ты выглядела сногсшибательно, — бормочет он, и что-то приторно-сладкое заставляет твое сердце снова забиться и стреляет прямо в кончики пальцев ног, заставляя их поджаться, а тебя — покраснеть. Но это еще не всё. — Как мне сказать тебе, что я… я хочу, чтобы это сработало. С тобой. Я… я хочу тебя. «Я хочу тебя». Эти три слова заполняют крошечную подсобку, как океан. Они заполняют всё твое тело, сердце и душу, и школу, и всю известную вселенную. Ты не пытаешься плыть — ты тонешь под тяжестью любви Ким Мингю и бременем этой любви, которая хлещет по твоей собственной, маня, соблазняя, заставляя вывернуть все свои внутренности и открыться ему безвозвратно. — О боже, — выдыхаешь ты. — Ч-черт. Нет. Нет-нет-нет. Нет, ты же не серьезно… Ты… Это розыгрыш. Вспышка его гнева реальна, она обжигает твою грудную клетку как пламя. Он резко хватает тебя за запястье и прижимает твою ладонь к своей рубашке, прямо под ключицей, где ты встречаешь мощный, необработанный поток эмоций и мучительно сильное биение его сердца. Это слишком близко, слишком интимно, он не врет, ты не можешь этого вынести, этого не должно было случиться, он не может, ты не можешь, нет, нет, нет. Стыд поедает тебя заживо. Ты унижена. Всё, что ты знала раньше, исчезло, и ты в свободном падении. — Н-нет, — запинаясь, ломаным голосом произносишь ты, вся дрожа. — Нет. Нет. Его губы тут же приоткрываются, он резко вдыхает, чтобы возразить. Боль, стыд и горькая агония закипают в нем и отдаются вкусом меди у тебя во рту. А потом всё это стихает до холодного, контролируемого гула под самой поверхностью. Ты могла бы коснуться этого, если бы захотела. Но ты этого не делаешь. Не делаешь, не делаешь, не делаешь. — Ладно, — говорит Мингю, и тебе кажется, что его голос дрогнул. — Круто. Ты не знаешь, почему дрожишь. — Ну. Извини. Ты не знаешь, почему тебе хочется плакать. — Пойду, пожалуй, под машину брошусь. Ты не понимаешь, что он делает, но он отпускает твою руку, которая безжизненно падает вдоль тела. Он отворачивается к тебе спиной и с трудом поворачивает ручку двери. Яркий свет заливает твое зрение, заставляя его фигуру сиять слишком ослепительно. — М-Мингю? Он уходит. Твои колени вот-вот подогнутся, поэтому ты вцепляешься в стену, спотыкаясь и следуя за ним. Ты не знаешь, что творишь. — Мингю, — пробуешь ты снова, голос звучит слишком высоко и натянуто. Вспышка того, как он выходит на дорогу перед грузовиком, мелькает в твоем сознании. Именно этот образ заставляет тебя закричать. — МИНГЮ! Имя отдается эхом во всем крыле, отскакивая от шкафчиков, дверей, плитки и стен. Но никто не выходит. Парень в конце коридора наконец останавливается, не желая оборачиваться. Будто кран перекрыли — ты больше ничего не чувствуешь с его стороны, и это пугает тебя, оставляет пустой и одинокой. Святые угодники, он действительно был так близко к тебе все эти годы, верно? Его сущность всегда была слита с твоей. Всегда. Так долго, что ты не могла этого осознать, пока её насильно не вырвали из тебя, и это было похоже на смерть. — Мингю, — в этот раз твой голос срывается, дрожит. Ты делаешь глубокий вдох и задаешь вопрос. — Ты… ты был против того, что я мастурбировала вместе с тобой? Наверное, это не самое последнее, что он ожидал услышать, но определенно где-то в верху его короткого списка. Голова Мингю резко поворачивается, он смотрит на тебя ошарашенно мгновение, прежде чем какое-то подобие удовольствия едва заметно касается уголков его рта. — Ну, — произносит он легко. — Насчет «против»… я бы сказал, что я был самым везучим парнем на Земле. С тобой всё становится лучше. Наслаждение пронзает тебя до кончиков пальцев от этих слов, и Мингю абсолютно точно это чувствует, судя по тому, как его взгляд становится томным, и он мягко прикусывает губу. Боже, как же это на тебя действует. Но ты сглатываешь и продолжаешь, желая знать: — А что… насчет вечера понедельника? Когда я… — Готовила ужин? Это был один из немногих случаев, когда я действительно услышал тебя в своей голове. Тебе нужно думать о чем-то тверже стали, чтобы это дошло до меня. Неуверенная и красная как рак, страшась того, что он мог услышать, и пытаясь принять тот факт, что Мингю был настроен на твою волну так долго, ты решаешься: — Ч-что это было? Он прочищает горло. — «Мингю, иди и убейся об стену». Сказано это было абсолютно серьезно, но его глаза блестели от скрытого веселья. Спустя несколько мучительных секунд ты прижимаешь ладони к губам, подавляя истерическое хихиканье. Твои колени и рассудок больше не выдерживают; ты сползаешь на плитку, на глазах выступают слезы, и ты никогда не забудешь то невероятное, божественное облегчение, когда Мингю внезапно оказывается рядом, вздыхает и закатывает глаза, убирая волосы с твоего лица за уши. У Мингю такая красивая улыбка, замечаешь ты. — Ты такая приятная, — бормочет он сквозь твое всхлипывающее хихиканье и слезы, сам улыбаясь как дурак, который только что открыл для себя солнце. — В смысле, твои щеки, волосы и всё такое, но… то, что внутри. Ты чувствуешься такой правильной. — Он смеется. — Господи, вот почему я наяривал по четыре раза в неделю… — М-Мингю!.. — …Ой, помолчи, тебе же нравилось. Вообще-то, я знаю, что тебе нравилось. Какое ужасное время для этого. Он смотрит на тебя нежно, с неприкрытым желанием, взглядом, затуманенным жаждой и нуждой, осторожно вытирая мокрые дорожки с твоих щек и поправляя челку. И тут звонит звонок. Ты морщишься. Черт, нужно вставать, чтобы не влипнуть в неприятности, но ты не можешь пошевелиться — потому что его ладони сжимают твое лицо, и он смотрит на тебя так серьезно, что ты превращаешься в масло и замираешь. — Yn, — говорит он мягко, и звук твоего имени — это всё, чего ты когда-либо хотела. — Больше не прячемся, ладно? Забавно, что он это сказал. Кажется, только вчера он сидел, забившись под кровать. — Ладно, — криво улыбаешься ты. Двери начинают открываться, и ты совершенно точно получишь докладную в ближайшие пять минут за то, что собираешься сделать сейчас, но тебе плевать. В конце концов, сегодня пятница. — Только после тебя. И ты сокращаешь дистанцию, прижимаясь своими губами к его, пока перед глазами не летят искры. Он усмехается тебе в губы, когда начинаются свистки и улюлюканье, а по коридору уже идет учитель. Поразительно, но вы оба в итоге оказываетесь в кабинете директора. Это худший кошмар любого родителя. Но когда теплая рука тайком дергает тебя за волосы, пока никто не видит, ты думаешь, что есть шанс: возможно, твоя глупая мечта наконец-то сбылась.