Солнце взошло

Безмолвие, наступившее после, оглушило Альберта. Когда стихли крики, и вопли, и скрежет металла, и хруст костей, и рычание волков, когда стихло всё, и гудящее облако чужих мыслей рассеялось, он остался в звонкой больной тишине. Вырвавшийся Страх, как всегда, оставил слабость и головокружение, и к тому же Альберт, возможно, ударился головой — он точно не помнил, — но остаток дня и ночь он то и дело впадал в лихорадочное забытьё. Ему мерещилось всякое: мёртвая птица во дворе для прогулок, разглядывающая его стеклянным жёлтым глазом; сосновые иглы и свежие щепки на бетоне; земля и песок, осыпающиеся с краёв неглубокой ямы; парень с чёлкой, набрасывающий ему на плечи свою кожаную куртку и тянущий за собой: «Вольные Острова нас заждались, не отставай!» Он очнулся в полной темноте. Где-то рядом капала вода. На мгновение Альберту показалось, что всё оказалось сном, что он на самом деле не покидал Стоунмур, что его глаза прикрывает повязка, что доктор Коллоуэй просто не до конца закрутила кран, когда набирала в стакан воду, чтобы после тестов снять повязку и поднести стакан к его губам. Альберта затошнило, и он зажал себе рот ладонью. — На что ты рассчитывал? — холодно поинтересовалась доктор Коллоуэй. Альберт представил, как в ожидании его ответа она поджимает накрашенные алым губы. — Что ты можешь выйти и уйти, и всё будет так, как ты захочешь? — Да, — признался он, опустив руку, потому что почти никогда и ничего не мог от неё скрыть. — Да, я думал об этом. Он думал. Он продолжал думать. Доктор Коллоуэй смеялась, и запах её духов забивал ему ноздри. Ночи в Стоунмуре никогда не бывали настолько тёмными и тихими, и прошёл миллион часов, наверное, прежде чем рассвело и в щели кабинки пробились тонкие лучики солнца. Защёлку на двери кабинки заклинило. Альберт мог бы попробовать выбить дверь, но он не был уверен, что за ней не поджидают дикие звери — у зверей же нет мыслей, которые выдают их присутствие. Он попил воды и как раз обдумывал, как ему понять, есть в автобусе и рядом с ним звери или нет, когда ощутил чьё-то присутствие — сначала на самом краю той области, которую охватывал его беспокойно ищущий дар, потом всё ближе и ближе. По лесу шла девушка, и её мысли не удивили Альберта: деньги, развлечения, еда, отдых. Удивила сосредоточенная целеустремлённость, с которой она думала о таких простых вещах — то, что для других было желаниями, для неё представляло планы. Если бы Альберт исповедовал какую-нибудь веру и умел молиться, он молился бы, чтобы девушка не свернула в сторону. Но он не верил и не умел, поэтому он просто ждал. Терпеливо ждать он давным-давно научился. И он дождался: захрустели осколки стекла под решительными шагами, девушка принялась деловито мародёрствовать, абсолютно искренне радуясь полезным находкам, а Альберт терялся в сомнениях, как привлечь внимание к себе. Кашлянуть? Сказать «привет»? Постучать по двери кабинки? Наверное, он всё-таки издал какой-то звук или шевельнулся, он сам не понял, что сделал, что произошло, но… — Эй, есть здесь кто живой? — у неё оказался слегка хрипловатый голос — от ветра и свободы, или от долгого молчания, или от природы, Альберт не знал, но этот голос был таким невозможно живым и настоящим, что у него перехватило дыхание. Он онемел. Он не находил в себе сил решиться ответить ей, потому что… — Твоя натура порочна, ты это знаешь, она требует твёрдой руки, которая будет тебя направлять, — эта самая рука, рука доктора Коллоуэй с тонкими, но невероятно сильными пальцами, как он помнил, иногда брала его за волосы, чтобы заставить поднять голову. — Возвращайся в Стоунмур, и я прощу тебя, Альберт. Девушка снаружи говорила ещё, но Альберт теперь плохо её слышал — сердце у него колотилось как сумасшедшее, в ушах шумело, и доктор Коллоуэй нашёптывала ему о скверне, — отчётливо разобрал только что-то про время и «…я уйду». Это дошло до его сознания: она уйдёт и оставит его одного. Он снова будет один. — Нет, — выдохнул он, протягивая руки к двери кабинки и изо всех сил толкая её. — Нет, доктор Коллоуэй, я не вернусь. Ни за что. Дайте мне пройти. Дверь Альберт выбил с третьего или пятого толчка, и это произошло так неожиданно для него, что он потерял равновесие и вывалился наружу беспорядочным клубком ног, рук и эмоций. Он кое-как разобрался со своими руками и ногами, и сел на то, что в данный момент было полом автобуса, и подумал, что нужно, наверное, попытаться встать… Он поднял на неё взгляд и её увидел — всю сразу: с её яркими рыжими волосами, ошеломляющей уверенностью её осанки и ослепительным сиянием её разума. Был день, и косые солнечные лучи падали внутрь разбитого автобуса. Но для Альберта Брауна солнце взошло только сейчас.