Новый год в тишине.

Квартира в полумраке кажется пустой, хотя в ней двое. Два сломленных человека. Яркий только свет уличного фонаря за окном и мерцающий экран телевизора с бессмысленным новогодним концертом, звук убавлен до нуля. Воздух пропитан запахом средства для мытья полов, чая и сигаретным дымом. Рико сидит в кресле, поджав ноги, укутавшись в огромный свитер, который ему не принадлежит. Он смотрит не на экран, а на Сета. Тот сидит на подоконнике у открытой форточки, откуда тянет ледяным воздухом. Он в одной майке, несмотря на холод. Шрамы на его руках Рико видел не раз, но каждый раз смотрел, завороженный. В пальцах Сета догорает сигарета. Рико морщится от каждой его затяжки. Ненавидит этот запах, этот пепел, ненавидел сам вид сигарет. Но он также завороженно следит за движением рук Сета, за тем, как любимые губы касаются фильтра, за струйкой дыма, вырывающейся в морозную тьму. Это саморазрушение Сета, на которое он вынужден смотреть. Хотя в этом есть ужасная интимность — он единственный, кто видит Сета таким: беззащитным в своем самоотравлении. — Ты околеешь, — говорит Рико беззлобно, голос хриплый от долгого молчания. — Не сегодня, — так же спокойно отвечает Сет, не глядя на него. — Обещаешь? — На сегодня — обещаю. И снова тишина. Но она уже другая. Наполненная. На столе между ними стоят два бокала с дорогим коньяком, нетронутые, заготовленные на полночь. За окном начинается салют. Вспышки цвета озаряют их лица: розовый, синий, зеленый. Они молча смотрят друг на друга в этих вспышках, как на старую, испорченную фотопленку. Сет докуривает сигарету и, не отводя глаз от Рико, тушит о подоконник. Он встает, проходит через комнату, берет со стола свой бокал и бокал Рико. Подходит к нему, протягивая. Рико берет, и их пальцы на секунду соприкасаются. Ледяное стекло, теплое прикосновение. Они не чокаются. Они просто смотрят друг другу в глаза над бокалами, делают по глотку. Коньяк отвратителен на вкус, горек и обжигает глотку. Сет забирает у Рико пустой бокал, ставит оба на пол. Затем опускается перед креслом на колени и кладет голову на колени Рико. Закрывает глаза. Это его единственная форма просьбы о прощении, утешении, любви — по-другому он не умеет. Рико на секунду замирает, глядя на эту сильную шею, на короткие жесткие волосы. Он вздыхает — звук, полный той же усталости и той же нежности. Его пальцы медленно, почти нерешительно, опускаются на голову Сета и начинают медленно расчесывать волосы, вцепляясь в них, как в якорь. Снаружи грохочет салют, кричат пьяные голоса, наступает новый год, новая жизнь. А в их маленькой затхлой вселенной ничего не меняется. Им, наверное, не нужно новое. Им нужно только это — единственное доступное им спокойствие. Дым в легких и рука в волосах. Они сломаны, но сломаны одинаково. И в этой идентичности поломки — крепость их связи, прочнее любой здоровой любви. *** Следующее утро наступало медленно и мучительно, словно весь город, затянутый одеялом туч, страдал от тяжелого похмелья. Воздух за окном был густым и неподвижным, свет пробивался сквозь стекло робко, нехотя. Рико проснулся с телом, затекшим и одеревеневшим, будто пролежал под руинами. Но в голове, вопреки ожиданиям, царила холодная ясность. Место у его колен было пустым. Сет стоял у окна, спиной к комнате, и резким, жадным движением зажигал сигарету — первую, а может, и нет. Его плечи были напряжены, каждый жест отрывист и заряжен немой, сдерживаемой яростью, которая висела в комнате плотнее утреннего тумана. Рико, преодолевая скованность в мышцах, поднялся и прошел в кухню. Еще не успела закипеть вода в чайнике, как в проеме двери возник Сет — беззвучный и мрачный, словно воплощение самого этого хмурого утра. После завтрака, который прошел в тягостном молчании, Сет, не глядя на Рико, резко выдвинул ящик старого комода. Древесина скрипнула протестом. Оттуда он извлек коробку, обтянутую матовым черным картоном, лишенную каких-либо украшений, и положил ее на стол перед Рико со стуком, слишком громким для тишины. Рико уставился на него вопросительно. — Открывай, — прозвучало не приглашение, а команда, отрывистая и сухая. Рико снял крышку. Внутри, на подкладке из черного бархата, поглощающей свет, лежал графический планшет последней модели. Тот самый, на рекламу которого Рико месяц назад бросил равнодушный взгляд и процедил сквозь зубы: «Удобная штука. Жаль, руки уже не те». Его пальцы, тонкие и нервные, зависли в сантиметре от холодного экрана, не решаясь прикоснуться. Он медленно поднял глаза. Сет смотрел не на него, а куда-то за его плечо, и взгляд его был пустым и острым, как лезвие. — Зачем? — голос Рико был тихим, но в нем не было и тени благодарности. В нем клокотала та же самая ярость, что и в Сете у окна, та же безысходная злоба. Сет лишь резко пожал плечами. Это не был подарок. Это был снаряд, тщательно нацеленный выстрел, выпущенный в надежде пробить броню апатии, а может — просто добить того, кто внутри уже почти не дышит. Не говоря ни слова, Рико встал и вышел в спальню. Вернулся он с двумя небольшими коробками. Одну, продолговатую, из грубой темной кожи, он бросил на стол с немым вызовом. Вторую, плоскую и обтянутую мягким бархатом, поставил рядом аккуратнее. — А это тебе. Открывай, — его слова эхом отразили фразу Сета. Сет потянулся сначала к кожаной. Внутри, на сером шелке, лежала пара митенок до локтя. Они были сделаны из плотной черной ткани, прошитой вставками матовой кожи. Никакого декора, только функциональность, суровая и откровенная. Они не для красоты. Они для того, чтобы скрыть. Стянуть, обнять, дать расшатанным нервам ложное, но необходимое чувство собранности. Подарок практичный, циничный, безжалостный в своем понимании. Он молча, с исступленной тщательностью, натянул одну митенку на правую руку, сжал кулак. Ткань облегла суставы идеально. Он взглянул на Рико — вопросительно, почти выжидающе. Но тот лишь пожал плечами, применив против него его же оружие. Затем Сет открыл бархатную коробку. На темном, ворсистом ложе покоились наручные часы. Корпус — матовая сталь . Он взял их, и ладонь ощутила приятную, уверенную тяжесть, вес надежности в мире, лишенном опоры. И только тогда он заметил гравировку на внутренней стороне ремешка, у самого корпуса. Не сентиментальную надпись. Всего пять слов, выбитые четкими, безжалостно черными буквами: «Не смей сдаваться — вернись целым». Сет замер. Часы стали вдруг невыносимо тяжелыми. Он перевел взгляд на Рико, и в его глазах, обычно пустых или закованных в броню, промелькнуло что-то неуловимое и сложное. Это не была просьба. Это был приказ, высеченный на металле. Или напутствие перед тихим, невидимым боем. Или констатация самого страшного, невысказанного страха. Каждый раз, когда ты уходишь в себя, в свой гнев, в свои немые кошмары — ты обязан возвращаться. Не весь, не исцеленный, но целый. Достаточно целый, чтобы быть здесь. Со щелчком, прозвучавшим в тишине как выстрел, он застегнул ремешок. Металл был холодным, но быстро начал согреваться, впитывая тепло кожи, становясь ее частью. Рико тем временем включил планшет. Холодный, синеватый свет экрана зажегся, отразившись в его глазах. Молчание в комнате сгустилось. Оно больше не было просто отсутствием звука. Оно стало плотным, заряженным полем, натянутым между ними. Они были немыми свидетелями, уликами, доказательствами взаимных ран.