"Бодлеры"

      «Дорогой, покушай», — говорят папа и мама, и Клаус, у которого всё ещё глубоко в сердце не прошла боль от расставания, вновь принимался за еду. Надолго его не хватало: даже изысканный русский салат на языке превращался в переваренную мешанину протухшего зелёного горошка с майонезом из Изуверского интерната, а средней прожарки филе миньон — в серую резину из Зловещей Лесопилки. Клаус читал про психологическое явление, когда предметы, в особенности еда, в восприятии человека меняют свои свойства — консистенцию, запах, текстуру, и далее и далее. У этого феномена не было названия (во всяком случае, Клаус не читал научную работу, посвящённую этому), но этот симптом в его случае оказывался частью комплексного посттравматического стрессового расстройства. Оно выражалось во многих неудобных мелочах:       — Клаус почти не мог есть никакую еду, кроме той, что приготовлена Солнышко (как и Вайолет);       — с недоверием вглядывался в лица приходящих людей (как и Вайолет);       — теребил манжеты так, что отрывал пуговицы (а вот так Вайолет не делала);       — и, наконец, почти не мог разговаривать с другими детьми, только со своей семьёй (как… а, думаю, вы всё поняли).       Несмотря на активную помощь других во времена их бедовых приключений, Бодлерам было сложно вновь начать доверять людям и хоть на какое-то время разъединяться, разбивать свою сплочённую компанию. Хотя в нынешнем возрасте это выглядит совсем абсурдно: семнадцатилетняя Вайолет, пятнадцатилетний Клаус и шестилетняя Солнышко. Они, кроме, конечно, Солнышко, давно не дети, самая пора налаживания социальных связей и утверждения своего положения в обществе заносчивых подростков…       А, да. Понятно, почему Клаус не доверял и не любил других.       Он продолжал переписываться с Фионой, хотя, положа руку на сердце, их крепкая любовь кончилась сразу после Долгожданного Спасения. Не закончилась дружба, а вот любовь… долго ли длится любовь двенадцатилетних? Кто, кроме королей, заключают браки с той, которую встретили совсем ребёнком? А Бодлер, слава богу, был не король. Наверное, хорошо иметь много денег, но — он видел, к чему приводит алчность и властолюбие, и, если у него даже и были ростки этих неприятных качеств, Ужасные Приключения полностью их уничтожили.       Зато сколько других неприятных качеств выросло в период полового созревания!       Печально, что промежуточный период между розовым детством и степенным отрочеством проходит через телесные трансформации, в отдельных моментах своих становящихся боди-хоррором; Клаусу уже приходилось подбривать мерзкие синеватые жидкие усики, а что проходило в области гениталий — и сказать стыдно. Заранее подготовленный тоннами литературы по воспитанию детей-подростков, Клаус минимизировал последствия гормональной тряски для своих родителей, переживших ничуть не меньше страданий, чем их дети, но ему-то от самого себя деваться было некуда.       Даже в Новый год. Даже с первым бокалом шампанского в его жизни.       Особенно с первым бокалом шампанского.       — Происходит какая-то ерунда, правда?       Вайолет подтвердила мысли Клауса. Бодлеры делали это всегда: у них почти не было в строгом смысле споров — они начинали и продолжали мысли друг друга. Их столкновения не столкновения разных способов мышления или идеологий, а просто сопоставления разных способов действий. В остальное время Бодлеры, особенно Клаус и Вайолет, всегда были на одной волне.       И она сказала ровно то, что он думал.       Алкалоиды работают как седативное средство, но не так, как снотворные: они расслабляют нейронные процессы и заставляют чувствовать себя раскрепощённее… но это не делает тебя менее несчастным и неуверенным в себе. Вайолет благоразумно отказалась от алкоголя, хотя была старше Клауса (хотя законодательно ей всё ещё нельзя было его потреблять в дозах, превышающих пару процентов), а вот Клаус искал любой способ угнести бурные гормональные процессы. Алкоголь в этом случае мог сыграть двоякую службу: он мог успокоить Клауса и заставить лучше себя контролировать… а мог и напротив, привести к трагедии.       Ну, не попробуешь — не узнаешь.       — Официальные празднества Нового года всегда были скучными, — не по возрасту утомлённым голосом произнёс Клаус. — Просто раньше тебе на них дарили уродливых зайчиков и куколок, а теперь вы просто ждёте, когда всё это закончится.       — Тебе не кажется, что мы невыносимы?       — Мы пережили достаточно невыносимого, чтобы самими стать такими.       — Клаус, не язви. В смысле… они просто радуются. Мы могли бы просто радоваться.       — Я просто хочу домой, к папе и маме. Новый год надо встречать в кругу семьи, у камина, с подарками, которые ты хочешь, а не которые достались в случайном порядке.       — ТОГДА у нас не было и такой малости.       — ТОГДА было по-другому, Вайолет.       — Мы снобы. Мне это не нравится.       — Но тебе и происходящее не нравится.       — Верно. Не знаю, что делать.       Они подпирали стену, глядя на то, как студенты их колледжа веселятся, бросаются друг в друга конфетти, танцуют с пошлыми лицами под пошлую музыку — и впервые Клауса кольнуло осознание, что, может быть, Вайолет права, и это они, Бодлеры, безрадостные высокомерные позёры, которые просто не могут позволить себе расслабиться и быть как все. За время своих приключений они прошли через огромное количество людей, и лишь единицы казались им нормальными; но ведь часть из этой массы не были ни злыми, ни жестокими. Глупыми — да, может быть, но Клауса часто упрекали в том, что нет человека умнее него. Разве недостаток быть глупым — в сравнении с парнем, к своим двенадцати годам прочитавшего двенадцать же тысяч книг?       Возможно, ему и правда стоит заземлиться. Но… пока не получается.       — Я на балкон. Здесь душно.       К счастью, и Вайолет тоже.       На балконе почти не было людей, потому что в предновогоднюю ночь все скинули свои пальто, курточки и манто в гардероб и старались греться в помещении, а не подвергать тело термическим перепадам и стоять снаружи, где идёт снег и немного намело. У Вайолет были голые плечи в её готическом чёрно-фиолетовом платье, но она совсем не выглядела замерзающей. Возможно, потому, что оледенела сама, с того самого момента, как Граф пытался на ней жениться, и с тех мор не могла разморозиться.       Клаус мог её понять.       — Мы простудимся или подхватим менингит.       — Если простоим достаточно долго.       — Ты предлагаешь возвращаться?       — Я хотела бы слезть отсюда, забрать пальто и уйти.       — Мы на третьем этаже. У тебя есть идеи для спуска?       — Дай мне пару минут.       — Может быть… нам правда стоило бы… потанцевать?       — Нам вдвоём? Это будет нелепо. И странно.       Да. Да. Будет.       Ко всем неприятностям переходного возраста добавлялись странные аддикции. Клаус не помнил, чтобы такое хоть раз происходило с Вайолет, а вот он мучился.       Например, рубашки строго стопроцентный хлопок. Галстуки — не бабочки, давят шею. Еда должна пахнуть нормально, а не вонять — такую делала только Солнышко. Ногти — подстрижены под ноль, иначе пальцам некомфортно. Внезапное пристрастие к корнишонам, которые Клаус ел вне нормы КБЖУ — хотя старался соблюдать их неукоснительно. Но, понимаете. Корнишоны.       А ещё…       Сейчас Вайолет мерцает под снегом. Обычно она матовая, как они все, кроме решительной и самой стойкой из всех, Солнышка; она проваливается сквозь пространство и можно лишь рассмотреть силуэт бледного лица да пару белоснежных рук с красными фалангами. Её приходится выискивать и вычленять по кусочкам, как «Авиньонских девиц» Пикассо, чтобы собрать это зеркало Снежной Королевы целиком внутри себя — и смотреть, смотреть, смотреть.       Не трогать, смотреть.       Не трогать.       — Я поступила в институт радиотехники Никколо Тесслини.       — А.       Дышать стало трудно, хотя никакой бабочки на шее нет. И мороз не лютый, дыхание не спирает.       — Я защищу экзамены в январе, и потом уеду.       — Потом — это когда?       — Летом. До начала следующего учебного года появляться нет смысла.       Летом… значит, у Клауса будет полгода или даже меньше.       — Вайолет, но зачем? Мы же совсем недавно стали жить вместе…       — Именно поэтому. Клаус, мы нашли родителей, но мы не можем жить в симбиозе до скончания наших дней.       — Это не симбиоз, это клановость. Почему не поступить где-то здесь?       — У нас нет институтов, куда я бы могла устроиться.       — Прикладная инженерия? Робототехника? Механика?..       — Клаус, не сходи с ума.       Поздновато спохватилась.       — Ты больше не хочешь быть с нами?       Не трогать, смотреть.       Не трогать.       — Клаус, что за дурацкие вопросы. Конечно, хочу. Но нам надо уметь жить раздельно. Мне семнадцать, и надо перестать бояться окружающих…       — Вспомни, сколько раз нам это оборачивалось боком.       — Клаус, Олафа больше нет. Да, в мире много плохих людей, но есть и хорошие.       — Мы выжили только потому, что были вместе.       — Мы были детьми, Клаус. Сейчас мы взрослее — и надо учиться выживать в том числе по отдельности.       Всё время диалога Клаус даже не смотрел в сторону Вайолет, хотя постоянно повторял свою мантру. Хотя бы не трогал — да, но, если не смотреть, то боли получится немного меньше.       На самом деле это хорошо, что они разъединяются. Это правда хорошо. Это худший кошмар, который мог прийти в жизнь Клауса, но Вайолет права: чем раньше он придёт, тем легче его станет пережить.       Институт радиотехники… Клаус — чистый гуманитарий, но, может быть, там есть кафедра перевода?       Зачем он поедет за ней? Он не технарь, он не разбирается в этом.       Но… жить отдельно? А потом уехать куда-то ещё? В другое графство?       Не может быть такого, что Клаус не смог бы найти себе применение хоть где угодно. Вайолет досрочно сдаёт экзамены, значит, он сможет тем более. У него НИКОГДА В ЖИЗНИ не было оценки ниже пятёрки. Даже по физкультуре — просто за счёт великолепной сдаче теоретического материала.       Почему она уезжает? Она… что-то подозревает?       — Нам придётся воспользоваться дверью.       — Глупости. Нет. Смотри, тут двухметровый сугроб. Мы можем спрыгнуть туда.       — И тогда стопроцентно заболеем.       — Хочешь показаться на глаза всем этим жизнерадостным хлыщам?       — Не хочу.       — Я тоже. Так что прыгай.       Не то чтобы это было самое необычное и самое сложное, что Бодлерам когда-то приходилось делать. Тем более сейчас Клаус был готов прыгнуть с любой высоты с любыми последствиями… кроме заболеваний, которых сейчас боялся особенно — смерть не раздражает температурой, болящей головой, горлом и соплями. А прыжок в сугроб в вечернем костюме эту возможность обеспечивал.       Но, с другой стороны, они и так пять минут проторчали на морозе; будет ли хуже?       Наверное, гардеробщица страшно удивилась, увидев засыпанных снегом бледных подростков, входящих с улицы и требующих свои куртки. Она даже стала их расспрашивать, но Бодлеры научились вежливо дистанцироваться от чересчур навязчивых незнакомцев, и, спустя мучительные три минуты, Вайолет получила свою шубку, а Клаус — чёрное пальто.       Теперь они были покрыты снегом снаружи и изнутри. Наверное, им он шёл, по крайней мере, Вайолет точно; она не одевалась под праздник, и её платье выглядело скорее траурным, чем новогодним, но со снегом её облик приобретал холодный зимний шарм. Клаус же выглядел… чуть иначе. Ему со стороны было сложно оценить себя. Хотелось бы быть бледным болезненным брюнетом раннего декаданса, но этому мешали круглые щёчки и короткая шея, превращавшие худого Клауса в сынка каких-то бюргеров. Вроде мистера По, да пусть он простит Клауса за такой снобизм. Волосы жидкие, приходилось зализывать, так что впечатление только усугублялось…       Девушки не обращают на таких внимания. Но Клаусу не нужны девушки. Ему никто не нужен из внешнего мира.       И Вайолет… Вайолет была вписана в ожесточённо оберегаемый им маленький семейный круг, но теперь она решила добровольно его покинуть.       — Я не хочу, чтобы ты этого делала.       — Я это сделаю, Клаус.       Вайолет повернулась к нему. И теперь не смотреть не получалось.       Но это можно… хотя бы. Главное, не трогать.       Вряд ли её можно считать красивой. Глубокопосаженные тёмные глаза с огромными кругами. Чрезмерно узкое лицо с острой челюстью. Бледная и не очень здоровая кожа. Все члены вытянутые и нескладные, даже в семнадцать лет, когда все девушки уже становятся красивыми. Волосы тонкие и вьются недостаточно, чтобы привлекать внимание.       Но она Вайолет. Нет другой такой.       Не потому что сестра Клауса — Солнышко тоже сестра, но она совсем иная. Её предприимчивость, решительность, темперамент немного пугали Клауса: что же с ней будет в десять лет, если уже в шесть такая?       А Вайолет… Вайолет совсем другое дело.       Она взяла руки Клауса.       НЕ ТРОГАТЬ.       Но он её не трогает. Это она его. И словно не видит, как Клаус запыхтел, как краска ударила в лицо, как дышать стало трудно, а запахи стали слишком резкими — даже сквозь снег.       — Клаус, я вижу, у тебя не получается быть счастливым. Я… тоже. Но я хочу вам помочь. Я не вижу другого выхода, кроме как выбраться во внешний мир и найти зацепки в нём. Мы действительно выживали только когда были вместе: почти все другие были против нас. Но сейчас… сейчас совсем другое. Я хочу работать. Я хочу стать изобретательницей. Но я не могу сидеть дома и просто что-то делать для себя. И тебе советую, Клаус. Я не знаю человека умнее тебя. Ты самый талантливый… но твой дар даёт тебе возможность прятаться ото всех. А я не хочу, чтобы так было. Мы должны хотя бы попробовать жить. Не получается здесь, с этими людьми — может, получится с какими-то другими…       — Не получится. Ты знаешь, что не получится.       Вайолет замолчала.       — Но я попробую, Клаус. Мы должны пробовать.       Слава Богу, она его не обняла. Правда, за ту минуту, что Вайолет держала руки Клауса одеревеневшими руками, он выучил наизусть паттерн рисунка её кожи; сможет потом воспроизвести, если захочет. Клаус не умеет рисовать, но умеет подделывать дактилоскопию — и это будет лучший портрет его Вайолет.       Его?       Нет, она не его. Она их. Она принадлежит Бодлерам. Как и он. Как и Солнышко. Как и родители.       …почему ей этого недостаточно?       Вайолет направилась в сторону дома. Из темноты переулка сверкнул глаз; образ Графа Олафа преследовал Клауса до сих пор. Его больше нет, он не сможет им навредить никогда, но этот Кошмарный Год приучил Клауса к тому, что Граф может быть везде. Если не физически, то хотя бы в его голове.       И он приходил к нему, в эти моменты. Он ничего не говорил, но Клаус всё понимал. Он — то плохое, что спрятано в Клаусе, тот огромный багаж химических реакций и травм, которые сформировали его неврастению к пятнадцати годам.       Он вдыхал волосы Вайолет. А вот Клаус этого никогда не делал. Трогать нельзя даже носом, даже ароматами, даже взглядом. Только смотреть.       Вот себя трогать можно — и, скорее всего, Клауса ждут постыдные пять минут перед сном, после которых он будет чувствовать себя ужасно.       Но он и сейчас чувствует себя ужасно, так какая разница?