Китти и Григ. Безмолвное забвение

После смерти Алексея прошёл целый год. Катя изменилась — она стала более серьезной и задумчивой. Теперь она часто ходила по усадьбе с палочкой для пыли в руках, пытаясь найти утешение в привычных делах. В её глазах читалась глубокая печаль, и было видно, как тяжело ей даётся потеря любимого человека. Каждое движение, каждое прикосновение к вещам напоминали о том, что теперь её жизнь уже не будет прежней. Время будто замедлило свой бег вокруг неё, и дни сливались в одно бесконечное полотно грусти и воспоминаний. Катя всё чаще уединялась в библиотеке, когда-то принадлежавшей покойной Анне Львовне. Она аккуратно перебирала страницы книг, словно надеясь найти в них ответы на вопросы, которые не давали ей покоя. В её сердце росла пустота, которую не могли заполнить ни заботы, ни разговоры с окружающими. Казалось, что сама усадьба, с её скрипучими полами и затхлым воздухом, впитала в себя печаль и тоску, став отражением внутреннего состояния юной леди. – Кать, а ты чего тут? – вдруг послышался звонкий голос Галины. Девушка резко обернулась, закрыв какую-то книгу. – А это ж чего у тебя там? – любопытно вопросила горничная, подкрадываясь к съеденной печалью. Катя отвернулась и торопливо засунула книгу обратно в ряд, а затем, поправив платье, захотела покинуть библиотеку, но Галя её остановила. – Стой ка. – девушка оглянулась по сторонам, надеясь, что никто их не подслушивает. – А ты знаешь, что пан наш молодой возвращается? Услышав слова Галины, Катя замерла в ужасе. В голове мгновенно всплыли тревожные воспоминания о мрачном мужчине — том самом, что когда-то приставал к ней и, возможно, был причастен к гибели Алексея. Сердце сжалось от страха: если он действительно возвращается в усадьбу, теперь в роли её хозяина, это означало лишь одно — кошмар только начинается. – Слушай, Катька, – Галина приложила руки к своим бокам – Если старший пан на медовый месяц уезжает со своей актрисой, это ж значить, что Григорий Петрович теперь наш хозяин? – ехидно заявила она, продолжая наблюдать за тем, как на глаза и без того настрадавшейся девушки наворачиваются слёзы. – А как же Натали? – тихо спросила девушка, надеясь узнать о возвращении милой пани в усадьбу в сопровождении мужа. Галина снова оглянулась по сторонам, и шёпотом протянула: – Поговаривают, в монастыре она теперь. Разлад у них с панычом. Катерина опустила глаза в ужасе, осознавая, как быстро пролетел год безмолвного уединения с собой, и что совсем скоро она снова окажется в руках жестокого пана. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его услышат все вокруг. Не выдержав натиска горничной, которая пыталась остановить её, девушка резко вырвалась и быстро покинула комнату. Темные стены казались ей тесными и давящими, но она не могла позволить себе замедлиться. Перешагнув порог, Катерина бросилась бежать в сторону своей комнаты, надеясь хоть на мгновение укрыться от надвигающейся беды. Катя хлопнула дверью, резко повернув замок. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. В ужасе, прислонившись спиной к холодной стене, она бросила взгляд на знакомую икону Богородицы, которая висела напротив. В этот момент только в ней она видела спасение, единственную надежду на защиту и покой. Не раздумывая, Катерина быстро подбежала к иконе, упала на колени и сложила руки в знак мольбы. Её губы тихо шептали знакомые слова молитвы, наполняя комнату трепетной надеждой и верой

***

– Галька, зубы мне не заговаривай! – пригрозила Павлуся – Иди вон лучше грибы мне перебери. – А чё меня то сразу? Пусть вон Катька эта грибы ковыряет, всё равно туда сюда по дому ходит и ничего не делает. – протянула девушка, и не имея другого выхода, всё-таки принялась за корзину. Галя, усердно перебирая собранные грибы, вдруг остановилась. Ее взгляд, омраченный какой-то злостью, устремился к Павлусе. Та, сидя напротив, с аппетитом пробовала ложкой дымящийся суп, словно не замечая ничего вокруг. – Видела бы ты лицо Катьки, когда она узнала про возвращение паныча. – ехидно заявила девушка. – Галька, кто ж тебя за язык то тянул!? – вопросила женщин, уныло присаживаясь на деревянную скамью. – Бедная моя девочка! Что ж ей теперь будет? Господи, да за что ж ей такие мучения то? – устало протянула хозяйка. – По делом ей. – гаркнула Галя, но в неё мгновенно полетела грязная тряпка. – Уйди с глаз моих долой!

***

– Услышь меня. Молю, помилуй душу мою! Искупи от грехов! Не дай пасть в норе зверя! И прости им всё! Меня сбереги! – шёпотом молвила Катя, но молитву перебил громкий крик какого-то крепоча. – Пан едет! Пан едет! Катерина, словно подброшенная пружиной, вскочила с пола. Сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм. Она метнулась к окну, прячась за тяжелой шторой, и в ужасе выглянула наружу. Да, это был он. Неужели? К усадьбе медленно подъезжала карета, и из ее окна показалось до боли знакомое лицо. Григорий Петрович. При одном его имени по спине пробегал холодок. Жестокость, властность, презрение – вот что обычно читалось в его чертах. Но сегодня… Катя замерла. Вместо привычной маски безжалостности, она увидела нечто совершенно иное. В глазах Григория Петровича мелькали нотки неопределенной грусти, какой-то глубокой, скрытой печали. Его обычно надменное лицо казалось осунувшимся, потерянным. Он был сам не свой. Катя сильнее прижалась к шторе и внимательно наблюдала за происходящим за окном. Она увидела, как молодой пан вышел из кареты, и тут же его ехидно поприветствовал отец, выходящий из усадьбы. Рядом с отцом была та самая актриса, и было заметно, как молодой пан с трудом сдерживает раздражение от её присутствия Катя не могла оторвать глаз от этой сцены — в ней было что-то напряжённое и одновременно загадочное. Григорий Петрович, несмотря на свою внешнюю уверенность, явно испытывал внутреннее смятение, а отец, напротив, казался спокойным и даже немного насмешливым. Актриса, стоявшая рядом, улыбалась с лёгкой надменностью, словно зная, что держит ситуацию под контролем. Червинский что-то говорил Григорию, но тот явно не желал слушать его насмешки. Он стоял, упрямо бросая глаза на знакомую местность, словно слова отца не могли до него дотянуться. Вдруг Григорий поднял голову и посмотрел в то самое окно. Катерина, заметив это, быстро спряталась за штору, надеясь, что он её не увидел. В комнате повисла тишина, наполненная напряжением и невыраженными чувствами. – Эх ты, прохиндей! – заявил мужчина, хлопая сына по плечу. – Дом на тебе, только не спусти всё! И письма твои принимать не буду. Дом этот наскучил мне до тошноты. – Петр Иванович небрежно прошёл мимо сына, после чего, подав руку Яхонтовой, усадил её в карету, а затем, обернулся на Григория. – Теперь ты у нас барин. – ехидно протянул он, но затем сменил свой тон на более отцовский, наставляющий. – Удачи тебе. – с безразличием бросил он, после чего следом залез в карету и крикнул – Трогай! Григорий неторопливо вошёл в усадьбу, окружённый тишиной, которая обволакивала всё вокруг. Прислуга молча подошла и помогла снять ему пальто, аккуратно повесив его на вешалку у двери. Мужчина медленно прошёл в гостиную, внимательно оглядываясь по сторонам. Ночь полностью окутала комнату, и лишь слабый свет луны пробивался сквозь занавески, создавая мягкие тени на старинной мебели. В этой тишине и покое казалось, что время замедлило свой бег. Григорий, придерживаясь за больную ногу, аккуратно присел на диван, осторожно удерживая в руках трубку. Он медленно затянулся дымом, погружаясь в тишину и темноту родного поместья. Взгляд его устремился на мерцающее пламя в трубке, и в голове начали всплывать воспоминания о той самой хрупкой девушке — нежной и хрупкой, словно осенний лист, которая когда-то навсегда изменила его жизнь. – Пан! – вдруг его мысли перебил Лукьян. – Чего тебе? – усталым бархатным голосом спросил Григорий. – Вам ужин подавать? – А что там? Лукьян почесал затылок, будто позабыв о ежедневном меню. – Суп вроде, да жаркое. – парень пожал плечами. – Давай суп, жаркое не надо. И вина какого-нибудь сообрази. Парень кивнул, после чего пулей захотел скрыться, но пан его остановил. – Лукен, – окликнул он его. – Пан, простите, что перебиваю, но я Лукьян. – Да какая разница, пойди сюда. – отмахнулся мужчина. Парень подошёл к пану, сделав удивлённое выражение лица. – Катерина, Вербицкая, здесь? – тихо поинтересовался он. В его взгляде таилась какая-то невероятная безнадёга. Лукьян запнулся. – Да, туто она. Позвать? – Нет. – вдруг отрезал Григорий. – Иди давай, есть охота. Червинский вытянул руки на спинке дивана, после чего, опустив взгляд, прошептал: – Значит не бежала.