Тебя нет

Утро — это не начало. Это повторение приговора. Сознание просыпается раньше тела — на долю секунды в липкой, серой пустоте, где нет ни имени «Юджи», ни «Сукуна». Свобода. Миг абсолютного, животного небытия. А потом в легкие врывается воздух — и с ним первая, самая жестокая мысль: его нет. Его дыхания нет рядом. Его тепла нет под рукой, которая бессознательно тянется к холодной, смятой простыне. Юджи вскакивает с кровати, как от удара током. Давит на веки, пытаясь вдавить обратно картины, которые рвутся наружу. «Новая жизнь», — сипит он себе под нос, мантра отчаяния. «Плевать на него уже». Но слова рассыпаются пеплом. Злость была щитом, но щит разъело слезами, и теперь каждый удар памяти проходит насквозь. День — это минное поле, замаскированное под обыденность. Запах еды из соседней квартиры — они пробовали новый рецепт, но получилось ужасно, но Сукуна был так счастлив есть это. Вспышка. Боль. Он идет по улице, и его тело помнит ритм шага, который нужно подстроить под более широкий, более уверенный. Его левое плечо помнит вес чужой головы, прислонившейся в автобусе. Его ухо все еще ищет в городском гуле низкий, ленивый смех. Мотоцикл. Это был не просто восторг. Это была полная капитуляция. Доверить ему свою жизнь, вцепиться в футболку и кричать в спину, зная, что этот крик утонет в ветре, но он его почувствует — спиной, всем телом. «Давай еще стантику дадим?» — и Юджи в ответ кусал его за плечо сквозь ткань, смеясь и ругаясь, а Сукуна только глубже давил на газ, будто хотел, чтобы они оба сорвались с этой земли и улетели вместе. Теперь любой резкий звук заставляет его инстинктивно искать, за кого бы уцепиться. Но позади только пустота. Дождь. Он не просто накинул на него кофту. Он сделал это с таким видом, будто совершает что-то само собой разумеющееся, даже слегка раздраженно. Но глаза его были мягкими. Юджи кутался в огромную, пахнущую им ткань, чувствуя себя маленьким, защищенным, любимым. А на следующий день этот каменный идол лежал разбитый, с мутным взглядом, позволяя себя поить с ложки. И Юджи, вытирая ему пот со лба, впервые осознал леденящий ужас: этот сильный человек может быть уязвим. Он боялся за него. Но не боялся, что его может не стать совсем. Вечер — это время пыток без палача. Зеркало — это враг. В нем живет призрак того яркого мальчишки, который тщательно укладывал волосы, примерял десять футболок, чтобы услышать: «Чего вырядился? И так сойдет». Комплимент, замаскированный под колкость. Теперь смотреть некому. Красота увядает без взгляда, который ее замечал, даже когда она была небрежной и сонной. И вот она — серая кофта. Она не просто лежит. Она дышит его отсутствием. Каждый шов, зашитый заботливой рукой Юджи, — теперь шрам на его собственной душе. Он подходит, задерживает дыхание. Может, если не дышать, запах останется? Он сует лицо в ткань, втягивает воздух — и там только пыль и тоска. Последние молекулы его запаха ушли навсегда. Это хуже, чем видеть его мертвым. Это — исчезновение без следа. Физическое доказательство, что даже память тела не вечна. Он открывает заметки. Проклятый цифровой дневник, полный воплей в пустоту. «Я ненавижу каждую молекулу воздуха, которую ты не вдыхаешь. Ненавижу свою кожу, которую ты больше не касаешься. Я стал ходячим памятником тому, чего нет. Музеем нашей любви, где я и экспонат, и смотритель, и единственный посетитель, который сходит с ума». «Я жду звонка. Жду сообщения. Жду, что дверь сорвется с петель, и ты войдешь с видом «чего уставился?». Я жду так сильно, что у меня уже болит каждая кость от этого ожидания. Это не надежда. Это внутреннее кровотечение». «Иногда я ловлю себя на мысли: а был ли ты вообще? Может, я сошел с ума и все выдумал? Но тогда откуда эта дыра в груди? Откуда эта кофта? Откуда это неумение дышать ровно? Выдуманная боль так не болит». Ночь — это погребение заживо. Тишина звенит в ушах, превращаясь в навязчивую мелодию его хохота. Темнота под веками — это экран, на котором в HD-качестве проигрывается тот вечер на лавочке. Тяжесть его головы на плече. Полное, детское доверие пьяного тела. Его пальцы, сплетенные с пальцами Юджи. «Держи меня, а то упаду…» — бурчал он. И Юджи держал. Держал изо всех сил, всей своей любовью, всем существом. Вопрос вгрызается в мозг, как червь. Может, надо было держать крепче? Может, надо было встать на его пути? Может, надо было самому упасть вместо него? Виноват. Виноват за каждый счастливый миг, который теперь стал ядом. Виноват за то, что дышу, когда он не дышит. Виноват за то, что сердце бьется, разрывая грудную клетку, будто пытаясь вырваться и последовать за ним. Любовь — это не память. Это ампутация. Ему отрезали половину души, половину мира, половину самого себя — и зашили рану грязной ниткой, без анестезии. И теперь он, живой труп, таскает эту гниющую культю по кругу: утро, день, вечер, ночь. Каждый новый день — это не жизнь. Это отсрочка казни под названием «забыть». Но забыть — значит убить его в последний раз. Предать. Потерять последнюю, мучительную, единственную оставшуюся связь — связь боли. Поэтому он плачет. Плачет беззвучно, лицом в ту самую подушку, которая больше не хранит отпечаток чужой головы. И сжимает в кулаке край простыни, как когда-то сжимал чью-то руку, чтобы тот не упал. Не упал.