Корица и вереск

‎Декабрь 1983 года       В комнате пахло елью, корицей и остывающим воском.       ‎Я сидел в кресле, наблюдая, как Китти ходит по комнате. Она была в ударе. Она что-то рассказывала — кажется, какую-то нелепую историю про миссис Норрис и рождественский пудинг. Ее глаза блестели, щеки раскраснелись от тепла камина и вина. ‎      Она была слишком яркой для этой темной комнаты. Слишком живой для моей жизни.       ‎Я молчал.       ‎Мое молчание обычно пугало людей, заставляло их нервничать и замолкать. Но Китти оно только раззадоривало.       ‎— Ты меня не слушаешь, — она остановилась напротив моего кресла, уперев руки в бока. — Ты снова там? В своих формулах?       ‎— Я наблюдаю, — ответил я, не меняя позы.       ‎— Анализируешь меня? ‎      — Пытаюсь понять, откуда в одном человеке столько хаотичной энергии. Это нарушает законы термодинамики.       ‎Она прищурилась. ‎      — А я думаю, ты просто любуешься. Но ты слишком горд, чтобы признать это. ‎      Она подошла ближе. ‎      — Скажи это, Северус. Скажи, что тебе нравится, когда я нарушаю твою тишину.       ‎Я посмотрел на нее снизу вверх. В этом была вся она: непосредственность, граничащая с глупостью... Или мудростью? ‎      — Я скажу тебе по-другому. ‎      Я медленно достал из кармана флакон. Темное стекло, никакой этикетки.       ‎— Что это? Очередной яд, чтобы я замолчала?       ‎— Почти, — я откупорил пробку. — Дай руку.       ‎Она с опасливой улыбкой протянула мне запястье. Тонкое. Хрупкое.       ‎Я нанес одну каплю. Жидкость была холодной.             ‎— Разотри. ‎      Она послушалась. А потом поднесла запястье к лицу и вдохнула.       ‎Я видел, как расширились ее глаза. Как изменилось ее дыхание. Как она замерла. ‎      Это был не запах духов. Это был запах соленого ветра с Северного моря. Запах мокрого вереска. Запах холодного дождя на горячих камнях. И едва уловимая нотка дыма от торфяного костра в маленькой, заброшенной хижине. ‎      Запах Оркнейских островов. Запах того лета. ‎      — Это... — она посмотрела на меня, и ее голос дрогнул. — Это тот день у водопада. ‎      — И та ночь у огня, — добавил я тихо. — Когда ты сказала, что не ищешь обратного пути. ‎      Воздух между нами сгустился. Мы оба мгновенно перенеслись туда. На скалы, под проливной дождь, где я впервые поцеловал ее, забыв обо всем. В тот дом, где мы стали "нами". ‎      Она смотрела на меня долгие несколько секунд. А потом медленно и невесомо провела кончиками пальцев по моей щеке, оставляя этот запах на мне.       ‎— Зачем? — спросила она. — Зачем ты сделал это? Чтобы мучить меня? ‎      — Чтобы помнить, — я взял ее руку, поднес запястье к лицу и глубоко вдохнул. Запах был горьким и свежим. Запах свободы. — Чтобы, когда мы здесь, в этой суете, в этой лжи... ты могла открыть флакон и вернуться туда. Туда, где были только мы. ‎      Я отпустил ее руку, но только для того, чтобы положить ладони ей на талию — я чувствовал тепло ее тела сквозь ткань. ‎      — Ты помнишь тот поцелуй, Китти? Под дождем? ‎      Она кивнула.       ‎— Я помню каждую секунду. ‎      — Тогда ты помнишь, что он был не сладким. Он был на вкус как шторм. ‎      Я потянул ее на себя. Она подалась вперед, и наши губы встретились. ‎      История повторялась. Я целовал ее сейчас, в теплой гостиной, но на губах у нас был вкус того холодного дождя и той безумной, отчаянной решимости. Мы снова стояли на краю обрыва. ‎      — С Рождеством, — прошептал я ей в губы. — Мы все еще там. Мы все еще на том берегу. ‎      Она обняла меня за шею, зарываясь пальцами в мои волосы.       ‎— Мы всегда будем там, Северус. Всегда.       ‎И этот запах — запах вереска и моря — наполнил комнату, вытесняя запах елки. Это было наше личное Рождество. Праздник в честь того, что мы выжили в том шторме. И сохранили этот огонь, чтобы он грел нас всю оставшуюся жизнь.