Christmas night

Пальцы, державшие письмо затряслись. На бумагу капнуло несколько соленых слез, размывая чернила. Горячие дорожки жгли кожу на щеках парня. На лице расцвела улыбка, обнажившая ямочки. Из рта Чана вылетело несколько теплых смешков, когда он перечитывал строки снова и снова.

Полгода назад.

Дождь в Сеуле шёл уже третий день. Не весёлый, не очищающий, а навязчивый, который действовал на нервы, отвлекая своим шумом от создания аранжировки. Капли стучали по стеклу панорамного окна студии, оставляя за собой мутные следы, в которых было проблематично разглядеть сверкающий ночными декабрьским огнями район Каннам. Чан сидел спиной к этому окну, нервно дергая ногой. Его пальцы лежали на чёрной клавиатуре MIDI-контроллера неподвижно, как у спящего. Или у мёртвого, таким Чан казался себе последние пару месяцев. Песни, которые раньше он с легкостью писал для крупных компаний в индустрии развлечений и продюсировал для популярных групп, перестали выходить из-под его авторской руки так просто. Да и в целом перестали выходить даже как-то. Экран перед ним светился холодным белым: проект под названием «Untitled_17». Последняя записанная нота — ля-минор висела в пустоте, не вступая ни в какой аккорд, не переходя ни в какую мелодию. Просто набор нот. Он не чувствовал усталости. Усталость была бы облегчением. Вместо неё — пустота. Ощущение, будто он смотрит на мир сквозь толстое стекло звукозаписывающей кабины: всё слышно, но ничего не вызывает эмоций. Даже собственное дыхание казалось чужим, слишком ровным, слишком отрепетированным. Психотерапевт, к которому обратился парень прописал ему небольшой курс антидепрессантов, а также посоветовал сменить обстановку. —Для выгорания свойственно начинаться во времена, когда обстановка долго не меняется, а вся жизнь крутится вокруг работы, особенно творческой. Я бы настоятельно рекомендовала вам, господин Бан, ненадолго уехать куда-то, развеяться, попробовать что-то новенькое. —А есть какой-то другой способ? — Поинтересовался Чан. Доктор Кан лишь поправила очки и слабо улыбнулась. —Я могу выписать вам препараты, благодаря которым вам станет легче, но лучше все-таки попытаться исправить ситуацию естественным путем, без всякой химии. Но он не послушал. Сначала. А потом, рассказав об этом своему лучшему другу Чанбину, Чан получил уже второй совет смотаться куда-нибудь. Когда сильного действия препараты не оказывали, Чан действительно начал задумываться о временном отпуске. На столе остывший эспрессо в чашке без блюдца. Рядом телефон с уведомлением от лейбла: «Когда ждать демо для нового айдола?». Он не ответил. Не мог. Потому что сам не знал, когда вновь сможет создать хороший трек и сможет ли теперь вообще. Это давило. Чан был жутким перфекционистом. Он ненавидел пролетать по всем дедлайнам и подводить людей, поэтому часто заставлял себя делать что-то через силу, без сна, без настроения. Но результат всегда был хорошим, а сейчас даже плохого нет. Нет никакого результата вообще. Его волосы, осветлённые до почти пепельного оттенка, были собраны в небрежный хвост. Прядь выбилась и падала на висок, прилипнув к коже от влажности. Он не поправлял её. Не было смысла. Никто не видел. Где-то в углу тикали часы. 18:47. Через три часа рейс в Цюрих. Он ещё не упаковал чемодан. Не потому, что забыл. А потому что не верил, что это поможет, но ему посоветовали доктор Кан и Чанбин, да и выбора особо не было. Парень все-таки смог встать со стула, раздраженно стукнув по столу из-за нулевого результата и направиться собирать чемодан. Достал несколько брендовых свитеров, один был даже с изображением елочки, рождество как никак. Упаковал несколько пар теплых дорогих ботинок, штанов и пижам, ноутбук (на случай, если вдохновение вернется, ну мало ли.), уходовые средства, шампуни, гели и флешку с папкой «Maybe Later», в ней было сотни начатых треков, ни один из которых не дошёл до конца. Он не знал, зачем берёт её. Точнее, не верил, что она пригодится. Может, просто чтобы иметь право вернуться к ним, если захочет. Когда он вышел из апартаментов, дождь усилился. Он решил не возвращаться за зонтом, ему ведь всего лишь нужно было дойти до такси, да и признаться честно, с недавних пор дождь перестал казаться чем-то мерзким для Бана. Пусть вода стечёт по плечам, пусть промочит ботинки, пусть напомнит, что он еще чувствует окружающую среду, даже если промокнет и замерзнет. В такси он сидел молча. За окном мелькали неоновые вывески, отражавшиеся в мокром асфальте — красные, синие, фиолетовые. Как будто город пытался кричать ему в лицо, что здесь всё ещё происходит жизнь. Но Чан уже не слышал этот крик. Его мысли были тише дождя. Он вспомнил, как в детстве, после уроков фортепиано, его мать говорила: — Музыка — это не то, что ты пишешь. Это то, что ты отпускаешь. Тогда он не понял. Теперь боялся, что уже ничего не осталось внутри, что можно отпустить. Аэропорт Инчхон встретил его сухим кондиционированным воздухом и толпой, спешащей в другие жизни. Он прошёл регистрацию, как сомнамбула. Сдал багаж. Прошёл контроль. Сел в зоне ожидания у окна, откуда видел взлётную полосу. Самолёты взлетали один за другим — чётко, по расписанию, без сомнений. Он пожалел, что не может так. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Чанбина: «Если не улетишь, то я приеду и пинком под зад отправлю в Альпы.» Чан улыбнулся едва заметно. Потом навострил уши и услышал, что пришло время посадки на его рейс. Через некоторое время Бан не понял, как оказался в самолете, и ему уже предлагали теплое полотенце. Самолёт начал набирать высоту. Сеул ушёл вниз, в туман. А он вверх. Туда, где, может быть, ещё не всё потеряно. Он в последний раз глянул на ночной город, наполненный жизнью, рождественским предвкушением и декабрьской погодой.

🎄🦊🏔

Самолёт коснулся взлётной полосы с тихим стоном шасси, и Чан почувствовал, как его тело впервые за месяцы заново соединяется с землёй. Не метафорически, а физически: вибрация в позвоночнике, лёгкое давление в ушах, запах керосина и влажного бетона, проникающий даже сквозь герметичные иллюминаторы. Он не торопился. Пока пассажиры вставали, хватали сумки, проталкивались к выходу, он остался на месте, наблюдая, как за окном мелькают огни служебных машин, как настоящий снег, сухой, пушистый падает на асфальт и не тает. В Сеуле снег всегда превращался в грязную кашу за час. Здесь он лежал, как неприкосновенный, как будто знал, что это его место, словно он экспонат в музее. Зал прилёта встретил его тёплым воздухом, рождественскими гирляндами и запахом чего-то сладкого, возможно, свежеиспечённых ванильных крендельков. Над головой звучало объявление на немецком, потом на английском. Люди двигались легко, без спешки, без той напряжённой суеты, к которой он привык. Как будто здесь время не деньги, а просто — время. Люди из разных стран проходили мимо Чана. У многих было горное снаряжение, большие сумки. Люди общались на разных языках, к сожалению, из всех языков он смог распознать только английский и немецкий, который ярко выделялся на фоне остальных. Он прошёл паспортный контроль, получил багаж, и вышел в зону встреч. Сердце билось ровно не от волнения, а от неопределённости. Он не знал, как выглядит этот «сын хозяев шале», о котором писала госпожа Ян – женщина, у которой он арендовал шале в Альпах: Наш Чонин вас встретит. Он немного застенчив, но очень надёжный. Не переживайте, он знает дорогу, как свои пять пальцев. Чан представил себе кого-то вроде себя: аккуратного, сдержанного, с идеальной причёской и вежливой служебной улыбкой. Он ошибался. Сначала он заметил руки. Они держали картонную табличку с надписью «Mr. Bang», вырезанной ножницами, как в детстве неровно, с зазубринами по краям. Пальцы были длинными, загорелыми даже в декабре, с мелкими царапинами на костяшках следами работы, а не декоративного маникюра. На запястье потрёпанный кожаный браслет, похожий на тот, что носят скалолазы. Потом куртку. Толстая шерстяная, оливкового цвета, с потёртыми локтями и заплаткой на левом рукаве. Не модная. Не брендовая. Просто рабочая. Она сидела свободно, обрисовывая плечи, которые были шире, чем у среднего парня, но не накачанные, а натренированные, как у человека, который таскает дрова, чинит крыши и водит по горным дорогам. И только потом лицо. Рыжие волосы, коротко подстриженные сзади, но спереди — чуть длиннее, падающие на лоб мягкими кудрявыми прядями. Без укладки. Без геля. Просто как есть. Лицо узкое, с высокими скулами, но не острыми скорее, плавными, как склон горы после снегопада. Глаза тёмные, с лёгким лисьим разрезом, и в них не вежливое ожидание, а тихое любопытство. Рыженький парень перевел взгляд на Бана и, кажется, сразу понял, что он тот, кого он ждет. Возможно, по дорогой одежде, а может и по корейской внешности. — Mr. Bang? — Спросил он по-английски, но с лёгким акцентом, где «r» звучало мягче, а гласные, как будто их выговаривали сквозь дыхание. Это прозвучало довольно мило. — Чан, — поправил он. — Просто Чан. — Я Чонин, — представился тот, опуская табличку. — Привет. Он протянул руку. Чан пожал её и почувствовал тёплую сухость, несмотря на холод за окном. И лёгкую силу в пальцах. Не давление. Просто присутствие. — Извини, что опоздал, — сказал Ян, кивая на чемодан. — Дорогу занесло у поворота. Пришлось чистить. Но машина ждёт. Он говорил быстро, но не суетливо, как будто привык объяснять, а не оправдываться. — Ничего, — ответил Чан. — Главное, что ты здесь и мне не нужно добираться самостоятельно. Слова вырвались сами. Он не планировал их говорить, словно, все происходило на автомате. Вежливость, натренированная Баном годами, уже выходила самостоятельно. Пока они шли к парковке, Чонин шёл чуть впереди, но не ускоряя шаг, давая Чану время привыкнуть к снегу под ногами, к холоду, который в Сеуле называли морозом, а здесь просто погодой. — Ты впервые в Альпах? — спросил он, не оборачиваясь. — Впервые в Швейцарии, — с легкой усмешкой признался Чан. — По тебе видно. Сразу понятно, что ты тут впервые. —И что же меня выдает? — С обыденным интересом спросил Бан. —Одежда. Ты одет очень дорого, плюсом не очень практично для гор. —Ты в этом разбираешься? —Естественно, я всю жизнь тут живу. Бан не на шутку удивился. В хорошем смысле. Каково всю жизнь жить в подобных условиях? В горах же наверняка нет интернета, там нет торговых центров, да даже с работой вероятно проблемы. Кому в горах может понадобиться такой продюсер, как Чан, например? Каждая профессия в горах связано с тяжелым физическим трудом в большинстве случаев. И люди выбирают это добровольно. Внутри парня зародилось неподдельное восхищение. Блондин усмехнулся. — Ты часто таких, как я, возишь? — Редко. Обычно туристов с лыжами и рюкзаками, которые планируют покорять Альпы. Или же люди, приехавшие отпраздновать рождество, но признаться честно таких немного. Он остановился у старого, но ухоженного Land Rover Defender тёмно-зелёного цвета. — Ты отличаешься от них, словно с обложки журнала сбежал. — До рыженького не сразу дошла суть его же слов, но спустя пару секунд он покраснел (явно не от холода, он наверняка привык к такой погоде). —То есть, я имел в виду, что ты очень ухоженный, такие в основном из культурных столиц или крупных мегаполисов, я об этом, да. — Он быстро протараторил это, вызывая у Чана теплую, не привычную служебную для него улыбку, а затем, прикусив губу, открыл ему дверь. Когда Бан сел в машину, его обдало запахом кожи, сосны и чего-то едва уловимого, возможно, сухих трав, которые сушились где-то в бардачке. Радио играло тихо: не рождественские хиты, а инструментальный джаз, медленный, без слов. Чонин завёл двигатель. Машина заворчала, как довольный пёс. Он включил печку, но не на полную, а так, чтобы было тепло, но не жарко. Ян вырулил на трассу, и машина мягко покатила вверх туда, где город растворялся в белом. За окном мелькали фонари аэропорта, потом редкие дома, потом только сосны, покрытые снегом, как будто их укутали в вату. Дорога извивалась, как река, и парень вёл машину без колебаний, как будто каждая поворотная точка была выгравирована у него в мышцах, а не на асфальте. Чан сидел, откинувшись на спинку сиденья, и наблюдал. Не за пейзажем, хотя тот был почти нереальным в своей чистоте, а за Чонином. Его профиль был резким, но не жёстким: скулы, как отполированный камень, подбородок с лёгкой тенью щетины, которую он, видимо, не стал брить утром. Губы чуть приоткрыты, будто он дышал через рот не от холода, а от привычки. А пальцы на руле, расслабленные, но готовые. Контроль без напряжения. Чан вдруг подумал, что завидует этому состоянию: умению быть в теле, не думая о том, что тебя оценивают. — Ты часто ездишь сюда? — Наконец спросил он, не потому что хотел завязать разговор, а потому что молчание стало слишком насыщенным, чтобы его не нарушить. — Каждый день, — ответил рыжий, не отрывая глаз от дороги. — Иногда, два раза. У нас с родителями шале вдоль всего маршрута до Гштаада. Мы их сдаём, но и сами обслуживаем. Трубы, крыши, дрова… Всё, что не любят делать туристы, но очень хотят, чтобы было. Он говорил тихо, почти вполголоса, как будто не объяснял, а делал признание. — А ты? — спросил он через паузу. — Что принесло тебя сюда в декабре? Обычно приезжают либо в канун нового года, либо после. А ты почти в начале декабря. Чан замялся. Он не хотел говорить о выгорании. Ему показалось, что такое может прозвучать глупо и смешно, рядом с человеком, который всю жизнь работает физическим трудом в тяжелых условиях без особого выбора. Не хотел звучать как «сломанный творец, ищущий спасения». Но в машине, в этом тёплом пузыре, среди снега и джаза, ложь казалась грубой. — Потерял… ритм, — расплывчато сказал он наконец. — В Сеуле все стало слишком однотипным. Он замолчал, не зная, стоит ли продолжать. Но Чонин медленно кивнул, как будто понял не слова, а то, что за ними. — Здесь тебе станет легче, я уверен, — сказал он. — Временная смена обстановки напоминает ощущения, как перед тем, как начнётся новая песня. Бан повернул голову и посмотрел на него. Чонин всё ещё смотрел вперёд, но уголки его глаз слегка прищурились не от солнца (его не было), а от внутреннего напряжения, как будто он сам удивился тому, что сказал. — Ты музыку слушаешь? — спросил Чан. — Иногда. Но здесь не ту, что в городах. У нас есть свои мелодии. Ветер в сосновых ветках. Треск дров в печи. Шаги по снегу, когда ты идёшь один. — Он сделал паузу, потом усмехнулся. — Может, звучит глупо. — Нет, — сказал блондин. — Это звучит честно. Они ехали молча ещё несколько минут. Только джаз, шуршание шин по снегу, и тихое потрескивание печки. Потом Рыженький вдруг съехал на обочину. — Подожди секунду, — сказал он и вышел из машины. Бан не двинулся. Сквозь лобовое стекло он видел, как Ян подошёл к краю дороги, наклонился и что-то поднял. Потом вернулся, открыл дверь и положил на приборную панель маленькую сосновую шишку, покрытую инеем. — Вот, — сказал он, садясь обратно. — Чтобы ты знал, что ты уже в Альпах. Это наш первый привет. Потом в Сеуле будешь вспоминать. Чан потянулся и взял шишку. Она была холодной, шероховатой, пахла смолой и свежестью, живым деревом, а не парфюмом в бутылке. — Спасибо, — сказал он и положил её в карман куртки. — Буду хранить. Чонин снова улыбнулся. На этот раз легко, без смущения. — Не потеряй. Иначе горы обидятся. Машина тронулась. Снег за окном падал гуще. Горы вставали вокруг них стеной не угрожающей, а охраняющей, как будто говорили: Ты в безопасности. Здесь можно быть тем, кем ты есть Чан закрыл глаза на мгновение. И впервые за долгое время не думал ни о чём. Просто чувствовал. Тепло печки на ладонях. Шум дыхания рядом. Запах сосны на коже. И ощущение, что что-то внутри начинает таять — медленно, почти незаметно, как первый снег, касающийся земли.

🎄🦊🏔

Машина поднималась всё выше, и с каждым поворотом город оставался всё дальше не только в километрах, но и в состоянии сознания. За окном исчезли фонари, вывески, даже редкие фары встречных машин. Остались только сосны, стоящие по обочинам, как молчаливые стражи, и дорога, уходящая в белую мглу, будто ведущая не к месту, а внутрь. Чан смотрел, как снег падает на лобовое стекло не хаотично, не резко, а ритмично, как будто каждая снежинка знала, где ей приземлиться. Он заметил, что перестал дышать через грудь — глубоко, напряжённо, как в Сеуле, где воздух всегда казался густым от выхлопов и ожиданий. Здесь он дышал животом, легко, без мысли об этом. Рядом Чонин вёл машину с той же невозмутимой уверенностью, будто знал каждый камень под колёсами. Его локоть лежал на подлокотнике, пальцы слегка постукивали по рулю в такт мелодии, которую играл радио: что-то старое, с саксофоном и лёгким шепотом контрабаса, признаться честно, Бан не вслушивался, ему в целом было тяжело воспринимать музыку в последнее время. В машине было тепло, но не душно: печка грела мягко, как солнце в тени, а холод всё ещё чувствовался в щелях окон. — Мы почти там, — сказал Ян, не поворачивая головы, но голос его стал тише, как будто он боялся нарушить тишину, которая уже начала окутывать их. — Ещё минут десять. Чан кивнул, хотя тот не смотрел. Он сжал пальцами сосновую шишку в кармане — холодная, шероховатая, живая. Она напоминала ему, что всё это не сон. Когда они свернули с трассы на узкую грунтовку, машина мягко покачнулась на колеях, покрытых снегом. Дорога стала уже, почти тропой, обрамлённой высокими елями, ветви которых сгибал под тяжестью снега. И тут, вдалеке, показалось оно. Шале. Оно стояло на небольшом уступе, как будто выросло из самой горы. Деревянные стены, тёмные от времени и дождей, крыша покрыта толстым слоем снега, дым тонкой прозрачной нитью поднимался из трубы и растворялся в небе. Окна светились тёплым жёлтым не ярко, не вызывающе, а уютно, как будто внутри кто-то ждал. — Это твоё, — сказал Чонин, останавливая машину у крыльца. — На две недели. Хотя мама сказала, что можно и дольше, если захочешь, за плату, естественно. Он выключил двигатель. Тишина накрыла их, как плед. Рыженький вышел первым, хлопнув дверью. Звук прозвучал чётко, почти музыкально, в этой поглощающей тишине. Он обошёл машину, открыл багажник и вытащил чемодан Чана. Тот был тяжёлы не от вещей, а от привычки тащить за собой весь свой мир. Но Чонин поднял его легко, как будто вес ничего не значил. — Ступеньки скользкие, — предупредил он, поднимаясь по крыльцу. — Иди осторожно. — Бан мягко улыбнулся на этот заботливый жест. Под ногами хрустел снег. Не городской, не мокрый, а сухой, хрупкий, как стекло. Воздух был настолько чистым, что дышалось почти больно, в лёгких будто вспыхивала искра. Он вдохнул глубже. И впервые за месяцы не задумался, что будет делать дальше. Ян открыл дверь. Тёплый воздух накатил на них сразу — с запахом дерева, воска и чего-то сладковатого, похожего на мёд или сушёные яблоки. Внутри было светло от ламп с тканевыми абажурами и от огня, уже горевшего в камине. Пламя трещало тихо, почти нежно, как будто знало: здесь не нужно громкости. — Мама уже протопила, — сказал Чонин, ставя чемодан у двери. — Она всегда так делает для гостей. Говорит, что дом должен встречать, а не ждать. Он снял куртку и аккуратно повесил её на деревянную вешалку у входа, но без церемоний, по-хозяйски и уверенно. Потом повернулся к Чану: — Разувайся. Тапочки в ящике под скамейкой, полы, наверное, еще не прогрелись. Я принесу чай. Или хочешь кофе? — Чай, — сказал Блондин. — Спасибо. Чонин кивнул и исчез на кухню через арку без двери, где виднелись деревянные шкафы, медная посуда и полки с банками, подписанными от руки: «ромашка», «мята», «листья брусники». Это выглядело как шалаш шамана или знахарки. Бан сел на скамейку у входа, развязал шнурки. Его пальцы были немного онемевшими от холода, но не дрожали. Он снял ботинки — дорогие, чёрные, с идеальной полировкой и поставил их рядом с потрёпанными горными ботинками Чонина. Контраст был почти комичным: городская изысканность рядом с практичной простотой. Это вызвало в парне легкую улыбку. Из кухни донёсся звук кипящего чайника, шорох бумаги, возможно, рыженький доставал травы, и, через мгновение послышался лёгкий аромат мяты и чего-то дерзкого, почти цитрусового. Когда Чонин вернулся, он нес два глиняных кружки. Не фарфоровых, не брендовых, а грубоватых, ручной работы, с толстыми стенками и чуть неровными краями. На одной потёртая надпись «Gstaad, 2011». — Имбирь и мята, — сказал он, протягивая Чану. — С мёдом. Это лучшее, что можно выпить после долгой дороги. Чан принял кружку. Она была тёплой, почти горячей, и её неровная поверхность приятно колола ладонь — не идеально, но по-настоящему. — Спасибо, — сказал он и сделал глоток. — Эти кружки самодельные? Ян кивнул, делая жадный глоток чая, видимо, он совсем не ел и не пил еще сегодня, весь в работе. — Да, моя мама любит рукодельничать, одно время, когда я был маленьким она их продавала как сувениры. Сейчас не лепит, ее зрение стало подводить. Давно ее на операцию с отцом уговариваем. —А тут их делают? —Нет, в этом и проблема. Она не хочет уезжать, оставляя бизнес. Говорит, что убытки будут большие. — Сказал он, зачесывая рыжую челку назад. Бан лишь хмыкнул на его слова. Чай был горячим, острым от имбиря, сладким от мёда, и он разлился по телу, как тёплый свет. Чан почувствовал, как напряжение в плечах, что жило в нём месяцами — начало отпускать. Может это действие чая, в может следствие приятной рыжеволосой компании. Они сели у камина. Огонь отбрасывал тени на стены, и Бан смотрел, как пламя пляшет, как искры поднимаются вверх, как тени Чонина двигаются на полу — лёгкие, плавные, как танец. — Здесь тихо, — сказал он наконец. — Да, — ответил Ян. — Но не пусто. — Нет, — согласился Чан. — Не пусто. —Дом очень обжит разными вещами, что добавляет уюта, как по мне. — Он говорил очень задумчиво, будто не с постояльцем, а с давним приятелем. Блондин внутренне согласился с ним. Это не похоже на его дорогие апартаменты в Сеуле. Там у всего есть свое место, уборка циклично происходит про помощи клининговых компаний. Там не так, там не так уютно, там пусто. Странно, что место, которое Чан считал своим домом оказалось на деле не таким уж и домашним в сравнении с каким-то деревянным домиком в Альпах. Бан взглянул на рыженького. Он легонько постукивал кончиками своих длинных и изящных, как отметил Чан пальцев. Они бы идеально подошли для игры на фортепиано. Хотя они еще очень хорошо выглядят на руле. Стоп. Хватит думать о его пальцах. Чан смутился из-за своих же мыслей и резко отвел взгляд. И в этот момент, глядя на огонь, держа в руках кружку, чувствуя запах дыма и имбиря, он вдруг услышал мелодию. Не в голове. Не в мыслях. А в груди. Простую, почти детскую, но живую. Он не записал её, не назвал, просто позволил ей быть. — Если что-то понадобится… — начал Чонин, ставя кружку на низкий деревянный столик. — Дрова в сарае. Вода горячая — утром и вечером, бойлер долго греет, остальное время — холодная. Интернет есть, но слабый. И да… — он усмехнулся, — если кран закапает — не пугайся. Он всегда капает, но он исправен, я понятия не имею, что с этим стальным монстром. Чан рассмеялся — тихо, но искренне. — Я запомню. Ян встал. — Я пойду. Утром зайду — проверить, всё ли в порядке, а то, как я упомянул интернет здесь слабый, поэтому если что-то произойдет, то можешь даже не дописаться до меня или родителей. Он замялся на секунду, как будто хотел что-то добавить, но передумал. — Спокойной ночи, Чан. — Он неловко улыбнулся и почесал затылок. — Спокойной ночи, Чонин. Рыженький быстро напялил куртку, проверил ключи от автомобиля в кармане, а затем обул ботинки. Отсалютовав, он вышел. Дверь закрылась тихо. Парень остался один. Но впервые за долгое время не почувствовал одиночества. Лишь приятный осадок после диалога с Чонином. Что-то внутри шевельнулось, но пока что слабо давало о себе знать. Может, ненадолго уехать — действительно хорошая идея?

🎄🦊🏔

Чан проснулся не в одно мгновение, а постепенно, как будто его сознание медленно всплывало из глубокой воды, где всё было тихо, мягкое и без краёв. Сначала тело: тяжесть одеяла из грубой шерсти, приятное давление подушки, запах древесного дыма, въевшийся в простыни. Потом слух: не тишина, как он сначала подумал, а полифония тишины — тонкий треск остывающих углей в камине, почти неслышимое поскуливание ветра в щелях оконной рамы, редкие, как капли воды в пещере, звуки падающего снега с крыши на землю. И, наконец свет: не яркий, не требующий немедленного внимания, а разлитой, молочный, проникающий сквозь белые занавески и ложащийся на пол широкой полосой, в которой кружились пылинки, будто танцуя в замедленном времени. Он не открыл глаза сразу. Не потому, что был сонлив, а потому что боялся нарушить хрупкость момента. В Сеуле утро начиналось с вибрации телефона, с мыслей о встрече, с ощущения, что уже опоздал, даже не встав с кровати. Здесь же ничто не торопило его. Никто не ждал. Никто не оценивал. Мир просто существовал, и он мог просто быть в нём, не выполняя ни одной роли. И Бан начал потихоньку понимать, что именно этого ему и не хватало так долго. Когда он наконец приподнял веки, комната показалась ему чужой и родной одновременно. Деревянные балки под потолком, покрытые тонким слоем пыли и времени; старинный комод с трещиной на поверхности, словно от удара, пережитого ещё до его рождения; плед, перекинутый через кресло у камина — не аккуратно, а так, как бросают его, когда встают внезапно. Всё здесь несло отпечаток жизни, а не дизайна. Это был не интерьер, а след присутствия многих, но в первую очередь семьи, которая жила здесь годами, не стремясь произвести впечатление, а просто обитая. Он потянулся, как зверь после зимней спячки, проверяя, всё ли на месте. Мышцы шеи, которые столько месяцев были скованы напряжением, теперь расслабленно скользили под кожей. Плечи опустились, будто сбросили невидимый груз. Даже дыхание стало иным. Не грудное, резкое, как у того, кто боится пропустить что-то важное, а животное, глубокое, ровное, будто тело наконец вспомнило, что оно не машина для работы, а живой организм, способный к покою. И тогда, в этой расслабленной тишине, он почувствовал её. Мелодию. Не в голове, там всё ещё царила привычная пустота. А в груди. В самом центре, где сердце билось не от тревоги, а просто из-за жизни. Она была простой, почти наивной, всего три ноты, повторяющиеся с лёгкой вариацией, как шепот ветра в соснах. Но в ней не было цели, не было логики, не было попытки угодить лейблу. Она просто существовала, как снег за окном, как дым из трубы, как дыхание рядом. Он не встал. Не потянулся к ноутбуку. Не достал телефон. Он позволил ей жить внутри, не пытаясь её поймать. Только спустя час, когда свет в комнате стал чуть ярче, а холод от пола начал пробираться сквозь тонкую ткань пижамных штанов, он медленно сел на край кровати. Деревянные доски под ногами были холодными, но не ледяными, скорее освежающими, как утренний ручей. Он натянул свитер и вышел в гостиную. Камин давно погас, но в воздухе всё ещё витал аромат дыма, не горький, не задымлённый, а сладковатый, смолистый, как запах леса после дождя. В комнате держалось тепло, но не искусственное, не от радиаторов, а впитанное стенами, как будто дом сам хранил огонь, который в нём горел. На кухне, за открытой аркой, тикали старые напольные часы — не сухо, как в офисе, а с тяжёлым, размеренным звуком, будто само время здесь было плотнее, медленнее, существеннее. Чан налил себе воды из глиняного кувшина на столе. Она была холодной, с лёгким привкусом минералов, не стерильной бутилированной жидкостью, а живой водой, как будто её только что вычерпали из горного родника. Он сделал глоток и вдруг вспомнил, как в детстве, на даче у бабушки, пил воду прямо из колодца. Он подошёл к окну. За стеклом мир был погружён в белое. Снег падал густо, крупными хлопьями, медленно, почти торжественно, и ветви елей, прогнувшиеся под его тяжестью, казались смиренными, как молящиеся фигуры. Ни следов, ни дорог, ни признаков цивилизации, только природа, живущая по своим законам, без спешки, без плана, без страха. И тут раздался хруст. Сначала едва различимый, потом чёткий: шаги по снегу. Медленные, уверенные, как будто знали, куда идут. Потом лёгкий стук в дверь. Бан мельком глянул на себя в зеркало, чтобы слегка поправить свой сонный растрепанный вид и не выглядеть перед рыженьким нелепо. Поправив воротник своей черной пижамной рубашки и заправив пряди, которые запутались во сне, он пошел встречать парня. Он открыл дверь, и холод тут же ворвался внутрь, свежий, острый, как лезвие, но не враждебный, а скорее, будящий. На крыльце стоял Чонин. Он держал в руках деревянное ведро, доверху наполненное берёзовыми поленьями, и на его плечах лежал тонкий слой снега, будто пуховое покрывало. На нём была та же оливковая куртка, но под ней толстый шерстяной свитер с высоким горлом, слегка растянутый на локтях, с ниткой, выбившейся у запястья. Его рыжие волосы были влажными от снега, прилипшими ко лбу, а щёки ярко-розовыми от холода, но глаза — тёплыми, почти янтарными, с той же лёгкой искоркой, что и вчера. — Доброе утро, — сказал он, и его дыхание облаком поднялось в воздух, сливаясь со снежной мглой. — Надеюсь, что не разбудил, извини, не мог приехать позже, мама попросила заехать в еще несколько шале. В этом году много гостей. Принёс дров. Камин, наверное, уже погас. — Да, — ответил Чан, отступая в сторону. — Спасибо. — Он неловко улыбнулся, обнажая свои ямочки и отступил в сторону, давая Яну пространство для того, чтобы войти. Чонин вошёл с той естественностью, с которой входят в дом хозяева. Рыженький выглядел в этой атмосфере словно рыба в воде. Его огненные кудряшки, слегка неаккуратная, но надежная одежда и подтянутое в своем изяществе тело выглядели здесь слишком уместно, слишком привычно и естественно. Он аккуратно поставил ведро у камина, стряхнул снег с ботинок у порога, чтобы не разнести горную грязь и снег по деревянным полам дома и снял перчатки, обнажив длинные пальцы с мелкими царапинами и мозолями, которые были следами жизни в горах, в таких условиях, которые для Чана всегда были чем-то отчужденным, диким и за гранью фантастики. Бан родился и рос в Сеуле. В культурном мегаполисе, в котором всегда был интернет, тренды и мода, большие небоскребы, которые доставали до неба. В месте, где были продвинутые частные школы и дорогое образование, где ценились люди гуманитарные, пропитанные искусством. Чан был окружен светским высшим обществом и вечными разговорами, которые порой высасывали из него всю жизнь. Хотелось чего-то простого. — Сегодня будет метель, — сказал он, глядя в окно. — Небо с утра тяжёлое. Лучше не выходить. — Я и не собирался, — ответил Чан, внимательно рассматривая парня, в чертах которого было что-то манящее, что-то по-лисьи завораживающее. На мгновение между ними повисло молчание, не неловкое, не требующее заполнения, а полное, как чашка чая, налитая до краёв. И в этом молчании Бан почувствовал лёгкость, которую не испытывал годами: рядом был человек, который не ждал от него ничего. Это был простой человек, рядом с которым не нужно было держать спину и лицо. — Ты завтракал? — спросил Ян, оборачиваясь, ослепляя блондина своей простодушной улыбкой. — Нет. — Тогда… — Он замялся, как будто колебался, стоит ли предлагать. — Я мог бы кое-что приготовить, мама говорила, что оставила у тебя какие-то продукты. Считай это добрым жестом. Чан посмотрел на него. На то, как его пальцы нервно сжимают край свитера. На то, как он избегает прямого взгляда, но при этом не отводится полностью. Он нервничал. Это зрелище заставило теплу разлиться внутри Бана, проникая по сосудам в кончики пальцев и отдаваясь фибрами по всему телу. — Я не хочу тебя утруждать, — сказал Чан, хотя, признаться честно, внутри он хотел. Почему-то картина, стоящего над плитой Чонина казалась ему чертовски привлекательной и заставляла его внутренне улыбаться. — Это не труд, — ответил Ян, уже направляясь на кухню. — Просто… у нас так. Если кто-то в доме — завтракают вместе. Даже если не знакомы. Он не обернулся, но Чан услышал в его голосе улыбку, как тёплый свет. За две встречи он уже выучил эту улыбку и отложил ее в уголок своей памяти как что-то очаровательное. Правда, пока он себе в этом не признается. Через десять минут на маленьком деревянном столе у окна стояли две миски: овсянка, густая, с паром, сверху ложка тёмного мёда и тонкий слой сине-фиолетового джема, в котором ещё виднелись кусочки ягод. Рядом кружки с травяным чаем, на этот раз без имбиря. И, будем честны, это выглядело до утробного урчания в животе вкусно. Наверное, этот парень умеет все, что касается быта. —Ты не будешь против, если я позавтракаю с тобой? — Спросил он на тон тише, намазывая на темный хлеб с семенами джем. Спустя секунду после сказанного он уловил на себе любопытный взгляд парня напротив, который тщательно наблюдал за ним в процессе готовки, и прикусил нижнюю губу, подбирая слова. — Эм, ну в смысле, что я еще не ел, если я тебя не напрягаю, то я бы… —Оставайся. — Перебил его Чан с сощуренными глазами, которые были наполнены удовольствием от картины со смущенным рыженьким парнем. Они сели напротив друг друга. Солнце, пробившись сквозь облака, нарисовало на досках широкий луч, в котором кружились пылинки, и этот свет падал на руки Чонина, делая их ещё теплее. Они ели медленно, не спешили, не чувствовали необходимости поддерживать разговор. И в этом молчании Бан чувствовал себя уютно, слишком хорошо. Не было фантомной давяще-щемящей боли в груди, которая сопровождала каждое утро Чана в Сеуле в его апартаментах. Была просто умиротворённая тишина. — Ты играешь на чём-нибудь? — вдруг спросил Ян, не глядя на него, а разглядывая, как джем тает в овсянке. Бан вопросительно выгнул бровь, отпивая чай из кружки. Вопрос был слишком четко поставлен для человека, который не знал, чем занимается блондин. —Мама сказала, что ты музыкант, поэтому просил шале подальше от остальных, чтобы было побольше тишины. — Сразу выпалил парень, увидев на себе вопросительный взор. —А ты спрашивал у нее обо мне? — Игриво, но больше в шутку спросил Чан, но заметив на лице рыженького смущение, понял, что тот действительно интересовался им. Блондин перевел взгляд на дно своей тарелки и постучав по столу кончиками пальцев, ответил, чтобы не смущать парня напротив. — На фортепиано. С детства. — Но ты приехал без него, да? — Без него. Я давно не играл на нем. — Пальцы Чана чуть сжались на ложке, когда он вспомнил свою временную причину пребывания в Швейцарии. Он словно вновь окунулся в ту груду проблем, которые преследовали его в Корее. Чонин кивнул, как будто сложил какой-то паззл у себя в голове. —Это связанно с тем, что ты «потерял ритм»? — Он запомнил. Запомнил, что Чан сказал ему вчера в машине, это как-то по-особенному отдалось теплом в груди Бана. Блондин молча кивнул. —Возможно, я не эксперт в делах душевных, но, — сказал он тихо, поднимая взгляд, — может, тебе временно нужна тишина, чтобы отвлечься от той какофонии звуков, в которой ты привык находиться. — Рыженький активно жестикулировал пальцами. — Вечно быстрый ритм жизни настолько измотал тебя, что ты не можешь писать музыку, которая очевидно звучит рядом. Прости, это, наверное, глупо, да? — Ян лениво откинулся на спинку стула, небрежно почёсывая затылок. — Я это к тому, что тебе нужно напитаться другой жизнью и, вернувшись, ты снова сможешь сочинять, надышавшись чем-то новым. Чан замер с ложкой в руке. Эти слова дали ему удар под дых. Улетев сюда, он не рассчитывал ни на что в целом. Можно сказать, для него это была крайняя мера, к которой он прибегать не собирался. Но так вышло, и это было связано с его максимально отчаянным состоянием, после сотни попыток вернуться в привычную колею. Сейчас, слова рыженького зашевелили в нем что-то, но Бан еще пока не был уверен, что именно. — Возможно, — сказал он, и впервые за месяцы это «возможно» не было сомнением, а надеждой. После завтрака Чонин помог разжечь камин, не потому что Чан не умел, а потому что знал, как это сделать правильно: сначала сухие щепки из берёзы, потом тонкие поленья, потом крупные дрова, которые будут гореть часами. Пламя вспыхнуло не сразу, а постепенно, как будто вспоминало, как быть огнём, и когда оно наконец заполнило топку, его свет стал мягким, золотистым, почти человеческим. — Я зайду завтра, — сказал Ян, надевая куртку. — Если не будет метели. Проверю, как работает печка, а то в этом году холода еще сильнее, чем в прошлом, нужно лучше топить, чтобы ты тут не закоченел от холода. Он замялся, как будто что-то удерживало его на пороге, и с теплой улыбкой развернулся к Чану, — Спасибо, — протянул Чан. Непонятно, за что именно он благодарил рыжего, за то, что пришел, за завтрак или за разговор во время него. А может, за все разу? Ян вышел, на прощание махнув блондину рукой. Когда дверь закрылась, Чан еще несколько минут сверлил взглядом место, где пару мгновений назад здесь стояла кудряво-рыжая макушка. Внутри у парня заскреблись кошки, но не те, которые душили его и теплили его ужасное состояние в Сеуле, а какие-то новые. Тоскующие и желающие. Бан медленно поднес ладонь к груди, словно проверяя температуру и дыхание. Что-то внутри таяло.

🎄🦊🏔

Стук в дверь раздался ближе к полудню. Не резкий, не деловой, а мягкий, почти осторожный, как будто кто-то не был уверен, стоит ли беспокоить. Чан открыл, и на крыльце стоял Чонин. Сегодня без ведра дров, но с плетёной корзиной в руках, из которой торчали ветки можжевельника, свежие еловые лапы и что-то, обёрнутое в грубую мешковину. На нём та же оливковая куртка, но свитер другой: тёмно-бордовый, с вышитым у ворота маленьким оленем, не идеально, с неровными стежками, явно ручной работы. Волосы слегка влажные, не от снега (небо было ясным), а от труда: он, видимо, уже успел обойти другие шале (Что чуток огорчило Чана). На щеках лёгкий румянец, в глазах та же тихая искра, что и обычно. — Привет, — сказал он, чуть запыхавшись. — Мама велела… ну, ты понял. Он кивнул на корзину. — Надо украсить дом к Рождеству. И подтопить печку. Она сказала, что вчера ты почти не топил, а ночью будет холодно. — Я не знал, как правильно, — соврал Чан, отступая в сторону. Он умел, но вчерашнее тоскующее чувство разыгралось в нем настолько сильно, что он «по случайности» решил не топить, чтобы любезный рыженький сын хозяев шале пришел и помог ему справиться с этим. Он не до конца был уверен, была ли это тоска по этому парню, но когда он появился на пороге, то кошки перестали скрести душу, доказывая, что Чонин вызывал в Чане неизведанные для него эмоции. Или давно забытые. — Ну, теперь узнаешь, — усмехнулся Ян, входя внутрь. Парень прошел мимо Бана, он был немного ниже, поэтому блондин смотрел на него сверху вниз. Пока тот проходил внутрь, на лице Чана расцвела ликующая идиотская улыбка с ямочками. У Чонина тоже они были, Бан не сразу понял, когда он успел это подметить и запомнить для себя. В этих ямочках он находил что-то очаровательное. Ян поставил корзину у камина и снял перчатки. Его пальцы были чуть красными от холода, но движения уверенными, привычными. Он сразу подошёл к печке, открыл заслонку, пощупал золу, кивнул себе под нос, как мастер, проверяющий состояние своего инструмента. — Сегодня будем топить сильнее, а то ночью задубеешь, — сказал он, доставая из корзины берёзовые поленья. — А потом украсим, иначе мама удушит меня гирляндой. Чан издал смешок, внимательно наблюдая за парнем, который возился с печкой. Бан подметил, что рыженький выглядел очень привлекательно, когда занимался бытовыми делами, это он отметил еще вчера, когда тот готовил завтрак. В своей лисьей грации и изящности Чонин был до жути сексуален. Одну часть Чана пугали такие рассуждения, а другую — заводили, ибо он что-то чувствовал и это ему нравилось. Ему нравилось ощущать те эмоции, которые вызывает в нем эта рыжая лисья прелесть. Пока Чонин разжигал камин, Чан принёс из кухни два стула и поставил их у камина, для того чтобы позже повесить гирлянды, которые он уже успел заметить. Когда пламя вспыхнуло, спокойное, глубокое, как река подо льдом Чонин обернулся и улыбнулся. — Теперь можно начинать. Он вытащил из корзины ветки ели, перевязанные красной шерстяной нитью, гирлянду из кедровых шишек, маленькие деревянные фигурки — олень, птица, дом и свечи в жестяных подставках, которые, как он объяснил, «не дадут воску капать на мебель». — Мама сама делает, — сказал он, протягивая Чану ветку. — Говорит, что настоящие украшения не из магазина, а из того, что растёт рядом. Чан взял ветку. Она была тяжёлой, смолистой, с резким, живым запахом, не искусственным ароматом рождественского канделябра, а настоящим, как запах леса после дождя. — Что делать? — спросил он. — Всё просто. Вешай, куда хочешь. Только не на занавески, они горят, как сухая трава. Они начали украшать вместе. Чонин вешал ветки над камином, прикреплял шишки к полкам, ставил свечи на подоконник. Чан осторожно, сначала неуверенно начал добавлять свои детали: повесил гирлянду над дверью, положил деревянную птицу на комод, поставил свечу рядом с сосновой шишкой на подоконнике. Иногда их руки случайно касались. Когда Чонин подавал ему шишку, а Чан брал её — их пальцы соприкасались на мгновение: тёплые, сухие, живые. Бан ловил какие-то микроразряды из-за этих прикосновений. И чем чаще их пальцы или другие участки кожи соприкасались, тем яснее блондин понимал, что ему нужно еще. Эти мимолетные моменты, когда они случайно соприкасались подогревали и шевелили что-то в груди Бана. Это было что-то давно забытое в закромах его оледеневшего сердца. Когда они одновременно тянулись к одной свече, то их предплечья коснулись, и Чан вновь отчетливо почувствовал жар, который пробирал все его тело. Вряд ли это было от недавно затопленной печки. Они почти не говорили. Но молчание было насыщенным, как тёплый воздух перед грозой, как дыхание перед поцелуем. В какой-то момент Чонин встал на стул, чтобы повесить венок над камином. Чан стоял рядом, держа корзину с украшениями. Он смотрел, как мышцы под свитером напрягаются, как воротник сползает с плеча, обнажая тонкую линию ключицы, как рыжие кудри падают на лоб. Блондин неосознанно сглотнул большое количество вязкой слюны, скопившейся в его рту, пока он наблюдал за Яном. — Держи, — сказал Чонин, спускаясь, и протянул ему деревянного оленя. Это выбило Бана из колеи любования, заставив чуть смутиться собственных мыслей. — Поставь куда-нибудь. В Альпах говорят, что он приносит удачу. Чан взял фигурку. Она была грубой, неотполированной, с неровными краями, но в глазах оленя, вырезанных двумя простыми линиями, чувствовалась душа. — Ты от природы рыжий? — Спросил он, любуясь фигуркой. — Нет, я просто решил краситься хной, чтобы сделать волосы погуще. — Без особого интереса ответил младший. — А какой твой родной цвет? —Темные волосы, почти черные. Чан сразу представил Яна с темными волосами. Это бы смотрелось чертовски хорошо, но рыжий на нем выглядел уютнее, словно он с ним родился. Создавалось впечатление, что рыженький человеческое воплощение грациозного лиса. Он чем-то напоминал ему Ника из «Зверополиса», правда, в разы скромнее. Когда всё было готово, они сели у камина. Дом преобразился, не ярко, не вычурно, а уютно: еловые ветки на полках, свечи на подоконнике, деревянные звери на комоде, венок над камином. Всё из природы, из рук, из заботы. Чан не то, чтобы собирался праздновать рождество, признаться, ему вообще было не до этого. Ему хотелось для начала просто вернуть привычный ритм жизни и перебороть выгорание, чтобы продолжить работать. Но, если украсить дом, подготовившись к рождеству означало дополнительное время на любование рыженьким парнем, и не просто каким-то, а именно Чонином, то он бы был готов украсить всю Швейцарию. Поймав себя на этом умозаключении, блондин смутился. — Похоже на Рождество, — сказал Чан. — Ещё не совсем, — ответил Ян. — Рождество — это не украшения. Это время в кругу близких за большим столом, мама, которая встала с утра пораньше, чтобы успеть все приготовить до ужина, отправив отца за продуктами. Бан посмотрел на него. На то, как огонь отражается в его глазах. На то, как он сидит, не напряжённо, не в позе, а просто расслабленно, как человек, который равномерно дышит и наслаждается уютом вокруг. И в этот момент он понял: он пропитывается этим же спокойствием, исходящим от Чонина. Он чувствует себя спокойно, в груди ничего не щемит и не давит, ему просто хорошо. Ему нравится наблюдать за спокойным Яном, за его необъятно красивой внешностью, сформированной в холодных Альпах. —Ты никогда не хотел уехать отсюда? — Поинтересовался блондин, разглядывая профиль парня. —Нет. Не вижу в этом смысла, если меня здесь все устраивает. —Не видишь смысла или боишься? — С хитрым интересом спросил Чан, склонив голову набок. —Возможно и то, и то. — Ответил Ян, уловив игривость в интонации Бана. Он подстроился, опасно сощурив глаза и медленно растягивая губы в притягательной ухмылке. В этот момент блондин подумал о том, что если бы было воплощение слово красота, то им бы был Чонин. Тому даже стараться не нужно, чтобы очаровать и заманить своей харизмой, внешностью, да даже манерой речи. — Ты останешься на чай? — спросил Бан, хотя уже знал ответ. Чонин кивнул и лениво потянулся, почти грациозно, заставляя Чана изучить пресс, который слегка оголился, из-за приподнявшегося свитера. — Если ты не против. — Скорее из вежливости упомянул рыженький. — Я не против. — Усмехнулся Бан, не совсем понимая, перешли ли они на флирт или это просто Ян начал раскрываться иначе, переставая смущаться. Они сидели у камина, и тишина между ними больше не была пустой, она пульсировала. Пламя отбрасывало длинные тени на стены, и в этом танце света и тьмы Чан замечал всё: как у Чонина подрагивает нижняя губа, когда он задумчиво покусывает внутреннюю щёку, как его пальцы, лежащие на подлокотнике стула, слегка постукивают, не по ритму, а просто от внутреннего движения, как будто тело не может стоять на месте, когда рядом блондин. Бан не сводил с него глаз. А Ян, в свою очередь, всё чаще ловил его взгляд и не отводил собственный. Сначала мимоходом. Потом чуть дольше. А потом с лёгкой ухмылкой, как будто говоря: Я знаю, что ты смотришь. И я не против. — Ты всё время такой… наблюдательный? — наконец спросил он, не поворачиваясь, но голос его стал мягче, почти шепчущим. — Только когда есть, на кого смотреть, — ответил Чан, и в его голосе начали проскальзывать нотки жгучего флирта. Не такого явного, но существенного. Чонин медленно повернул голову. Его глаза тёмные, с лисьим разрезом, с тенью от огня в уголках остановились на Чане. Он не улыбался. Но в его взгляде было что-то, что заставило блондина забыть, как дышать. — А если я начну делать что-то интересное? — спросил он, и в его голосе прозвучала игривость, не наигранная, а настоящая, как у кота, который знает, что сейчас ему позволено ластиться к хозяину. — Например? — С неподдельным интересом спросил Чан. Рыженький встал. Медленно, не спеша, как будто давая Чану время приготовиться. Он подошёл к нему и облокотился руками о подлокотники его кресла. Он наклонился ближе к Бану и склонил голову вбок, с лисьим интересом разглядывая его четкие черты лица: прямой длинный нос, пухлая верхняя губа в сравнении с нижней, темные глаза, в которых плескалась игривость. Чан не отшатнулся. Наоборот, он позволил разглядывать себя в наглой для малознакомого парня близости. — Ты часто так делаешь? — спросил блондин, прерывисто выдыхая. — Что? — Облизнув нижнюю губу спросил рыженький. — Так открыто флиртуешь с незнакомцами? — Ухмыльнулся Чан. Его взгляд стал чуть острее, но в уголках губ всё ещё таилась та самая ухмылка. — А ты? — С плохо скрываемой наглостью поинтересовался Ян. Слова повисли в воздухе, не громко, не драматично, а точно, как камень, брошенный в озеро: тихо, но с кругами, которые расходятся всё шире. —О чем ты? — Прикусил губу Бан. —Всех незнакомцев так разглядываешь, как меня? Он все видел. Видел, как порой Чан нагло пялился на него. Но, признаться честно, Бан не чувствовал смущения за то, что был пойман на разглядывании, он бы все равно рассматривал рыженького, зная, что тот это видит. —Нет, только красивых. — Теперь уже тяжело выдохнул Ян. Воздух между ними стал гуще, теплее, как будто сам дом задержал дыхание. Чонин не отступил. Он лишь чуть наклонил голову, как будто давая понять Чану, что отступать не намерен. За окном снова начал падать мелкий снег, пушистый, почти невесомый. Он прилипал к стеклу, таял, оставляя крошечные следы, как от жарких прикосновений. В это время температура в доме начала подниматься, между двумя людьми, среди еловых веток, свечей и запаха мёда что-то перешло черту. То, что между ними уже не «постоялец и хозяин», не «городской и горный», а что-то около «да я же тоже тебе приглянулся». — Я не останусь, — тихо сказал Чонин, будто отвечая на мысль, которую Чан не произнёс. Он пододвинулся ближе к Бану, тот уже был готов к самому горячему исходу, но его жарко-плотские фантазии начали рушиться, когда Ян всего лишь достал из его прядей еловую иголочку, которая попала туда, когда они украшали дом. Рыженький невинно улыбнулся, отстраняясь и выбрасывая еловую иголку. — У тебя тут что-то было. Внутри блондина что-то закипело. Он шумно выдохнул и увел взгляд в сторону, толкаясь языком за щеку. Это действительно лис в человечьем обличии. Огонь потрескивал. Снег падал. И в этом маленьком шале, среди деревянных зверей и рождественских веток, началось что-то новое, что заставляло теплыми фибрами разноситься по телу. И уже было ясно, что не только у Чана. На телефон Яна пришло уведомление, он быстро прочитал его, а затем отсалютовав направился к выходу. Бан пошел за ним. Рыженький начал надевать ботинки и куртку, пока Чан разглядывал его, облокотившись на дверной проем. —Просто уйдешь? — С двусмысленной улыбкой уточнил блондин. —Ну да, а что такое? — Словно ничего не было, ответил Чонин, натягивая подло-невинную улыбку на свое лицо. Бан хмыкнул, но ничего не ответил, лишь наблюдая за тем, как Ян уходит. Он еще несколько минут прожигал взглядом место, в котором стоял Чонин, вслушиваясь в стук собственного сердца, которое, как ему казалось, сейчас очень громко билось о стенки груди. Это было так непривычно. Он давно не чувствовал того, чтобы его сердце билось так сильно, а тепло разносилось по всему телу. Чан усмехнулся в пустоту: —Что это было?

🎄🦊🏔

Весь остаток предыдущего дня Чан провел в странном, давно забытом ему трепете. Он мог уставиться в одну точку, долго сверля ее взглядом, а затем идиотская улыбка сама начинала расплываться на его лице, обнажая ямочки. Образ рыженького парня непроизвольно всплывал у него в голове, заставляя вспоминать вчерашние события с приятным напряжением в животе. Огненные кудри начали часто рисоваться перед лицом, знакомый запах елового леса бил под дых, а наглая близость, в которой они вчера находились заставляла сходить с ума при любом связанном со вчерашним случаем воспоминанием. Нутро Бана вновь хотело увидеть Чонина. Не столько из плотских фантазий, сколько из личного любопытства. Чану нравилось наблюдать за ним. Все, что тот делал вызывало в блондине неоднозначные чувства. То, как он легко и расслабленно вел машину, то, как он с мышечной памятью топил печь, то, как менялось его выражение лица, когда он был чем-то увлечен — все это чем-то манило Чана. Какая-то непонятная манера, что сидела в Яне тянула к нему. А может это и не манера вовсе, а просто сам Чонин? На следующий день Бан решил отвлечься от размышлений касательно Яна, а точнее его отвлек от них пустой холодильник, который, как оказывается, нужно заполнять едой. В Сеуле он привык заказывать себе доставку из ресторанов. Парень почти забыл, как готовить. В голове всплыла картина Чонина, который не так давно делал на кухне этого шале завтрак для Чана и самого себя. Опять мысли сводятся к нему. Одевшись потеплее, парень вышел на улицу. Холодный горный воздух тут же обжег его лицо, заставляя щеки медленно краснеть. Выйдя на прочищенную от снега тропу, Чан начал идти по ней, надеясь дальше найти какой-нибудь магазин. Некоторое время спустя магазин был найден. Он находился не так далеко от шале, как удобно. Зайдя внутрь, парень оглядел пространство. Внутри деревянное здание было похоже на магазины у заправки, в которых было все необходимое, но без особого выбора. Ассортимент был от продуктов и бытовой химии до инвентаря для выживания. Быстро найдя необходимые продукты, Чан направился к кассе, но он замер по дороге, потому что увидел в одном из отделов Чонина. Его рыжая макушка явно выделялась из общей массы и сразу бросалась в глаза. Тот что-то выбирал с задумчивым видом. Глаза блондина оглядели его с ног до головы, а краешек губ сам дернулся вверх, изображая небольшую ухмылку. Бан опять загипнотизировался, наблюдая за лицом рыженького, за тем, как его брови сдвигались к переносице, а лисьи глаза щурились, чтобы прочитать что-то. Что-то манило к простоте этих обычных, но уверенных телодвижений. Когда Ян закончил, то развернувшись, сразу заметил Чана. Он слегка склонил рыжую макушку, разглядывая блондина напротив. Первый с места двинулся Чан. Он начал медленными шагами идти в сторону парня, пока улыбка на его лице медленно расцветала. Подойдя достаточно близко, он оглядел Чонина сверху вниз, ожидая пока тот скажет что-нибудь. Но тот молчал, смотря на блондина с не менее наглой ухмылкой. —Значит, ты нагло ушел после вчерашнего, а теперь, встретив меня в магазине просто молчишь? — Игриво заговорил Чан, кладя руку на прилавок рядом. Он вглядывался в лисьи глаза, пытаясь что-то разглядеть, но видел лишь чистую в своем обличии хитрость. —После вчерашнего? О чем ты? — По театрально-невинному спросил тот. Блондин усмехнулся куда-то в сторону и толкнул язык за щеку. —Зайдешь сегодня? —А нужно? —Нужно. Надо затопить печь. —Я же показывал как. —Похоже, я забыл. Будьте добры помочь своему любимому постояльцу. — С нахальной улыбкой проговорил Чан, наклоняясь опасно ближе к Яну. Чонин сощурил глаза и улыбнулся, а затем медленно развернувшись, направился к кассе, зная, что Чан пойдет за ним. Когда оба закончили с покупками, то они вместе вышли на улицу, где шел легкий снег, щекотящий кожу. Парни начали идти по тропе, медленно поднимаясь в гору. —Почему ты так внезапно ушел? — Взглянул на него Бан, подмечая, что у рыженького расцветает подлая лисья ухмылка после вопроса. —А должен был остаться? Да. —Я ведь не один почувствовал что-то, не делай из меня сумасшедшего. — Улыбнулся Чан. —Не понимаю, о чем ты. Что за детский сад. Чан взглянул на него боковым зрением, любуясь красивым четким профилем. Скулы Чонина чуть порозовели от холода. Они шли вверх по тропе, не спеша, будто боялись нарушить хрупкое равновесие, возникшее между ними в магазине. Снег падал не сплошной завесой, а редкими хлопьями, кружившимися в воздухе, как пепел от медленно горящей свечи. Каждый шаг по утрамбованному снегу сопровождался глухим хрустом, не громким, не резким, а приглушённым. Чан шёл чуть позади, наблюдая. Наблюдая за тем, как плечи Яна двигаются под тяжестью сумки с продуктами, не напряжённо, а естественно, как будто его тело с детства знает, как нести груз. За тем, как его дыхание выходит облаком, а затем растворяется в воздухе, за тем, как снежинки оседают на его рыжих прядях и тают почти мгновенно, будто боятся задержаться надолго. Внутри Чана всё пульсировало. Не от желания, хотя оно тоже было, глухое, как отдалённый барабанный бой. А от признания: он больше не мог игнорировать то, как каждый жест Чонина, даже самый бытовой, самый незначительный, вызывает у него не просто интерес, а тягу. Тягу быть рядом. Тягу касаться. Когда они подошли к шале, рыженький остановился у крыльца, не поднимаясь по ступенькам. Он стоял спиной к дому, лицом к горизонту, где небо сливались со снежными вершинами в одну бесконечную белую линию. Чан не знал, ждёт ли он приглашения или просто собирается с мыслями. Но в этом молчании, в этой паузе, в этом неподвижном взгляде вдаль было что-то новое, не лёгкость вчерашних дней, а напряжение, почти страх, что сильно смутило Бана. А может, ему показалось? — Заходи, — сказал Чан тихо, почти шёпотом, как будто боялся спугнуть момент. Чонин кивнул, но не сразу. Сначала почти незаметное колебание в плечах, потом медленный поворот. Он поднялся по ступенькам, стянул ботинки у порога с привычной ловкостью, и вошёл внутрь. В шале пахло вчерашним дымом, елью и чем-то ещё, чем-то живым, что невозможно было назвать, но что заставляло грудь сжиматься. Огонь в камине давно погас, и в комнате царила лёгкая прохлада , не ледяная, а свежая, как будто дом дышал. — Печь, — напомнил Чан, оставаясь у двери. — Ты же знаешь. Чонин не ответил. Просто подошёл к камину, поставил сумку на пол, опустился на колени и начал раскладывать дрова — те самые, что принёс вчера. Его движения были точными, привычными, почти автоматическими: сначала сухие щепки, потом тонкие поленья, потом крупные берёзовые чурки. Он не смотрел на Чана. Но блондин чувствовал, что тот знает: за ним наблюдают. Он подошёл ближе. Не торопясь. Остановился в полуметре, скрестив руки на груди. — Почему молчишь? Обычно ты разговорчивее. Чонин не отреагировал. Только слегка приподнял бровь, не оборачиваясь. — Или ты просто не хочешь со мной разговаривать? — продолжил Чан, и в его голосе уже звенела игра, но под ней грелась растущая тревога. Наконец рыженький повернул голову. Его тёмные глаза, с лисьим разрезом, с той самой хитростью, которую Чан так любил подмечать, встретились с его взглядом. Но в них было не только озорство. Было напряжение и что-то жгучее. — Я думаю, — сказал он тихо, — что ты слишком много говоришь. — Его взгляд на несколько мгновений упал на губы Чана, и в его взгляде что-то блеснуло, что-то голодное. — Может, потому что ты слишком мало отвечаешь? — Ухмыльнулся Бан, подмечая нарастающий пожар в глазах напротив. Ян встал. Медленно. Спокойно. Но в его теле, в каждом сгибе сустава, чувствовалась какая-то горячая готовность к чему-то, а к чему именно, Чан пока не мог понять. Он подошёл к блондину. Не вплотную. Но достаточно близко, чтобы тот почувствовал тепло его тела сквозь толстый свитер, чтобы уловил запах — смесь снега, дерева и чего-то уникального, что принадлежало только ему. — Ты хочешь, чтобы я что-то сказал? — спросил он, и его голос был низким, почти шёпотом, но не от страха, а от внутреннего давления, как будто слова сдерживались силой воли, а не отсутствием чувств. — Я хочу, чтобы ты перестал притворяться, что ничего не произошло, — ответил Чан, и его собственный голос дрогнул, потому что температура вокруг будто начинала подниматься, а тугой узел сам начал завязываться где-то внизу живота. Взгляд Яна помрачнел, костяшки на его пальцах побледнели, пока его кулаки сжимались, а пальцы врезались в огрубевшую от горного мороза кожу, оставляя следы-полумесяцы. Дыхание стало прерывистым и тяжелым, они чувствовали его между собой, горячее, обжигающее лица после холодного воздуха. Чонин не двинулся первым, точнее, не в прямом смысле. Он только наклонился, едва-едва, настолько, что расстояние между ними сжалось до одного дыхания. Но этого было достаточно. Потому что Чан уже тянулся к нему, не телом, не руками, а всем своим существом. Их губы встретились не как в кино, не резко, не с первого же прикосновения охватывая пламя. Сначала осторожно, почти робко, как будто оба боялись, что это сон, и слишком резкое движение разрушит его. Губы Яна были чуть прохладными от уличного холода, но мягкие, такие мягкие, что Чан почувствовал, как по коже от кончиков пальцев до самого позвоночника пробежала дрожь. Он давно не чувствовал ничего подобного, ничего такого, что вытягивало из глубин его тела жаркие прикосновения, ничего такого, что заставляло сердце сжиматься, а потом бешено, словно в конвульсия биться. Он, будто, начал чувствовать. Ни одна интрижка из Сеула не заставляла его за такой кратковременный срок сойти с ума просто одним своим видом. Внутри заиграла жгучая сердце мелодия. Чонин прикоснулся к его подбородку, не схватил, не сжал, а обхватил, ладонью, как будто хотел убедиться, что тот действительно здесь, не исчезнет. Его пальцы были грубыми от работы, с мозолями и шрамами, но в этом прикосновении не было грубости, только напряжённая нежность, как будто он боялся сломать что-то хрупкое, но уже не мог остановиться. И тогда поцелуй углубился. Губы Чана приоткрылись, и Чонин вошёл глубже, нагло исследуя языком его рот. Его язык скользнул по внутренней поверхности нижней губы, медленно, почти исследуя, и Чан тихо застонал, сдавленно, как будто стыдясь, что тело предало его. Но Чонин только прижал его ближе, одной рукой всё ещё удерживая за подбородок, другой обхватил его затылок, впиваясь пальцами в ткань свитера, как будто боялся, что тот ускользнёт. Их дыхание смешалось — горячее, прерывистое, влажное. Чан чувствовал, как сердце рыженького бьётся у него под рукой, не просто быстро, а бешено, как у пойманной птицы, которая вдруг поняла: это не клетка, а крылья. Он сам прижался ближе, чтобы почувствовать это биение всем телом, чтобы убедиться: он тоже чувствует, он тоже горит. Поцелуй стал голодным, не от нетерпения, а от страха. Страха, что это кончится. Страха, что это не настоящее. Страха, что завтра снова будет тишина, а не вот это — жар, вкус соли на губах, запах дыма и сосны, дрожь в коленях, которая не от холода. Ян наклонил его голову чуть сильнее, и Чан почувствовал, как его спина коснулась стены у камина. Пальцы Чонина скользнули в его волосы — не цепляя, не дергая, а вплетаясь, как будто запоминали текстуру, как будто хотели оставить след не на коже, а в памяти. Бан взял контроль в свои голодные руки, меняя их местами, теперь он вдавливал Чонина в деревянную стену, проникая коленом между ног парня. Ян вздохнул от неожиданности прямо в поцелуй, давая Бану еще больше контроля. Блондин проник языком глубже в чужой рот. Когда язык Чонина коснулся его языка, когда их тела прижались так плотно, что стало трудно дышать, когда мир за окном исчез, и осталась только эта комната, этот огонь, эти губы. Он впился пальцами в плечи Чонина, не отталкивая, а удерживая, как будто хотел сказать без слов: «Не уходи. Не сейчас. Не после этого». И, кажется, Чонин услышал. Потому что поцелуй стал мягче. Не слабее, нет. Но глубже. В комнате повисла тишина, но она вибрировала. Как струна, натянутая до предела. Как воздух перед грозой. Чан почувствовал, как по телу поднимается жар, не от камина, а от близости. Голова закружилась из-за недостатка кислорода, в глазах начинало темнеть, но, кажется, никто не собирался отступать. Рыженький толкнул Бана в грудь, тот мягко упал на диван позади, вставая на локти. Его взгляду открылся шикарный вид: рыжий парень с покрасневшими щеками, распухшими из-за поцелуев губами, взмокшими на затылке кудрями медленно подходил к дивану. Ян опустился на диван, по-лисьи подползая к Чану, находясь сверху. Массивные бедра упали прямо на пах блондина, из-за чего тот выругался себе под нос, облизывая нижнюю губу. —Блять, Чонин. Тот лишь нахально улыбнулся, слегка вильнув бедрами на блондине, вызывая у того очередное чертыханье. Ян обвил руками крепкую шею парня и опять примкнул к его губам. Чан уложил свои руки на чужие бедра, слегка поглаживая, моментами пощипывая их. Поцелуй получался жадным, больше походил на борьбу. Языки переплетались, парни старались прильнуть ближе друг к другу, из-за чего сталкивались их носы, опаляя лица жгучим дыханием. Когда их губы отстранились, то блондин потянул свитер Чонина за воротник вниз, оголяя его аккуратные ключицы, которые всем видом просили их укусить. Бан вначале лизнул ключичные впадины, затем оставил мокрый поцелуй на яремной впадине, вызывая у рыжего парня стон, который моментами срывался на высокие ноты. —Чан. — Выдохнул Чонин. Мокрые поцелуи жгли кожу Яна, пока блондин оставлял новые дорожки губами, постепенно начиная их покусывать. Затем Чан отстранился и прижал Чонина к себе, и тот ответил, не словами, не жестами, а целиком: губы стали мягче, руки поднялись, обвили шею, пальцы впились в волосы, как будто боялись, что его унесут. Звук их дыхания смешался с треском разгорающегося огня в камине.Пламя вспыхнуло ярче, как будто откликнулось на их жар. Свет стал золотым, тёплым, почти церемониальным. Но в самый разгар этого — когда губы Чонина слегка приоткрылись, когда его тело полностью расслабилось в объятиях Чана, когда казалось, что больше ничего не имеет значения, он отпрянул. Резко. Его глаза были широко раскрыты, почти испуганные. Дыхание прерывистое. Руки дрожащие. — Я… — начал он, но не закончил. Он просто встал с дивана, словно на автомате, борясь с чем-то внутри. Его ноги сделали неуверенный шаг. Потом ещё. Пока не оказался у двери. Его ноги все еще подрагивали после такой пылкой близости. — Я не могу, — сказал он тихо, почти шепотом, но с такой болью в голосе, что Чан почувствовал, как сердце сжимается в кулак. — Почему? — спросил он, привстав с дивана. Его голос был севшим, охрипшим. Чонин не ответил. Просто посмотрел на него — не с обидой, не с холодом, а с болью, с страхом, с чем-то, что Чан не мог назвать, но понял всем телом. Он быстро натянул ботинки и взял куртку в руки, не глядя в глаза, и вышел. Дверь закрылась тихо. Так же, как и всегда. Чан остался один. У камина, где огонь теперь горел ярко, но казался холодным. Он поднёс пальцы к губам — ещё тёплым от поцелуя. И впервые за эти дни, проведенные в умиротворенных Альпах, почувствовал не надежду, а острую, ледяную тревогу не такую, какую он чувствовал в Сеуле из-за внутренней пустоты, а что-то хуже, что-то больнее. Потому что понял: Чонин не ушёл от него. Он ушёл от того, что между ними рождается. И это было страшнее любого одиночества.

🎄🦊🏔

Снег за окном уже не падал, он лежал. Толстым, ровным слоем, как саван, укрывший склоны, крыши, тропинки, даже еловые ветви, которые теперь, согнувшись под тяжестью, напоминали молящихся. Дни стали короче, свет бледнее, а тишина в шале гуще, плотнее, почти осязаемой. Она больше не была уютной. Она стала ожидающей. Чан отсчитывал время не по календарю, а по отсутствию. По тому, как дрова в ведре не убывали. По тому, как на крыльце не скрипел снег под чьими-то шагами. По тому, как в коридоре не раздавался знакомый звонкий голос. Чонин не приходил. Две недели. Пятнадцать дней. Триста шестьдесят часов, если считать каждый гребанный час. Вместо него начали приходить его родители, чтобы принести дров или проверить печку. Они оказались довольно милыми. А еще Чан увидел дикое сходство Чонина с его мамой. Та была довольно болтливой женщиной, но это не раздражало, скорее, располагало к себе. Сначала Чан думал, что тот занят. Может много гостей. Метель. Болезнь, да что угодно, мать его. Потом он думал, что тот не захочет приходить снова. Может, Бан слишком погорячился? А потом, просто перестал думать. Он начал чувствовать. И это было хуже. Тоска не кричала. Она не рвала на части. Она сидела рядом, как тень у камина, согревая не тело, а воспоминания: как его пальцы касались разгоряченной кожи, как он улыбался с ямочками, как его свитер сползал с плеча, обнажая ключицу, как он наклонялся, почти касаясь, а потом отстранялся с невинной ухмылкой, заставлявшей Чана кипеть изнутри. Именно в эту тоску, в эту жажду, в эту смесь раздражения и нежности — он впервые сел за музыку. Не потому, что «нужно». Не потому, что «дедлайн». А потому что в груди что-то набухло, как река перед паводком, и требовало выхода. Он открыл ноутбук. Запустил DAW — ту самую программу, которую месяцами не мог смотреть без тошноты. Но теперь пальцы не дрожали. Глаза не щипало от напряжения. Он просто начал. Сначала аккорд. Простой. Минорный. Потом мелодия. Та самая, что пришла ночью в первые часы здесь. Но теперь развитая, с вариациями, с паузами, с дыханием. Затем ритм. Не резкий, не электронный, а мягкий, как шаги по снегу. И, наконец текст. Он на чувствах, которые потом перевёл в слова: Tunnel vision got my eyes, On you, Tracking every single line, And every move, Он не пытался сделать хит. Не думал о лейбле, о трендах, о каких-то тенденциях. Он просто вылил то, что носил внутри, как будто вычерпывал воду из лодки, чтобы не утонуть. Когда он закончил, на экране мигал файл: «Railway.DEMO». Демо длилось две минуты пятьдесят три секунд. И оно звучало, не идеально, не гладко, но живо. Как будто в нём дышал кто-то. А еще он понял, что время, которое он писал музыку, помогло ему отвлечься от мыслей о Чонине, хотя внутри что-то все еще болезненно сжималось. Он скинул его Чанбину, чтобы тот был в курсе, что Чан снова может писать. Когда это осознание приходило ему в голову, то его руки тряслись, а в груди что-то бушевало. Невероятно. Этот рыженький парень ворвался в его жизнь и заставил снова дышать. Он вдохнул в его музыку жизнь, заставив шестеренки вновь закрутиться. Через два часа раздался звонок. — Ну, тебе, видимо, очень кто-то понравился там, — сказал Чанбин, не здороваясь, а сразу переходя к сути, как всегда. — Или это просто Альпы так на тебя подействовали? Что там за романтичная акустика, не поведаешь? Чан усмехнулся, глядя в окно, где снег лениво кружил в воздухе. — А что, по тексту так понятно? — Бро, ты написал песню, в которой с первых строк идет какая-то одержимая херня. Это не Альпы. Это курортный роман. Причём, судя по интонации вокала, довольно горячий. — Я ещё не записывал вокал. — Как прилетишь — ты обязан будешь довести этот трек до конца, это же блядский хит. Передай своему новому ненаглядному спасибо, за то, что он вернул мне CB97. Чан замолчал. Он вернулся мыслями к тому, что давно не видел рыженького парня, благодаря которому появился этот «блядский хит» (по нескромному мнению Бина). — Он не приходит, — сказал он тихо. — О, боже. Ты влюбился. — В голосе Чанбина не было насмешки. Только тёплая, дружеская насмешливость. — Слушай, неужели всего лишь нужно было, разбить твое сердце в горах, чтобы ты опять начал писать? Они поговорили ещё немного — о работе, о том, что лейбл уже звонил, спрашивал, «что с CB97?», о том, что Джисон вчера устроил истерику в студии. Обычные вещи. Простые. Как раньше. Но они отзывались в его сердце жгучей пустотой, потому что именно такое состояние преследовало его в Сеуле. Но в конце Чанбин, не выдержав тоскливого дыхания друга в трубку, сказал: — Если он не приходит, может, стоит самому пойти? Чан не ответил. Но в голове уже рисовал тропу к дому Янов. Деревянное крыльцо. Запах дров. Смех за дверью. Миссис Ян недавно упоминала, что они живут чуть ниже в шале под номером двенадцать, когда приходила, чтобы принести дров. — Я подумаю, — сказал он. — Хорошо. Только не думай слишком долго. Иногда жаркие песни требуют холодных шагов. А еще ты должен будешь мне рассказать о нем, о вашем первом поцелуе, а еще о… Чан лишь бросил трубку. После звонка блондин вышел на крыльцо. В свитере, с чашкой чая в руке. Холод обжёг ступни через носки. Он вдохнул. Воздух был таким чистым, что лёгкие заболели от ясности. Он стоял так долго, что пальцы онемели, а чай стал ледяным. Но внутри него что-то адски горело. Не от злости. Не от боли. А от желания. Желания увидеть его снова. Поспорить с ним. Попросить объяснений (Правда, как именно, он еще не придумал, но это не так важно). Или просто молча посидеть с ним на кухне, пока тот будет готовить им завтрак. Он не знал, что скажет. Но знал, что он больше не будет ждать. Он верен, что не единственный обжегся от чего-то внутри в тот раз. Чонин же тоже чувствовал это. Верно?

🎄🦊🏔

Снег перестал падать ещё ночью, и теперь горы стояли в белом покое, как если бы сама зима затаила дыхание. Воздух за окном был хрустальным, почти стеклянным таким чистым, что казалось, если сделать вдох слишком глубоко, можно порезать лёгкие. Чан не спал почти всю ночь. От тревоги, от страха. Он вернулся к своей старой нервной привычке — кусать губы. К утру его нижняя губа была сильно искусана, покрылась корочкой и образовала трещинки. Он долго решался на то, чтобы пойти к Чонину самостоятельно. Долго думал, что он скажет, морально готовился к тому, что может услышать. Парень понял, что лучше попытаться поговорить, чем терзать себя сомнениями. Что могло пойти не так? Он сделал что-то не то? Может, у Яна есть парень? Последняя мысль сильно прорезала что-то внутри Чана, и он выкинул ее прочь из головы. Он слишком долго тянул. Сегодня рождество, осталось два дня до того, как ему нужно будет улететь обратно в Сеул и с головой нырнуть в работу. Но он не сможет спокойно вернуться, сели не поговорит с Чонином до отъезда. Уже было неважно, как он будет чувствовать себя после ответа рыженького, главное получить честный ответ, верно? Он встал рано. Заварил чай, хотя не хотел пить. Разжёг камин, хотя тепло ещё держалось в стенах. Перебрал одежду в шкафу три раза, не выбирая, а откладывая момент, когда придётся решить. В итоге остановился на потёртых джинсах, сером свитере с высоким горлом, кожаной куртке, которую купил пару лет назад в Риме. Перед выходом он на секунду остановился у зеркала и взглянул на себя, на то, как лежат волосы, на то, как сидит куртка, как он выглядит в целом. Его глаза были тёмными, немного уставшими, но в них блестела решимость. На улице было красиво: ближайшие шале были украшены к рождеству, наряженные елки виднелись через стекла, сугробы пушистого снега мягко лежали на горных тропинках, гирлянды были выключены, но Чан представлял, как красиво они будут светить сегодняшней рождественской ночью. Парень никогда особо не праздновал рождество, не потому что не любил. Нет. Он относился к нему нейтрально, как к обычному дню. А потому что чаще всего именно в это время на работе был завал. Многие группы готовят рождественские синглы, куча премий, соответственно, и работы тоже. Ему было как-то не до праздника. Обычно его приглашали на какие-то рождественские банкеты, а если уж совсем не хотелось идти, то он просто пропускал пару шотов с Чанбином и Джисоном в баре. Клубки пара вылетали из его рта, красиво растворяясь в воздухе. Он потихоньку подходил к шале номер двенадцать. И чем ближе он был, тем сильнее что-то сжималось в груди. С каждым метром его сердце билось всё чаще, не от страха, не от волнения, а от тяжести ожидания. Он не знал, застанет ли Чонина дома. Не знал, откроет ли тот дверь. Не знал, что скажет, если застанет. Но сама неопределённость была хуже любого отказа. Потому что в тишине, в пустоте после поцелуя, его разум рисовал всё от «у меня есть кто-то» до «ты ошибаешься, это был просто порыв», и каждая версия резала острее предыдущей. Шале номер двенадцать стояло чуть выше по склону, чуть глубже в лес, чем остальные — как будто его сознательно отодвинули от шума, от праздничной суеты, от всего, что могло нарушить его покой. Оно было почти близнецом того, где жил Чан, но отличалось деталями: на крыльце — деревянные сани, украшенные красной лентой, у окна — гирлянда из шишек и можжевельника; дым из трубы поднимался ровной, уверенной струёй, это означало, что дома кто-то был. Чан остановился у калитки. Рука легла на холодное дерево, он стоял так некоторое время, боявшись пошевелиться. Он сделал глубокий вдох. Воздух был настолько чистым, что в груди защекотало, а затем сразу же сжалось от тревожности. Он сделал несколько шагов, калитка скрипнула. Чан поднялся по ступенькам ко входу. Около двери от деревянных стен исходило тепло, которое контрастировало с жгущим кончики пальцев холодом на улице. Бан поднял руку, направляя ее к двери. Она дрогнула в пространстве, и парень прикусил нижнюю губу. Сделав несколько глубоких прерывистых вдохов, он все-таки постучал. Удары разрезали морозную тишину, и в этот момент Чану показалось, что на его спине и лбу выступил пот, пока он ждал открытия двери. Ожидание было безжалостным, а когда блондин услышал шуршания за дверью, то сердце на секунду сжалось. Дверь с противным скрипом открылась, и на пороге показалась растрепанная рыжая макушка. Лисьи темные глаза были прикрыты, фокусируясь на свете, словно Чонин только проснулся. У него был сонный вид, а одет он был в уютные мохнатые черные штаны и белую оверсайз футболку. Увидев Чана, глаза Яна распахнулись, а губы дрогнули в немой речи. Он быстро оглядел его, а затем тихо заговорил: —Привет, ты чего пришел? —Почему ты перестал приходить? — Проигнорировал вопрос Бан. —Родители периодически навещали тебя и проверяли состояние шале, зачем тебе я? — Он облокотился на дверной проем, скрещивая руки на груди. —Действительно. То есть, то, что мы чуть не потрахались на диване в моем шале, а потом ты просто без объяснений сбежал и перестал появляться нормально? Такие вещи не должны обсуждаться между людьми по-твоему? — Внутри блондина что-то закипело, его тон стал громче, злее. На секунду Чан заметил, как нижняя губа Чонина предательски дрогнула. —Это было импульсивно, этого не должно было быть. Что? Какого хрена? —Импульсивно? Хочешь сказать, что только мне было комфортно с тобой? Только я смотрел на тебя без остановки, как долбанный фрик? — Кипение продолжалось. Ян увел взгляд и сомкнул губы в тонкую линию, а затем медленно кивнул. В Чане что-то взорвалось. Он толкнул Чонина внутрь одним грубым движением. Он зашел внутрь, закрывая за собой дверь, чувствуя резкое домашнее тепло. В темных Чановых глазах плескалось что-то яростное, но между тем отслеживалось что-то щемящее, почти болезненное. —Ты хотел просто переспать? Раз так, то давай сделаем это. — Его голос стал низким. Он скинул с себя куртку на пороге, а затем быстро и уверенно подошел к ошарашенному рыжему парню. Он прильнул губами к его шее, выбивая из Яна шумный вздох. Чонин закинул голову назад и обхватил шею блондина, прижимая к себе. Огрубевшие пальцы начали играться с светлыми прядками на затылке, нежно сплетая их. Дыхание стало прерывистым, а ноги задрожали, сгибаясь в коленях. —Ну и зачем ты врешь? — Между поцелуями прошептал Бан. Его пальцы медленно проникали под белую футболку, щупая разгоряченное сонное тело, пока он параллельно оставлял мокрые нежные поцелуи на лисьей шее. — Твое тело реагирует на меня также, как и мое на тебя. Не ври, говоря, что я один это чувствую. Рыженький всхипнул. Чан отлип от его шеи и поднял глаза на него. Он прижал всхлипывающего Чонина к себе. Тот старательно пытался унять свои эмоции, было ясно, что он не привык к тому, чтобы оголять их перед кем-то. Чан обхватил талию парня, притягивая его к себе, мягко поглаживая его голову по растрепанным огненным кудряшкам. Его сердце сжалось, в очередной раз подтверждая, что он тянулся к Чонину не только в сексуальном плане, но и в любом другом. —Я боялся начинать что-то строить, между нами, потому что мы все равно бы не смогли встречаться. — Сказал спустя время успокоившийся Чонин. —Почему? — Блондин нахмурился. —Ты ведь уедешь. Глупо рассчитывать на то, что ты бросишь свою привычную жизнь, оставшись в горах в другой стране просто из-за любви к кому-то. Твое место не здесь, а в Сеуле. —Но мы могли бы… —Нет, не могли бы, — перебил его Ян. — Я бы тоже не смог уехать с тобой, потому что мое место здесь, Чан. Кому я нужен там в гигантском мегаполисе? У меня ведь ни образования толком, а тебе вряд ли бы понравилось содержать кого-то. — Он прижался к парню крепче. — И я не злюсь на тебя из-за этого. Я все понимаю, поэтому нам не стоит даже начинать. У Бана появился ком в горле. Он не думал об этом. Но при этом всем Чонин был прав, хотя все нутро блондина кричало о том, что у них может что-то получится. Сердце и мозг Чана в этот момент начали конфликтовать: сердце хотело обнять Яна и никогда не отпускать, в то время как мозг говорил, что эти отношения нельзя начинать, они принесут много боли, они обреченные. Блондин прижал парня еще крепче, почти до хруста в костях. —У нас…У нас могут быть отношения на расстоянии. Я буду часто к тебе приезжать, будем созваниваться и переписываться каждый день, Чо… —Чан. —Вновь перебил его Ян. — Не нужно начинать то, что плохо закончится. — Он отпрянул от Бана и взглянул ему в глаза. Чан открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но в этот момент в комнату из кухни вышла мисс Ян. Она была в фартуке, вытирая руки кухонным полотенцем с каким-то лесным орнаментом. Заметив блондина, ее лицо озарила улыбка, и она дружелюбно протянула —Мистер Бан, вы чего здесь? Что-то случилось с шале? Печка не греет? —Просто Чан. Нет, все хорошо, просто нужно было кое-что сказать Чонину. — Мягко улыбнулся Бан. —Он уже уходит. — Проговорил рыженький, подходя к входной двери, чтобы выпроводить парня. —Нинни! Как так можно? Выгонять гостя в Рождество? Где твои манеры, паршивец? — Цокнула мама Чонина, вызывая у Чана глупую улыбку. Мисс Ян подошла к блондину и взяв его под руку повела глубже в дом. —Отпразднуйте Рождество с нами, вы же один приехали, вам, наверное, очень одиноко. — Проворковала женщина. Мисс Ян вела Чана за руку, как будто он был не гостем, не почти чужим, а давним другом семьи, которого забыли пригласить, но рады видеть. Её ладонь была тёплой, слегка шершавой от работы, и в этом прикосновении чувствовалась естественность, которой Чан не испытывал годами даже в кругу самых близких коллег. — У нас сегодня фондю! — сказала она, почти шепотом, будто делясь тайной. — С сыром и шоколадом. Нинни с утра возился с горшочком, как будто это не еда, а алхимия. Она бросила взгляд на сына, всё ещё стоявшего у двери, и добавила с лёгкой укоризной: — И не смотри на меня так, будто я тебя предаю. Ты сам знаешь, что в Рождество двери не закрывают. Чонин не ответил. Только опустил глаза, но Чан заметил, как его пальцы нервно сжались в кулак не от злости, а от растерянности. Чан огляделся. Интерьер дома Янов был таким же обжитым, как и шале, где он жил, но здесь жизнь била ключом. На кухне на плите булькал горшок, откуда поднимался аромат расплавленного сыра, вина и чеснока. На столе белоснежная скатерть, сервированная на троих: хрустальные бокалы, вилки с деревянными ручками, тарелки с узором в виде оленей. В углу настоящая ёлка, не искусственная, а живая, с иголками, которые ещё пахли лесом, украшенная не магазинными шарами, а ручной работой: вязаными звёздочками, деревянными ангелами, шишками, покрытыми блёстками. Всё здесь дышало праздником, но не показным, не для гостей — для себя. — Садись, садись! — махнула мисс Ян на диван у камина. — Пусть Нинни пока пошевелится на кухне. Ему полезно. Целыми днями бродит, как призрак, а теперь хоть чем-то займётся. Она усмехнулась, но в глазах мелькнула какая-то странная тревога. Бан сел. Кожа дивана была мягкой, чуть прохладной. Чонин, ворча что-то себе под нос, направился на кухню. Но перед тем, как скрыться за аркой, он бросил на Чана взгляд, не злой, не холодный, а просительный, почти мальчишеский: «Не говори ей. Не сейчас». Блондин едва заметно кивнул. Мисс Ян устроилась напротив, поправив фартук. Её лицо было мягким, с морщинками у глаз, которые говорили: «Я много смеялась в жизни». Волосы седые, собранные в аккуратный пучок, но несколько прядей выбились и обрамляли лицо, как сияние. Она мило улыбнулась парню, а затем заговорила: —Вам, наверное, непривычно праздновать в такой обстановке, мы ведь другие. Бан хотел возразить, но он оглянулся вокруг. Действительно. Они другие. Но не в плохом смысле. Да, возможно они мало знают о роскошной дорогой жизни среди звезд, как Чан, но зато они знали все о теплой уютной жизни. Им не нужно стремиться за новомодными тенденциями, они просто живут. Обычно, по-людски. С такими людьми приятно находится рядом, общаться на самые больные душевные темы. —Непривычно, да. Но мне все нравится. — Дружелюбно улыбнулся Чан, пока женщина поставила рядом с ним бокал вина. —Вы ведь никогда не ели Швейцарскую кухню? Чонин упоминал, что вы здесь впервые. Парень ухмыльнулся краешком губ. Рыженький говорил с мамой о нем. Это мило. —Настоящую нет, не пробовал. Бывал в ресторанах с такой кухней, но настоящую не пробовал. — Бан перевел взгляд на бокал вина, который поставила рядом с ним женщина. — Хотите, чтобы я выпил с утра? — Улыбнулся он, сощурив глаза. Мисс Ян тепло посмеялась и перешла на шепот. —Немножко можно. Да и тем более вы гость. Они вместе посмеялись. По дому загулял запах чего-то сливочно-сырного, у Чана даже слюна во рту скопилась. —Видимо, Нинни закончил, пойду проверю. Вы сидите, зовите, если что. Женщина скрылась в кухонной арке. Блондин решил оглядеть пространство. Вокруг было все украшено, стояла нарядная елка, от которой исходил свежий хвойный аромат. На стенах висели фотографии, которые парень начал разглядывать, усевшись на диван напротив них. Это были семейные фотографии. Взгляд Чана зацепился за одну. Маленький Чонин с темными волосами стоит около родителей и широко улыбается, смотря в камеру. В этот момент он кормил овечку с руки. Это выглядело забавно. Рыженький действительно смотрелся очень естественно в этой среде. Через минуту Чонин вышел из кухни. Взгляд блондина тут же устремился на него, почти рефлекторно. Он выглядел более опрятно, чем в тот момент, когда Бан пришел к ним домой. По всей видимости, успел привести себя в порядок. Он сел на противоположный край дивана, не глядя на Чана. — Ты не должен был приходить, — сказал он тихо. — Почему? — Все также не сводил с него глаз Чан. — Потому что теперь мать думает, что у нас… что-то есть. — А разве нет? — Он грустно улыбнулся. Чонин резко повернул голову. Его глаза горели от беспомощности. — Ты не понимаешь. Я не могу позволить себе мечтать. Это опасно. — Почему? — Потому что потом больнее падать. Чан встал. Подошёл к нему. Опустился на колени перед диваном, так что их глаза оказались на одном уровне. — А если я не улечу? — спросил он. — А если я останусь? Ян фыркнул. — Ты не останешься. Ты продюсер. Ты пишешь музыку для миллионов. Ты не можешь жить в шале среди гор, рядом с горными козлами, где об интернете никто не слышал. Это не для тебя, Чан. —Тогда улети со мной. Тебе самому нравится тут жить? Ты не хочешь в большой город? Рыженький усмехнулся. —Не хочу, там мне нет места, я привык жить так, как живу сейчас. —Я не хочу тебя оставлять. —Но тебе придется, поэтому заканчивай эту шарманку. Тема закрыта, а теперь иди к себе в шале, не заставляй мою маму думать, что, между нами, что-то есть. Бан увел взгляд в сторону, тяжело выдыхая и толкаясь языком за щеку от раздражения. Чонин собирался встать с дивана, чтобы уйти на кухню, но крепким движением Чан удержал парня на месте. —Дай мне встать. — Вздохнул Ян. —Будь погостеприимнее, я, вообще-то, ваш постоялец. — Блондин начал поглаживать колено рыженького. — В последний раз. Я ведь скоро улечу, не прогоняй меня. Нижняя губа Яна дрогнула, он тяжело выдохнул, а затем встал и потащил Чана с собой на кухню. —Не хочешь уходить, значит будешь помогать. — Он пытался проговорить это грубо, но вышло все равно мягко. Бан позволил тащить себя, как тряпичную куклу, по-идиотски улыбаясь в рыжий затылок.

🎄🦊🏔

Прошло несколько часов. Уже наступил вечер, на улице стемнело и начиналась дикая метель. На столе в доме Янов было накрыто. Множество швейцарских блюд: фондю, раклетт, жареные каштаны, тарелка разных сыров. Все пахло очень ароматным сливочно-сырным запахом, заставляя слюну саму накапливаться во рту. Также стояла бутылка красного вина и небольшой кувшин с глинтвейном. Все уже сидели за столом, мило беседуя за рождественским ужином. Мисс Ян задавала много вопросов о Сеуле и профессии Чана, отец тоже периодически задавал вопросы, но больше предпочитал слушать. Один Ян помалкивал, хлебая глинтвейн кружками, медленно переходя к бутылке с вином. Его щеки уже попунцовели из-за алкоголя, а все его действия стали лениво-медленными, что не осталось незамеченным блондином. Бан частенько переводил взгляд на рыженького. Хотя, если быть честными, то проще было сказать сколько раз он уводил от него глаза. Чан просто не мог оторваться от этой лисьей грации, которая буквально притягивала к себе взгляд. Когда Чонин взял бутылку вина и начал что-то читать на этикетке, то щуря, то распахивая глаза, чтобы что-то увидеть, то блондин еле удержал смешок. —Ты куда столько в себя заливаешь? Планируешь до следующего года у меня в похмельной спячке пролежать? — Возмутилась мама Чонина, забирая у него бутылку. Тот недовольно цокнул и повернулся к Чану, ловя на себе его взгляд. —Чего ржешь? — Это заставило Бана улыбнуться еще шире. — Мам, у меня что-то на лице? Чего он лыбиться? Мистер Ян усмехнулся себе под нос, а мать недовольно заворчала, вставая со стула. Она подошла к сыну и дала ему слабый подзатыльник, на что тот драматично взвыл от боли. —Давай дуй на боковую, не позорься перед приличными людьми. — Женщина помогла сыну встать и потащила его в комнату на втором этаже. Спустившись, она обратила внимание на погоду за окном. —Что за ужас? На улице бушевала снежная метель, все было покрыто белой дымкой, с редким светом гирлянд на чужих шале. —Чан, может, вы сегодня останетесь? Погода на улице ужасная, вы пока дойдете — вас унесет снегом в город. В животе блондина защекотало, непонятно, от алкоголя или от мысли, что он будет ночевать с Чонином под одной крышей. —Если вы не против. Та лишь махнула рукой, мол говоря «ерунда, оставайся». —У нас есть одна свободная спальня на втором этаже, сейчас постелю вам там. Чан улыбнулся и сделал глоток вина, который медленно согрел его горло.

🎄🦊🏔

Уже была глубокая ночь. Луны не было видно за снежной метелью. В доме совсем недавно подтопили печь, поэтому было по уютному тепло. Чан лежал на просторной кровати с древесным запахом, смотря на потолок и медленно моргая. Он размышлял о Чонине, о том, что между ними. Неужели действительно оставалось просто взять и расставшись улететь в Корею? Каждый раз, когда парень сходился на мысли, что придется оставить Яна здесь, его сердце сжималось, а в горле появлялся ком. Может, рыженький прав и не стоит начинать то, что плохо закончится? А может это и вовсе влечение только до первого секса, а потом прошло бы? По крайней мере, такими мыслями Чан пытался отвязаться от навязчивого чувства под ребрами, надеясь притупить боль от того, что совсем скоро ему придется уехать. Блондин свел брови к переносице, жмуря глаза. Голова шла кругом от этих мыслей. Он повернулся на бок, прикрывая глаза. Неожиданно раздался тихий дверной скрип. Чан сначала подумал, что ему показалось. Но когда начали раздаваться неуклюжие приближающиеся шаги, то он открыл один глаз. Не успев оглянуться, Бан понял, что кто-то забрался на кровать, обдавая дыханием его затылок до такой степени, что по телу пробежалась сотня разрядов. —Чан, ты спишь? — Промурлыкал знакомый голос. Чонин. Сердце блондина начало с бешенной скоростью ударяться о стенки грудной клетки. —Ты что здесь делаешь? — Шепотом спросил он. —Давай полежим так немного, пожалуйста. — Проговорил Ян в затылок. Чан собирался что-то сказать в ответ, но не смог, когда горячие руки обняли его со спины, а пряный запах глинтвейна прорезал легкие Бана. Блондин шумно выдохнул. —Ты уезжаешь завтра рано утром? — Язык Чонина немного заплетался из-за выпитого во время ужина алкоголя. Бан кивнул, шурша тканью подушки, а от напоминания об этом его пальцы непроизвольно сжались до побелевших костяшек. Они несколько минут молча лежали, было слышно только их прерывистое дыхание, пока Чан не заговорил. —Помнишь, я упоминал, что потерял ритм и давно не играл на фортепиано? Ян согласно промычал парню в затылок, заставляя того закатить глаза из-за такой близости около затылка. —Я прилетел сюда по совету психолога и друга, так как у меня началось выгорание. Я не мог писать музыку. Я садился и просто пялился в монитор, иногда на клавиши, голова была пуста при их виде. — Он на пару секунд замолчал, прикусывая нижнюю губу, а затем поворачиваясь к Чонину лицом, обвивая его талию руками. — Вчера я смог написать песню. —Значит, отдых здесь помог? — Спросил Ян, изучая черты лица Чана в опасной близости с блеском в глазах. —Не отдых. Ты помог мне. Рыженький вопросительно выгнул бровь, переводя взгляд прямо на глаза Бана. Блондин нежно убрал кудрявую огненную прядь с лица парня, тепло улыбнулся и продолжил. —Песня о моих чувствах к тебе. На мгновение глаза Яна распахнулись чуть сильнее, а нижняя губа дрогнула. Он поднес длинные, изящные пальцы к лицу Чана, начиная жарко поглаживать линию скулы. Блондин прижал его ближе, их лица стали еще ближе. —Напой ее. — Прошептал Чонин. Бан словно завороженный смотрел в лисьи глаза, утопая в нежных прикосновениях к своему лицу. Вдоль позвоночника пробежал табун мурашек, когда Ян шумно выдохнул, опаляя дыханием кожу на лице блондина. Чан открыл рот и начал тихо напевать слова песни, почти как колыбельную. Рыженький поглаживал его лицо, внимательно слушая умиротворенное пение. Признаться честно, Чонин плохо знал английский, но каждый раз, когда ему удавалось перевести строчку — его уши и щеки начинали гореть, становясь красными. Он надеялся, что в темноте это незаметно. Когда Чан остановился, то Ян резким движением перевернул их. Теперь блондин лежал на спине, удерживая рыженького, сидящего верхом за бедра. Бан прошипел сквозь зубы, поднимая глаза. Вид был прекрасен. Чонин сидел в опасной близости от чужого паха, упираясь руками в крепкую грудь под ним. Его глаза блестели в темноте, а грудь быстро вздымалась и опускалась, дыхание было прерывистым. —А как же твои слова о том, что нам нельзя? — Ухмыльнулся краешком губ блондин. Ян сильно прикусил нижнюю губу, а затем прорвал ночную тишину своим шепотом. —Да к черту. — Сказал он, резко приникнув к чужой шее, оставляя влажную дорожку поцелуев. Руки Чана сильнее сжались на чужих бедрах, оставляя следы. Вены на руках выступили сильнее, образуя красивую венистую паутину на крепких руках. Он громко выдохнул через нос, откидывая голову назад, чтобы предоставить доступ к шее. Руки блондина потянулись под светлую футболку парня, который целовал его шею. Разгоряченная кожа была как пластилин. Чан мягко начал поглаживать ее. —Чонин, если ты снова планируешь передумать, то делай это сейчас, пока я еще в состоянии тебя отпустить. — Прошептал Бан. Тот отлип от чужой шеи и посмотрел в глаза Чана. —Сделай все, чтобы я не передумал. Крепко натянутая до этого струна внутри блондина с треском разорвалась. Он притянул Яна к своим губам. Поцелуй становился грязнее с каждой секундой, парни сминали, кусали, вбирали в рот губы друг друга. Чан на мгновение сжал бедро Чонина, из-за чего тот простонал в поцелуй, а Бан воспользовавшись моментом проник языком в чужой рот. Он начал по-хозяйски вылизывать неба, соприкасаться с чужим языком, пока ему мычали в губы. Когда они отстранились друг от друга, то между ними протянулась тоненькая ниточка слюны, которая быстро разорвалась. Блондин поменял их местами, заваливаясь сверху на рыженького, фиксируя одной рукой чужие кисти над головой. При всем желании Чонин с легкостью мог высвободиться, так как сам был очень крепким и подтянутым, но в этот момент все его нутро кричало о жажде подчиниться. —Любишь доминировать? — Заиграл бровями лис. На секунду глаза Чана помрачнели, стали такими же черными, как сажа. Уголок его губ дрогнул в ухмылке, пока он стягивал с себя вверх, ненадолго освободив запястья Яна. Взору рыжего открылся натренированный годами пресс в зале. Его длинные пальцы начали подрагивать, когда коснулись чужого тела. Почувствовал на себе холодные пальцы, Бан слегка закатил глаза, позволяя новой порции мурашек пройтись по его спине. Пальцы Чонина исследовали его тело как карту, пытаясь запомнить каждый изгиб, каждую мышцу, которую потом придется забыть. —Красивый…— Задумчиво протянул Ян. Что-то внутри блондина зажглось от комплимента. Он помог парню под ним стянуть футболку. Несколько секунд Чан оглядывал тело рыжего сверху вниз, а затем медленно поднес свой рот к чужой грудной клетке. Влажный язык провел линию вдоль солнечного сплетения, вызывая у Чонина дрожь. Бан ласкал чужое тело языком: целуя, то нежно, то очень жадно, покусывая, оставляя следы своих зубов. Свободная рука блондина нежно поглаживала бок Яна, изредка пощипывая его, чтобы рыжий чувствовал прикосновение в нескольких местах. Когда язык задержался на одном из сосков, Чонин выругался под нос, вызывая у Чана ухмылку. Блондин не сводил глаз с лица парня под ним, стараясь запомнить каждое выражение, пытаясь определить, когда тому особенно приятно. Бан обвел ореол языком, а затем несильно прикусил его, вызывая стон у Яна. Изящное лисье тело выгнулась в спине, когда блондин заострял внимание своего языка на сосках. —Чувствительный. Что-же с тобой будет, когда я войду в тебя? — С улыбкой прошептал Чан, отстранившись от чужой груди, приблизившись к покрасневшему уху. Руки рыженького дрогнули в захвате чужой массивной ладони, вызывая у Бана смешок, пока он покусывал нежную мочку уха. Затем блондин высвободил руки парня, вставая с кровати, любуясь своим художеством на чужой груди вожделенным взглядом. —У тебя есть смазка? — Спросил Бан, беря одну из ног дрожащего от удовольствия рыжего парня, оставляя нежный поцелуй на щиколотке. —В комнате, в первом ящике прикроватной тумбочки. Чан аккуратно положил чужую ногу обратно на кровать, растворяясь в дверном проеме. Не успел Ян прийти в себя, как осознал, что его уже растягивают тремя пальцами, а его пижамные штаны валяются где-то под кроватью. Из рта выливались тихие вздохи и стоны вперемешку с ругательствами, когда блондин толкался пальцами в заветный комочек нервов. Вся эта картина пробуждала в Чане зверское, плотское желание, которое отдавалось напряжением в паху. Его член встал еще на этапе поцелуев, а сейчас тесно выпирал в боксерах. —Е-если ты продолжишь, о господи. — Блондин вновь попал в простату. — То я кончу до того, как ты войдешь в меня. Бан улыбнулся, вытаскивая пальцы почти полностью, а потом вновь резко вводя их до дрожи в теле рыжего. Он прикусывал губы до крови, чтобы стон ненароком не вырвался из горла, родители, все-таки, были недалеко. На его лбу выступила испарина, а ноги дрожали, непроизвольно прижимаясь друг к другу. Чан разъединял чужие бедра коленом, которое он поставил меж них. —Ну же, разведи ноги пошире. — Тихо прошептал блондин, почти интимно, но Чонин все равно смог услышать это сквозь собственные хрипы и вздохи. —М-мне нужно, чтобы т-ты… — Парень зажмурил глаза и вновь прикусил губу из-за толчков. —Нужно что? — Ухмыльнулся Бан. Руки Яна дрогнули в обхвате, но блондин лишь крепче сжал их, чтобы напомнить парню, что тот все еще контролирует его, после этого наверняка останутся отметины, но это проблемы завтрашних Бан Чана и Ян Чонина. —Твой член. — Процедил сквозь зубы рыженький, удерживая очередной стон. —Это широкое понятие. — Театрально нахмурился Чан, щуря глаза. — Где он нужен? Здесь? — Он вытащил пальцы и коснулся губ лиса. — Может здесь? — Он опустил руку ниже до груди. — Или тут? — Он провел рукой еще ниже, намеренно задевая вставший член парня, выбивая из него хриплый звук. Его пальцы остановились на паху. —Блять, да трахни ты уже меня. — Шепотом выпалил парень. Блондин прохрипел и толкнул язык за щеку. Он перевернул рыженького на живот, смазывая свой член. —В коленно-локтевую. — Тон стал ниже, приказным, из-за чего по Чонину прошлась новая волна дрожи и желания подчиниться. На дрожащих ногах рыженький приподнял свои бедра, опираясь на локти. —Разведи бедра шире. — Послышалось позади Яна, а потом он почувствовал, как что-то горячее и мокрое коснулось его ягодиц. Твою мать. Рыженький послушался, разводя ноги шире, а затем он почувствовал, как головка Чана медленно начала входить в него. Член погружался глубже, расширяя стенки с скользким звуком из-за большого количества смазки. —Черт, в тебе очень узко. — Шептал блондин, вжавшись ладонями в талию парня по бокам. Когда член полностью погрузился в Чонина, Бан начал медленно покачивать бедрами, выбивая из парня снизу шумные вздохи вперемешку со стонами. Темп постепенно нарастал, по комнате стали разноситься глухие звуки ударов кожи и уже более громкие стоны Яна. Когда Чан попал четко в простату, из-за чего из горла рыженького вылетел крик, а его бедра задрожали. —Тише, малыш, — шепнул на ухо Чонину он. — Ты же не хочешь, чтобы родители услышали, как хорошо твоя задница обволакивает мой член. Из-за этих слов глаза Яна закатились, а сам он сладостно промычал, после чего Бан прижал его голову к подушке и начал вбиваться в него еще яростнее. —Побудь тихим для меня, хорошо? — Хрипло попросил он, на что Чонин не смог ответить, он лишь укусил подушку, чтобы вновь не закричать от нарастающего удовольствия. Блондин завел и сцепил руки рыженького у него за спиной, продолжая вдалбливаться в раскрасневшийся от ударов зад. Сам Чан закусил нижнюю губу и нахмурился, чтобы сдержать собственные звуки, но некоторые кряхтения все-таки вылетели из его губ. Чонин был близок к разрядке, поэтому попытался освободить руку из крепкой хватки, чтобы коснуться своего подергивающегося члена. Заметив это, блондин сразу понял и усмехнулся. —Что такое? Хочешь кончить? — Толчки стали медленными, но очень глубокими, Яну было тяжелее сдерживать стоны, из-за чего он пропищал в подушку. — Попроси. Рыженький проскулил прямо в подушку, вызывая у Чана зверскую ухмылку. —Я хочу к-кончить. — Словно в бреду протараторил парень. —Ну хоти дальше. Я сказал попросить. — Такой тон блондина пробивал до дрожи, отдавая в пах напряжение, заставляющее член наливаться кровью. —Пожалуйста. — Вновь проскулил парень, пока с его члена капал предэякулят. —Что пожалуйста? Чан наслаждался этим. —Ч-черт, можно я к-кончу? — Просипел он. Толчки вновь стали быстрыми, частыми, ударяющими каждый раз прямо в простату. Бан начал прерывисто дышать, а Чонин почувствовал, как его член внутри начинал дергаться. —Кончай, малыш. — Шепотом процедил парень, делая завершающие толчки. Рыженький излился на одеяло под ним, выгибаясь в спине, а потом рухнул на кровать, но чужие сильные руки его придерживали. Он сильно укусил подушку, чтобы не закричать, оставляя на ней свои слюни. В своих зажмуренных глазах он увидел звезды из-за толчков после оргазма, а затем он услышал, как Чан тихо простонал, кусая Чонина за плечо, изливаясь внутрь. За окном в этот момент зашумели салюты, которые запустили люди из других шале, празднуя новый год. Красивые огни пролетали над окном с громким звуком. Разноцветное свечение мягко легло на вспотевшие тела, делая этот момент еще более запоминающимся. Несколько минут они еще находились в таком положении. Их потные тела были прижаты друг к другу, и было слышно только глубокое дыхание, которое приходило в норму. Сам того не поняв, Ян провалился в тьму, закрывая глаза, во сне слыша, как Чан что-то шепчет ему на ухо, а за окном продолжают греметь салюты, но он так и не разобрал, что именно.

🎄🦊🏔

Глаза начало щекотать от слепящего за окном солнца, которое проявилось после сильной ночной метели. Чан приоткрыл глаза, а затем закрыл глаза от солнечных лучей своим предплечьем. По его шее и плечам пробежал холодок, видимо мистер и мисс Ян еще не подтопили печь. Парень натянул одеяло повыше и перевернулся на другую сторону, ожидая увидеть там красивую рыжую макушку. Но там никого не было. Это немного насторожило Бана, но он успокоился мыслью о том, что Чонин, скорее всего, уже проснулся. Лениво натянув на себя свитер и штаны, блондин вышел из комнаты. Он потянулся около двери, как в его нос ударил приятный сливочный запах, который поднимался с первого этажа. Парень спустился вниз. На кухне гремела посуда, а потом звуки прекратились, и из кухни вышла мисс Ян с тарелкой раклетта в руках. Заметив парня, она улыбнулась. —Вы уже проснулись? Доброе утро. Садитесь есть, пока горячее. — Она поставила тарелку за стол, а затем начала разливать в кружки чай со знакомым запахом из заварника. Вероятно, это тот самый чай, которым его угощал Чонин в день прилета. Блондин мягко улыбнулся и слегка поклонился в качестве благодарности женщине, которая опять скрылась на кухне. Он присел за стол, рассматривая его. На нем стояли только две тарелки с едой. Потом Чан огляделся, ища знакомую фигуру взглядом. Когда мама Чонина вышла со столовыми приборами, Чан решил задать вопрос. —Извините, а где Чонин? — Ох, он вам не сказал? Он сегодня уехал с отцом в Берн, нужно закупить кое-что. —В Берн? И когда он приедет? — Чуть настороженно спросил парень. —Завтра. Они не успеют приехать до вашего вылета. Вы ведь улетаете ночью? Нинни попросил передать вам успешного полета, когда вы проснетесь. —С-стойте, а он больше ничего не сказал? — Слова начали путаться, а язык не слушался. Казалось, что на лбу вот-вот выскочит холодный пот. —Нет, просто попросил пожелать вам удачи. — Ответила женщина, замечая, что выражение лица Чана резко изменилось. — С вами все хорошо? Может вам налить водички? —Не стоит, где у вас туалет? — Натянуто улыбнулся Бан, но в моменте его голос дрогнул. Женщина указала парню на нужную дверь, после чего он пулей влетел в комнату, включая кран с водой. Он облокотился спиной на дверь, а затем медленно скатился по ней вниз. Его глаза судорожно бегали по комнате, словно пытаясь найти прекрасное лисье лицо. Но его не было. И не будет. Чан начал трясти ногой, хрустеть костяшками пальцев, а затем нервно закусал губы. Попросил пожелать вам удачи. Удачи? Да черта с два. Она не нужна ему. Ему нужен Чонин. Глаза заблестели, наливаясь горячими слезами, которые выходили из глубины души. Блондин не позволял себе плакать даже в Сеуле, когда все пошло коту под хвост. Кошки на душе опять заскреблись. Только в этот раз сильнее, чем тогда, когда парень не мог писать музыку. В этот раз они вцеплялись в сердце и вырывали оттуда куски плоти. Впервые кто-то заставил Чана столько всего прочувствовать за такой короткий срок. Впервые кто-то успел влюбить в себя Бана за месяц. Он даже не успел сказать это ему. Не успел сказать, что влюбился. Что-то изнутри сейчас жгло, казалось, что в груди сейчас образуется дыра. Возможно, было бы лучше, если бы это чувство сожгло сердце парня до тла, чтобы он перестал чувствовать щемящую в груди боль. Хотя, он больше никогда это не почувствует. Он больше никогда ни в кого не влюбится так. Не потому, что захотел, а потому, что сердце не сможет откликнуться на кого-то, кроме этого очаровательного рыжего парня.

🎄🦊🏔

Наше время.

Виски медленно протекало по горлу в желудок, поднимая температуру тела. Джазовая музыка в пустом баре расслабляла напряженные мышцы, а может, это действие алкоголя. —Извините, вам налить что-то еще? — Поинтересовался ухоженный, одетый с иголочки молодой бармен, медленно потирая бокал. —Повторите виски. — Лицо было слегка красным после выпитого, а голос охрипшим. На Чане был черный кожаный пиджак, под которым сидела того же цвета рубашка, а на ногах сидели объемные темно-синие джинсы с дорогим ремнем, пряжка которого дорого отражала приглушенный свет барного помещения. Бармен улыбнулся и принялся наливать очередной бокал, пока блондин разглядывал лежащую на стойке шишку. Она уже засохла и немного помрачнела от сухого Сеульского климата, а ее запах давно выветрился. Бан немного покрутил ее в руках. Казалось бы, жизнь идеальна. После прилета Чан выпустил сингл под собственным псевдонимом, не продавая его лейблу. Трек стал блядским хитом. Миллионы прослушиваний, десятки предложений от разных лейблов, толпы фанатов, несколько номинаций на различных премиях. Парень не ушел от продюсерства, продолжая писать музыку вместе с Джиосном и Чанбином для разных исполнителей и лейблов. Он не особо хотел дебютировать как сольный артист. Возможно, раньше он рассматривал такую перспективу, но не сейчас. Дверь бара открылась и Бан услышал знакомый голос. —Вот ты где. — Чанбин поприветствовал знакомого бармена и уселся рядом с другом. — Опять пьешь? —Праздную свой успех. — Хмыкнул блондин, не сводя глаз с шишки. —Да ты уже месяц его празднуешь, так и до запоя недалеко. — Парень перевел глаза на предмет в руке друга. — Ты белку между запоями поймал? Зачем тебе шишка? Бан проигнорировал, делая глоток дорого виски, который только что налил бармен. —Слушай, это из-за того парня? Чан сощурил глаза и сжал предмет у себя в руках. —Может, не так уж вы и нужны друг другу, раз ты смог оставить его, а он отказался ехать с тобой? —А ты бы кинул все ради парня, с которым знаком месяц и улетел в другую страну? — Саркастично спросил он. Чанбин шумно выдохнул. —Тогда почему не слетаешь к нему опять? —И что я ему скажу? Привет, давай встречаться, правда я скоро улечу? Со положил руку на плечо друга и продолжил говорить. —Может, ты со временем остынешь? Чан прикусил нижнюю губу, откидывая голову назад. Хотелось бы. Честно, очень хотелось бы. Дверь бара опять открылась и звонкий шумный голос заставил двух парней около бара сморщиться. —Чан-ни хен! Поздравляю с победой! — Джисон безудержно хохотал и суетился, подходя к двум друзьям. Следом за ним тенью шел спокойный Минхо, с легкой улыбкой. Бан часто задается вопросом о том, как эти двое вообще нашли друг друга? Слишком разные. Как и он с Чонином. Эта мысль заставила сердце болезненно сжаться. —С какой победой? — Протянул блондин, делая очередной глоток виски. —Railway только что победила в номинации на AAA! — Пролепетал Джисон, плюхаясь на барный стул рядом с друзьями. Чан хмыкнул, про себя думая о том, какую славу ему принес Чонин. Интересно, слышал ли он эту песню в готовом варианте? Не демо, которое он тогда тихо напевал ему тогда у него дома в кровати, а уже выпущенный доработанный трек. Узнал ли он эту песню? Что он подумал? Скучает ли он по Бану также, как и он по нему? —Ты не слишком радостный для того, кто только что забрал награду на премии. — Подметил Минхо, который стоял позади Хана, обвивая его талию руками. От этого зрелища у парня что-то кольнуло внутри. Зависть. Зависть из-за того, что это не он с Чонином. —Почему? Я праздную. — Он показательно покачал свой полупустой бокал. —По твоей логике, ты празднуешь уже шестой месяц. Я клянусь, я вижу тебя с алкоголем чаще, чем без него. — Проговорил Джисон, хихикая из-за щекотки на боках, которую воспроизводил Минхо. Внутри блондина опять что-то злобно завелось. Его взгляд на секунду помрачнел, что не осталось незамеченным Чанбином, а потом Бан увел взгляд в сторону, толкаясь языком за щеку. —Да и вообще, кто пьет в одиночестве? — Протянул Хан. — Нас бы хоть позвал. Минхо опустил руки на бедра своего парня, тыкаясь носом в его шею, вызывая у Джисона хихиканье. Чан сжал бокал в своих руках крепче до такой степени, что костяшки пальцев побелели. Его не должно это раздражать, но он не может это контролировать. Позже он скинет это на то, что был пьян. Ли поцеловал парня в шею, и это стало последней каплей для блондина. Бокал был опустошен, а затем с громким стуком поставлен на барную стойку. Его глаза опасно сверкнули, когда он перевел взгляд на двух недоумевающих друзей. —Брат, остынь. — Похлопал его по плечу Бин. Но Бан просто скинул с себя чужую руку и направился к выходу из бара под взором трех удивленных пар глаз.

🎄🦊🏔

Приняв горячий душ в своих апартаментах, парень натянул на себя домашние шорты и футболку. Его волосы все еще были влажными и немного завивались после душа. Из панорамного окна в гостиной лился свет ночных огней Каннамских небоскребов. Чан включил телевизор. На одном из каналов шла та самая премия AAA, награду на которой он сегодня забрал. Он видел приглашение от организаторов, но решил не приходить. Сама награда его не особо радовала, как и все достижения с Railway в целом. Они не впечатляли его. Он выпустил этот трек в надежде на то, что где-то в Альпах в Швейцарии рыженький парень услышит эту песню и поймет, что тот был действительно важен для парня. Что он действительно что-то испытывал к нему. Чонин в целом вернул Бану возможность писать музыку. Правда, все новые треки, которые удавалось спродюсировать парню, в конечном итоге были вдохновлены Яном, чувствами к нему. Сам того не подозревая, рыженький стал чьей-то музой, он вдохнул в жизнь в чью-то творчество. Чан был погружен в свои мысли, не обращая внимание на премию по телевизору. Как вдруг раздался звонок в дверь. Парень слегка нахмурился, но медленными шагами пошел к входной двери. Открыв ее, он увидел на пороге курьера с коробкой в руках. —Доброй ночи, посылка для Mr. Bang. Действие алкоголя в крови блондина все еще не закончилось, поэтому его реакция была слегка замедленная. —От кого? В начале Чан подумал о том, что это очередной подарок от какого-то лейбла или премии, но когда он услышал имя отправителя, то все его тело окоченело. —Ян Чонин. — Сказал курьер, пытаясь вчитаться в буквы на коробке. — Цюрих, Швейцария. Через несколько минут коробка уже стояла на столике в гостиной, а парень прожигал ее взглядом. Было страшно открывать, страшно даже касаться ее. Сама мысль о том, что Чонин что-то отправил ему вызывала дрожь в ногах и пальцах. Он медленно прикоснулся к коробке кончиками пальцев. Она пахла елью, как дома у Янов. Пальцы начали открывать коробку. Изнутри запах был сильнее, только теперь еще к аромату ели добавился запах меда, от которого во рту становилось вязко, а все изнутри как будто слипалось. Первые на глаза попались пластиковые баночки с чаем. Открыв их, Бан узнал запах. Имбирь и мед. Это тот же чай, который налил ему рыженький в первый день в Альпах. Он неосознанно улыбнулся, вдыхая приятный запах. Дальше он увидел фигурку из дерева. Изящный лис, очевидно, сделанный вручную. Парень завороженно изучал фигурку, видя некоторые неровности, но от этого на душе становилось приятнее. Это делалось своими руками. Для него. А потом, взгляд упал на небольшой кусок бумаги. Письмо. Чан сглотнул большое количества слюны перед тем, как коснуться листка и повернуть его к себе стороной с текстом. Почерк был кривым, что выглядело мило. Чонин вряд ли много писал в обыденной жизни. Глаза пробежались по тексту.

Я не зря пожелал тебе удачи. Ты снова пишешь музыку. Она прекрасна, особенно Railway.

Признаться честно, когда я впервые услышал ее из колонок в Цюрихе,

то я выронил сумку со снаряжением для скалолазания.

Тогда я неосознанно заплакал, ведь мои попытки на протяжении месяца вытеснить тебя из головы —

не обвенчались успехом.

Я надеюсь, что ты несильно рассердился из-за этой посылки. Хотя,

я не против, если ты разозлишься, потому что ты имеешь право на это, в тот день я уехал, не проводив тебя,

а еще, потому что ты очень красивый, когда злишься. Нет, я серьезно.

Когда ты пришел к нам утром на Рождество, ты был зол на меня,

но выглядел ты чертовски привлекательно.

Я рад, что у тебя все хорошо, правда.

Если тебе несильно больно, то прилети еще раз.

Я буду ждать.

Твой Чонин.

Пальцы, державшие письмо затряслись. На бумагу капнуло несколько соленых слез, размывая чернила. Горячие дорожки жгли кожу на щеках парня. На лице расцвела улыбка, обнажившая ямочки. Из рта Чана вылетело несколько теплых смешков, когда он перечитывал строки снова и снова. Прилети еще раз. Я буду ждать. Мой Чонин.