sin

Даже тут — в комнате, вдоволь наполненной людьми, Уилл видит причину своих проблем. Видит его. Майк и его взгляд, тёмный и пронзительный, устремленный прямо на собственный. Губы, подвязанные в полуулыбке, будто тихо шепчущие:  «Ты знаешь, что случится ночью. Верно?»  Уилл знает. И ему для этого не нужно продолжать смотреть в эти карие глаза, не нужно считать количество поцелуев на чужой коже и ненавидеть каждый из них. Но он не может отвести взгляд, продолжает глядеть и ненавидеть, даже зная, что попытается стереть их ночью своими собственными прикосновениями.  Зрительный контакт не длится долго. Уилер прерывает его первый. Как бы заканчивая их мысленный диалог, опуская уголки губ обратно вниз. Или Уиллу под воздействием полутьмы так только кажется. Но чем бы это не являлось на самом деле, теперь Майк полностью поглощен ею.  Своей девушкой.  А Байерс, в свою очередь, должен вернуться к друзьям. И он пытается. Ищет глазами в дымном помещение знакомые очертания, но картинка плывет. Не от алкоголя, а от удара куда-то в область солнечного сплетения. Потому-что Майк целует. Мягко и одновременно жадно впиваясь в губы девушки. Та в ответ хихикает, стыдливо прикрывая его рот ладонью. Боится, что их поймут неправильно. Будущая миссис Уилер все еще верит в незнание других людей о природе их отношений. Ее вдоволь выдают следы полумесяца над туго застегнутой рубашкой. Такие же как у самого Уилла на груди. Лицемерие - один из грехов. Уилл уже знает, что будет происходить дальше, этот сценарий выучен наизусть, для этого и смотреть на пару не требуется.  Его друг по-детски наигранно округлит глаза, осмотрится по сторонам, еще раз невинно чмокнет и обнимет ее так крепко, как никогда не обнимает старшего. Ведь ее касания никогда не оставляют грязных следов, в отличии от рук Байерса. Те прикосновения младший смывает дурно пахнущим хозяйственным мылом и гелем для душа с ароматом ладана. Губы девушки расплываются в улыбке от такой же зеркальной на лице парня. Майк наклоняется ближе и что-то шепчет. Возможно глупую шутку, а возможно описание их остатка вечера. Если закрыть глаза и отключить тупую, как лезвие ножа, ревность, Уилл легко может себе представить. Он и она в машине Майка, на заднем сидении, впитавшем в себя пот от солнечного лета в Калифорнии, пролитую когда-то газировку и всю правильность их действий. «Так и должно быть» — это он повторяет себе, уже какой месяц, всякий раз, когда Майк, будто тень, исчезает в окне его комнаты на втором этаже. Все что есть между ними — греховное влечение. Но если каждый вздох и стон являлись совершенными ошибками, то почему сердце так сжимается с очередным сокращенным сантиметром между Уилером и его девушкой? Уилл не может не думать об этом расстоянии, как об личном аду. Все что он читал в детстве перед узкой комнатой в исповедальне теряет свой смысл. Он не совершает грех только из-за того, что Майк не имеет круглых очертаний фигуры и тонкого голоса. Весь этот цирк между ним и младшим, их самообманом, кажется куда более тяжким преступлением. «Что и кому ты хочешь доказать этими поцелуями, Майк?» Чувства к Майку абсолютно никогда не имели вкус ошибок. Хотя все вокруг и говорили ему: Майкл Уилер  — ошибка. Тот, кого не должно было существовать. Не в их городе, не в том детском саду, в котором они познакомились тринадцать лет назад и не в той самой католической школе для мальчиков, где они вместе учились. Майкл Уилер — это пиджаки на распашку, кеды на платформе, густо подведенные черным карандашом нижние ресницы, дерзкий взгляд и бесконечные рисунки в тетради поверх написанных когда-то молитв. Он — воплощение бунта. Святая вера, что религия главное в жизни Уилла держалась ровно до того самого момента пока он не осознал чувства к Майку. После — осталась пустота и ощущение неправильности слепого доверия к чему-то, что диктует ему о списке грехов и отказе о Майка.  А вот (по иронии судьбы) видоизмененная вера Майка осталась при нем, заключилась в сосуд красивой и правильной девушки рядом, посещения церкви по воскресеньям и запахе ладана, следующем по пятам. Он купил себе индульгенцию.  Младший снова бросает взгляд в его сторону, из полуопущенных, теперь никогда не накрашенных ресниц. На секунду Уилл замечает запечатанный в дальние уголки этих глаз, страх. Но тот исчезает так же быстро, как и появляется. Потому что Уилл смотрит. Когда-то старший твердо был уверен в словах учителя о том, что страх приманка для демонов. Утверждение оказалось неправдой. Страх Майкла был решетчатой клеткой, сотканной из бессонных ночей перед библией и молитв о спасении двух душ. Байерс никогда не желал этого спасения. Он с радостью предпочтет оставаться грешником, если того от него требует выбор находиться подле Уилера. Но он один выбирает этот путь. В конце концов все повторяется. Майк берет свою девушку за руку, второй ладонью незаметно от других сжимая ягодицы под платьем и уводит её в направлении выхода, напоследок оглядываясь в ту часть комнаты, где в окружении пьяных и полуголых студентов колледжа сидит Уилл. Очень целомудренно мистер Уилер. — Я сотру эти прикосновения, – зачем-то шепчет он одними губами. «Не нужно» мысленно отвечает Майк.

***

Уилл возвращается домой около часа ночи. Строго высидев то время, что требовалось Майку для правильной жизни. Прощается со всеми знакомыми и уходит. Бежит по пыльным от жары улицам, пританцовывая под музыку в наушниках, не понимая, как раньше мог отказывать себе в таких простых удовольствиях жизни. Музыка и Майк — две его личные трещины в праведности. Возле порога парня встречает Честер. Уилл берет питомца на руки, и идет на кухню, чтобы по-быстрому съесть оставленный ужин.  «Уехали по срочным делам, еда в холодильнике, пожалуйста поешь — мама и джо.»  Уилл ест, хоть и не голоден. Потому как любит маму и брата каждой клеточкой души. Людей, абсолютно уверенных в своей вере всю сознательную жизнь, но так легко, даже не спросив о причине, принявших отказ сына продолжить религиозное образование. Людей оплатившим ему дорогой колледж, который им явно было не по карману. Людей, любивших его просто потому, что он существует, даже если слова, написанные в старых книгах, значат для него не так много, как для матери и брата. Приняли ли бы они так же быстро и его чувства к Майку? Уилл много размышлял об этом, в глубине души понимая что — да. Даже если бы никогда не поняли. Они бы приняли. Уиллу тепло от осознания этого пускай и бесполезного факта.  Старые ступени скрипят под ногами, когда он поднимается в свою комнату. Зайдя в которую первым делом поднимает ставни окон и смотрит вниз. На привычном месте нет никого.  «Еще рано» — говорит он в пустоту, впиваясь пальцами в оконную раму до белеющих костяшек и тупой боли. Переодевается на автомате и ложится на кровать, включая сериал лишь для того, чтобы заглушить поток ненавистных мыслей, но вместе диалогов на экране он слышит лишь издевательское тиканье часов, которое вторит глухому, полному разочарования ритму его сердца. Уилера все еще нет.  Может сегодня тот день, когда старший останется с ней. Тот день, когда вина выйдет на первую полосу важных проблем. Уиллу требуется успокоиться, заземлиться, сбежать от этой липкой тишины. Потому он бредёт в ванную и растягивает привычную рутину до абсурда: чистит зубы, долго цедит воду мелкими глотками, не сводя глаз с кафельной стены. Он прекрасно понимает всю нелепость своих попыток обмануть время, которое, кажется, окончательно застыло без Уилера. Майк так и не пришел. И даже когда Уилл заводит будильник в воздухе ни единого намёка на Майка. Уилл вслушивается в тишину до боли в висках, но не находит ни единого намека на его присутствие; тишина становится настолько осязаемой, что ее, кажется, можно потрогать руками — холодную, липкую и тяжелую от разочарования, которое теперь занимает здесь всё свободное место. Запах ладана почувствовать на теле начинает хотеться больше чем чего-либо еще в этом году. Нет, в жизни. Но Уилл заставляет себя уснуть. Потому что младшего и не должно быть тут. Это неправильно. Не для него. Не для Уилла. Майк просто его друг детства, и по совместительству бывший одноклассник, не более. Кто-то, с кем судьба развела их в стороны разных целей и увлечений. Теперь Уилл Байерс — это тот, кто носит кеды на платформе, расстегнутые рубашки и вечно рисует на страницах тетрадей держа ручку пальцами украшенными, нанесенным на ногти черным маникюром.  Простые вещи, о которых он и не мог мечтать в свои пятнадцать. Простые вещи, которые принес в его реальность Майк. Медленно, но верно разум все-таки поглощает туман дремы. Сны наполненные прошлым окружают со всех сторон.  Никто и никогда не сможет дать точный ответ какое решение является истинно верным. Уилл и сам не был уверен в своем уходе с пути по которому шел десять лет и теперь это облачилось дорожкой ночных кошмаров где реальность переплеталась с вымыслом. «Ты должен отмыться от своих грехов.» «Ты думаешь, что мы поступаем правильно?» «Я выбираю тебя.» Когда через час он просыпается от легкого стука чьей-то обуви об оконную раму, неправильность всего происходящего между ним и Майком витает в воздухе, как надоедающая муха, жужжащая прям над ухом.  Но младший, несмотря на всё, оказывается тут. Ложится рядом, снимает тяжелую косуху и черные джинсы, обнимает со спины, пересчитывая каждый позвонок, трепетно вдыхая аромат нежной кожи. В такие моменты тяжелее всего. Когда Майк уверен, что старший спит, он настоящий. Без страха в глазах и трусливых, но громких фраз об ошибках. Просто рядом. Там, где и хочет находиться больше всего. Нежно прижимаясь ближе, опаляя горячим дыханием чужую одежду, по обыкновению греясь в сплетении ног и рук. Уилл не может видеть его лицо в этот момент, но уверен, что, если бы каким-либо образом сумел, захотел бы остаться в этом моменте на долгие годы. Пока они оба не истлеют в объятиях друг друга. И никаких молитв, искуплениях грехов и прочего.  Любить Майка не грех. Любить Майка — это видеть прекрасное в каракулях на бумаге, бесконечно спрашивать о чужих мыслях, делиться своими, находить прекрасное там, где другие попросту его не замечают, и наконец, чувствовать потресканные от ветра губы на своей коже. — Уилл, – вдруг раздается тихий, боящийся разбудить, голос за спиной, – Как долго я буду продолжать творить глупости? Быть глупостью, о которой говорит младший, не хочется. Но спрашивать, раскрывая свое бодрствование — тоже. Ломать всю тонкую честность друга, раскрывать личную тайну.  Он не дает Майку ответы. Позволяет обнимать себя и дальше, уже в тишине окруженной только шелестом листвы за окном и спокойным, как никогда, дыханием под боком. Пока наконец, не переворачивается на другой бок, изображая пробуждение: — Майк? Ты всё-таки пришёл? – наигранно удивлённо спрашивает Уилл, стараясь придать голосу сонливость. Смотреть на младшего тяжело. Майка там нет. Кто-то очень похожий, с поникшим взглядом и непролитыми слезами в глазах.  Это не пятнадцатилетний мальчик, спорящий с учителем-пастором об трактование заветов, это не Уилер из колледжа, целующий его губы в грязном туалете, даже не та версия младшего, что обнимает свою девушку в попытках внушить слепую веру в ложь.   Перед Уиллом человек, который если и не совершил глупость, то точно собирается. От этого видения сердце младшего падает куда-то вниз. Он подносит ладонь к лицу парня смахивая лезущие в глаза пряди, надеется увидеть что-то кроме страха. Майк вмиг отшатывается, как будто обжигаясь, пугает сам себя и парня рядом. А потом смотрит вниз на сплетение их тел, приходит в себя и вновь тянется, к уже убранной в складки одеяла, руке Уилла. Целует нежно, сперва тыльную сторону ладони, а после оставляет мимолетные поцелуи на костяшках пальцев и шепчет: — Ты такой красивый.  «Ты всегда боишься всего красивого? Или только чего-то представляющего опасность?» Дрожь пробирается по позвоночнику, заползая в самые дальние уголки тела. Красивый. — Прямо как те статуи в музее искусств? — Красивее. Они прекрасны банально, а ты особенный, – не отвлекаясь от исследования чужого тела, отвечает старший.  Уилл знает, что это неправда. Он самый обычный. Кто-то, кто должен навсегда остаться в тени людей подобных Майку. Ярких как самые светлые лучи света в ночи. Но сейчас спорить совсем не нужно. Вместо этого Байерс предпочтет сохранить эти тонкие минуты, в которые старший освещает его путь своими прекрасными сомнениями. — Ты тоже особенный.  — Вовсе нет, – грустно отвечает Майк, – Испорченный — больше подходит. — Для меня — особенный, – игнорируя последнее слово, уточняет младший. Внушаться взаимной важности делает Уилла куда более счастливым, чем страшное: «испорченный». Прямо тут и сейчас, все то время, что положено им до рассвета и возвращения смелой и правильной версии Майка. На эти часы Уилл готов быть его убежищем, его грехом, его. В длинном списке грехов Уилла не состояла ложь. Майк Уилер и правда был особенным. Он понял это еще в детстве, но осознал до конца лишь тогда, когда Майк зашел в кабинет учителя литературы, дерзко смотря на старого преподавателя, которого боялись все ученики, но не он. Уилл почувствовал: все те ответы что он искал на страницах древних книг и молитв всегда принадлежали этому парню. Не Церкви, не Богу, а Майклу Уилеру. И оказался полностью прав. Понял это в тот момент, когда в семнадцать лет подался навстречу теплым губам напротив и приник к ним. Сердце стучало так, будто сейчас произойдет катастрофа, она и случилась, но все происходящее ощущалось так по-настоящему. Впервые за всю его жизнь. Даже когда Майк отпрянул испугано смотря на старшего, только для того чтобы затем самому наклониться за вторым поцелуем. Грехи, которым его так пугали завораживали своей красотой и безумством. Уилл не пил алкоголь и не грабил людей. Даже не обманывал. Уилл просто любил. Такой же сильной любовью как брата и мать, Честера и жизнь. Просто любовь была сама по себе другая.  Особенная. — Пожалуйста оставайся таким всегда, – шепчет Уилер в тьму, кружащую между ними.  Ответные прикосновения кажутся намного более нужными им обоим. На грани с собственным безумием он целует Майка в шею, плечи и щеки. Всюду куда может дотянуться. «Оставайся таким же всегда» — так сказал Майк после пламенной речи Уилла о вере и том, как именно она спасла его в свое время.  Майк продолжает повторять эту фразу на грани отчаяния, будто она все еще имеет большое значение в жизни старшего. Пока не проникает ладонью под футболку с принтом известного на весь мир Дэвида Боуи. Уилл мечтал носить такие в свои пятнадцать. Но религия и школьные правила диктовали четкие запреты. У Майка под школьной рубашкой всегда виднелся яркий рисунок, изображенный на ткани футболки. Спустя неделю уговоров от младшего Уилл набрался смелости и купил себе пару таких, передавая трясущимися руками мелочь в руки продавца. Совершенный грех царапал изнутри, еще не подразумевая о последующих за ним — куда более тяжких.  Но всегда связанных с младшим. Будь то Уилл припадающий на колени перед Майком в спальне его родителей. Или Майк берущий парня на переднем сиденье припаркованной в тени деревьев машине. Первое время он даже хотел сходить на исповедь и рассказать все как на духу. Но это значило отказаться от Уилера.  Представить сложно. — Я останусь таким для тебя, – обещает он, и позволяет Майку снять остатки одежды со своего тела, давая ему больше пространства для поцелуев. Хотя куда уж больше? Майк уже занимает все свободное место рядом с Уиллом.  «В каждом уголке Вселенной где любить тебя считается грехом я останусь грешником» — гласит надпись на старой стене возле места, в котором они совершили свой первый грех. Майк целует нежно, будто боясь сломать или покалечить, трогает готовый в любой момент обжечься сам.  Два года. Сколько раз они делали это в течение этих двух лет? Уилл уверен, что вполне достаточное для ада количество раз. Любить Майка не грех. Любить Майка грех.  Любить Майка.  Любить. Рука сжимающая его член ощущается куда правильнее библии валяющейся в самом дальнем углу комнаты. Срывание чужой одежды с тела в разы живее всех заученных правил. Уилл стонет в плечо парня, пытаясь сделать громкость своего голоса в несколько раз тише. Глаза Майка смотрят на него призывая не закрывать собственные. Еще пару движений ладонью и Уилл распадается на маленькие куски в знакомых руках, готовый окончательно расстаться со всем чистым что в нем осталось.  Точно так же, как в тот первый раз, когда все их действия перестали являть собой только грех, а превратилось в измену. Что сделало их них обоих плохих людей уже во всех смыслах. Тогда он заметил родившиеся намеки на слезы на лице младшего. Теперь следов этих ручейков давно не стало. Страх, и только он тут — главный. В потемках собственного мозга Уилл понимает, что любит не настоящего Майка. И что вся чувствующаяся трепетность простая выдумка. Уилер уйдёт, как только рассветные лучи станут заметны. Но пока… Пока Уилл ведет полоску поцелуев по торсу младшего, смотрит снизу-вверх и сгорает. — Посмотри на меня, – мольба. Майк поворачивает голову в его сторону и смотрит с полузакрытыми от спертого дыхания глазами. — Уилл. — Да? – спрашивает Уилл, продолжая выцеловывать каждый сантиметр кожи, доступный ему, спускаясь ниже по телу парня.   Рука скользит под резинку нижнего белья и обхватывает член. — Прошу, не прекращай, – отвечает Майк, раздвигая ноги шире. Настоящая любовь — платоническая. Так говорили Уиллу с детства. В этой навязанной ему парадигме мира — секс нужен был лишь для зачатия детей. Все остальное — грех. Майк продолжает в это верить до сих пор. За него об этом говорят скованные движения и ломкий голос на грани срыва, готовый в любой момент закричать: «Остановись, прекрати гнить изнутри и заставь меня прекратить.» Быть с Уиллом вот так, для младшего подобно своеобразной пытке. Но все же он тут. Значит ли это что между ними остались только запачканные в дерьме души? Нет. Уилл точно знает. Есть еще что-то. То самое, увиденное когда-то давно в главном зале храма, во время воскресной молитвы. Глаза, смотревшие на тяжелые витражи, блестели чистотой. Байерс мечтал их испачкать.  И у него получилось. Он обхватывает губами головку, открывая рот шире, впуская в себя больше Майка. Рука на его плече сжимается сильнее, чем раньше. «Синяки останутся» — думает Уилл и жалеет только о том, что не может оставить ответные следы на чужом теле. Лишь невесомые как перья поцелуи, которые так легко смываются мылом и молитвами, остающиеся тлеть в их памяти. Младший подмахивает бедрами навстречу, намекая что близок к разрядке. Уилл о Майке знает все. То как он прикусывает губы зажимая между ними тихий стон, пальцами впивается в чужую спину, царапает чистую простынь и наконец, отстраняется, бросая: — Не хочу закончить так. Майк никогда не дает сделать все старшему. Будто отдать власть в их сексе значит для него нечто слишком огромное в своих размерах. Что-то его пугающее. Уилл насквозь состоит из бусинок пота и гусиной кожи, поэтому никогда не спорит, без объяснений ложиться на живот выставляя задницу выше. Не видеть лицо младшего в эти моменты, было своего рода его личным наказанием. Он заслуживает умирать в одиночестве. Цветы, изображенные на наволочке, покрываются каплями их общей усталости. Сосредоточиться на каждом из них, найти малозаметные глазу отличия, вот что лучше, чем представлять другое положение их дел. — Там же, где всегда? – тихо спрашивает Майк. Уилл на секунду кивает, а потом вспоминая, что младший не увидит мямлит тихое: — Да. Знакомый скрип ящика возле кровати, звук упавших на кровать предметов — стали их тайной рутиной.  Уилер смазывает пальцы, аккуратно подносит один к колечку мышц, целует по-особенному нежно в затылок и спрашивает: — Нормально? —Да. – неизменный ответ старшего. Он всегда так отвечает, даже если не нормально. Уиллу казалось, что он привык к каждому из этапов, но тело все равно непривычно сжимается от первого пробного проникновения. Он непроизвольно шипит куда-то в свой локоть, покусывая палец. Пытается расслабиться до тех пор, пока это не начинает ощущаться по-другому. Приятно. Не так, как об этом пишут в порно-рассказах, которые он втайне читал в подростковое время, и вовсе не так, как анальный секс показан в порно. Приятно не до звездочек в глазах и пьяного вожделенного взгляда, а до осознания маленького факта — это именно пальцы Уилера находятся внутри него. — Можешь добавить еще один, — через время говорит он, желая скорее почувствовать младшего полностью в себе. Майк молча вставляет второй, ощупывает стенки и наконец жмет на маленький комок нервов. В конце концов, именно он всегда был тем, кто делал все происходящее между ними еще греховнее. Как и сейчас, заставляя Уилла издать что-то напоминавшее и крик о помощи, и немощный писк одновременно. Уилл подначивает — Майк исполняет. Идеально–неидеальный дуэт. Если бы родители не уехали — у них могли быть проблемы из-за подобного шума. Сейчас Уилл только покрывается красной краской стыда по всему лицу. — Майк, – скулит он. —Что такое? Тебе разве не нравится? – слегка язвительно. Этот наполненный насмешкой и задумчивым сарказмом тон Уилл слышит из-за спины и может поклясться, что способен досконально представить лицо Уилера, ему невидимое.  Настоящего Уилера. Ту его версию, что попадала в комнаты для наказаний и получала неуды за споры с учителями, ту самую с накрашенными ресницамии тинтом на губах — в знак бунта, конечно —, ту, которая сама целовала первая, давая отпор собственным утверждениям. «Разве любить — это грех?» Какое-то время младший продолжает проникать в парня двумя пальцами, выбивая все больше криков и добиваясь того, что уже сам Уилл насаживается на пальцы. Грязно и мокро липнув конечностями к чужой коже. «Твоей девушке понравилось бы это зрелище» чуть не выплевывает Уилл в момент, близкий к пику. О, возможность увидеть чем занимается «идеальный» христианин Майк в свое свободное время понравилось бы точно всем. В том числе и избраннице самого парня, но старший вовремя останавливает свой поплывший от эмоций мозг. Оба парня уже давно перешли черту, когда их совместное времяпрепровождение оставалось невинными шалостями и методом исследования себя. Теперь, когда над ними обоими висит тень окончания учебы и начало взрослой жизни подобные шутки перестают смешить. Они пугают. — Если ты не прекратишь я кончу, – скулит. Майк еще пару раз входит в парня с безумно грязным пошлым звуком, который в очередной раз напоминает чем они занимаются, но все же отстраняется, и тянется рукой к презервативу, открывает один — что, к слову, слышится, как еще более грязный пошлый звук. Но Уилл уже прогнил весь изнутри и его тело просто хочет быть ближе к младшему, как можно скорее. Отгоняя мерзкие как черви мысли, старший укладывает голову на подушку с уже въевшимися в памяти цветами и ждет.  Майк всегда входит быстро и жестко, что на контрасте с нежной прелюдией по-обычному бьет в нужное место. Будто заземляя и отправляя их обоих в реальность, где они все еще два запутавшихся в себе и своих ошибках парня.  Им не отмыться от грехов. Первый толчок прижимает спину Уилла к груди парня, заставляя ухватиться за чужие бедра. Ближе ближе. Уилер в свою очередь тянет руку к шее парня и слегка надавливает, продолжая ритмичные толчки.  — Господь Бог, Уилл, ты так прекрасен, – с придыханием шепчет он, прежде чем выбить весь оставшийся в теле парня дух, – Когда принимаешь меня. Дыхание, столкнувшееся с препятствием в виде удушающих прикосновений, становится еще более затруднительным, позволяя младшему только рвано дышать и просить: — Еще. — Сильнее. — Жестче.  Он любит чувствовать себя использованным Майком. И никем больше кроме него.  «— Уилл, дай списать домашнее задание. — Почему не сделаешь сам? — Потому что есть ты.» Ощущая практически полную нехватку кислорода до той секунды, в которую Майк отпускает шею, переходя пальцами ниже, к соскам. Так же сильно сжимая их, под воздействием чего Уилл становится приятно узким внутри. Они оба идеально выучили друг друга.  Губы, что тянутся к Уиллу, жесткие на прикосновения и соленые от пота на вкус. Но он все равно целует. Захватывает верхнюю, почти кусает в момент очередного толчка и успокаивающе лижет. В ответ язык старшего проникает в его рот, исследуя каждый уголок. — Я почти, – зачем-то уточняет прямо в чужие губы Уилл. — Я тоже.  В подтверждении слов Уилер двигается еще быстрее, раздвигая ягодицы свободной ладонью.  Уилл всегда кончает первым, продолжая давать Майку шанс гнаться за своим оргазмом уже в одиночестве. Это тоже своего рода маленькая традиция. Младшему нужен от Уилла только секс и собственная грязь — он не забывает об этом уточнять. Даже если час назад, когда Байерс притворялся спящим казалось иначе, будто между ними связь куда сильнее и нужнее, чем все искупление грехов. — Майк, – и в этот раз кричит на своем пике Уилл, чувствуя, как по всем мышцам в теле течет удовольствие, а сперма пачкает руку Майка и простынь. На удивление Майк кончает почти сразу же, следом, с тихим стоном падая на тело парня сверху. Переводит дыхание от сверхчувствительности и вытаскивает свой член, выбрасывая презерватив в стоящую рядом мусорку. Уилл переворачивается на спину. Все тело ноет приятной усталостью и желанием наконец-то уснуть без посторонних мыслей. Но по собственной выработанной привычке он смотрит на парня, который, по обычаю, должен начать скомкано собирать свои вещи с пола и извиняясь то ли перед Уиллом, то ли перед самим собой, то ли перед богом, уйти.  В этот раз все по-другому. Он молча возвращается в кровать, устало смотря прямо в глаза напротив и ложится, обнимая рукой потный торс парня. — Не уйдешь? – не веря в происходящее, спрашивает Уилл. — Чуть позже, – неоднозначно отвечает парень, целуя такие же мокрые от пота руки. Что-то новое и грозящееся убить их обоих. Остаться тут ненадолго? Майк не оставался в его комнате на ночь с тех самых пор, когда им обоим исполнилось больше семнадцати, и вместо христианских ночевок под шум записанных лекций они выбирали быстрый грязный секс, наносящий непоправимые пятна на их тела. Слегка дрожавшей рукой Уилл обнимает парня в ответ, думая что в любую секунду тот раствориться, как святая вода из-под пальцев. Реальный, теплый и живой Майк остается в его кровати, на нем. Если чуть-чуть постараться можно даже попробовать почувствовать, как бьется его сердце. Живое. Так вот как ощущается по-настоящему быть с Майклом? Мысль новая и такая же неожиданная. Не давай себе шанс. Не думай, что все вокруг правильное. Но Майк правильный. Комок в горле вдруг становиться слишком ощутимым.  Он хочет, чтобы так было всегда. Уилл желает перестать олицетворять собой только грехи. Но это невозможно. От волос младшего привычно пахнет ладаном, а следы на теле у Уилла неприятно жгут кожу. — Что ты имел в виду? – не выдерживает всю тяжесть собственных мыслей Уилл. — Ты о чем? Уилл не должен спрашивать. Точно не должен. Он сам решил, что все происходящее в моменты его «сна» останется в тайне.  Но в конце концов, не может же стать еще хуже? — В этот раз я проснулся чуть раньше, – заканчивает он внутренние споры, – И слышал, что ты сказал о глупостях. Хотя… может мне приснилось, – даёт себе шанс на побег, замечая замешательство на любимом лице. Тело под руками вдруг становится холодным, а Уилер приподнимает голову и смотрит на Уилла так, как смотрят звери на прижавших их охотников. Но не отвечает. Задумчиво водит пальцами по щекам и лбу, останавливается на губах, позволяя им впустить себя внутрь, давит на язык обмазывая его собранной с простыни спермой. И не моргая целует, сплетая их грязь в один комок.  Уилл сглатывает. Горько и терпко. Такие на вкус их грехи. Байерс понимает, что все обернется ужасом еще до сказанных ему в ответ слов, до слез в глазах. Понимает — по вернувшемуся страху в лице Майка. Такому же, как в тот раз, когда его прилюдно заставили молиться три часа подряд, из-за списанного у старшего задания. Только вот, тот, прошлый Майк, считал все производящее несправедливым. А этот — сдается на волю сам: — Я ходил исповедоваться и теперь должен.. — Майк..  — Тсс, молчи пожалуйста, – смаргивая появившуюся влагу с глаз, шепчет парень, – Это неправильно. Все что я чувствую к тебе — неправильно. С того самого дня, когда ты поцеловал меня, я понял.. — Майк все сильнее теряется за дорожкой слез, а Уилл видит каждый шаг, что последуют после этой долгой ночи. Уилер уйдет, испарится, исчезнет, постарается не видеть Уилла какое-то время. А потом затащит в угол собственной общаги и сохраняя тишину своего решения возьмёт его на столе, прямо на разбросанных по нему конспектах.  Так, чтобы было максимально грязно, так, чтобы потом пришлось переписывать каждый листочек, чтобы жидкости их тел въелись своим запахом в деревянную столешницу, напоминая о грехопадение день ото дня. А младший, конечно же, снова позволит этому испачкать и себя следом. Не поспорит, когда Майк решит найти новую девушку, или продолжить питать ложью старую. Разрешит напоить собственным страхом все вокруг. Пока не сойдет с ума. Один, или вместе с Уиллом, неважно. «От греха невозможно спрятаться, Уилл» — сказал пастырь, отдавая документы об уходе из католического университета, в руки парню.  «Если твою душу окончательно не поглотили демоны, ты вернешься. И найдешь спасение» О, он и правда возвращался. Не к христианству, а к Майклу. Так было всегда. И видимо будет. — Не уходи, – просит он, зная, что поменять решение старшего не в силах, – Хотя бы сегодня.  — Это будет неправильно, – отвечает Уилер, в разрез своим же словам прижимаясь ближе к парню,  — Я продолжаю чувствовать все это к тебе. Даже когда нахожусь как можно дальше. Будто на небесах ошиблись, сделав одного из нас парнем вместо девушки. Уилл, я правда не понимаю. Почему я не могу отказаться от тебя? — Не надо понимать, – прерывает поток чужих слов, нежно обхватывая лицо возлюбленного и притягивает ближе для поцелуя. «Я сам не понимаю».  Майк на удивление не сопротивляется, не отталкивает, а наоборот отвечает на поцелуй, несмотря на то, что слёзы льются безостановочно. Уилл знает, что продолжает совершать грехи оставаясь рядом с Майком, но это его собственное решение. Сгореть до тла вместе.  Что-то все-таки сдвинулось со своей мертвой точки, потому как Майк остается на ночь. Со страхом в глазах укрывая их обоих одеялом и отодвигаясь на расстояние непривычно далекое, прячась от Уилла и грязи между ними за подушками и мягкими игрушками, захваченных с полок. Уилл поступок ценит, проглатывает собственную грусть от поставленной «стены», дает Майку больше пространства и отворачивается следом, по привычке читая одну из заученных когда-то молитв.  Понимая, что на утро присутствие Майка в комнате он не обнаружит. Даже ладан свой приятный аромат исчерпает. Но может быть, если в одной из множества уголков бесконечной вселенной любовь к Уиллу не считается грехом, Майк снова найдет его на одной из поганых студенческих вечеринок или отыщет в коридорах университета. Вновь зайдёт в комнату через окно и думая, что младший спит обнимет со спины пересчитывая позвонки. Осмотрится со страхом на лице, но все же прошепчет в складки чужой футболки: — Люблю. А Уилл, в свою очередь, может быть также найдет силы перестать скрываться. Победит страх, повернется и обхватив чужое лицо своими ладонями, ответит: — Любовь никогда не являлась грехом. Но в эту тихую ночь, он остается таким же трусом, продолжающим читать заученные слова про себя. «Прошу спаси меня и Майка от этой тьмы».