Ночь в пустой казарме

Эрих проснулся посреди ночи, явно не по собственному желанию. То самое полуночное чувство бодрости, когда просыпаешься за четыре часа до нужного времени и чувствуешь себя так, будто всю прошлую жизнь вообще не высыпался, в отличие от этого единственного раза, будто шесть чашек кофе залили тебе непосредственно ректально, и теперь ты сверхчеловек. Чувство это, конечно, обманчиво, стоит заметить. Часа через два ты уже валишься с ног, будто не спал целую вечность, такие дела. Эрих открывает глаза и оглядывается по сторонам – казарма пуста. Редко когда можно проснуться посреди ночи одному в совершенно пустой казарме. Краем уха он слышит тяжелый металлический стук пары военных сапог на шипованной немецкой подошве. Эрих поворачивает голову и в тусклом свете луны видит высокую фигуру командира в полном лейтенантском обмундировании. — Ханс? — В полном одиночестве не было нужды в соблюдении субординации, нужда оставалась только одна – грязная, плотская нужда в теплом человеческом теле где-то на расстоянии эрегированного члена, а лучше еще того ближе. — Я их всех отправил. — Отвечает на еще не заданный вопрос Дитрих, явно довольный собой и своим социальным статусом, позволяющим творить подобную дичь. — Разве так можно делать? – В глазах Эриха читается замешательство. Ох, Эрих, правильный до хруста костей мальчик, переходящий дорогу исключительно в положенном месте. Слишком пуглив, чтобы делать что-то наперекор правилам, но за это определённо пользуется одобрением в обществе. Однако кто тут из них двоих лейтенант? Ведь одобрение ефрейтора и уважение лейтенанта — это принципиально разные вещи. — Ох, Эрих, тебе стоит понять, что война — такое же плотское удовольствие, как секс. Я просто играю в солдатики. Ханс опустился к Эриху на колени и затянул его в страстный глубокий поцелуй, попутно расстёгивая пуговицы на его кальсонах. Бергман почти вслепую расстёгивает армейский ремень лейтенанта, и через пару мгновений они уже оба оказываются почти без одежды (по крайней мере до пояса). Эрих ещё раз с опаской оглядывает пустое помещение, поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть в окно, как будто на втором этаже их может кто-то увидеть. В этот момент, пользуясь случаем, Ханс переворачивает его спиной к себе. Руки Ханса сильные и почему-то теплые, такие по-человечески грубые, так приятно чувствовать их на своих плечах, и это, черт возьми, заводит. Ханс дышит в спину, предвкушая свои дальнейшие действия и как бы прицеливаясь. Он намечает траекторию, по которой будет двигаться в дальнейшем, и слегка помогает себе рукой, чтобы привести всё, что нужно, в режим боевой готовности. Пару мгновений, и член Дитриха приподнимается в маленьком римском салюте, упираясь Эриху в спину. - Ефрейтор Бергман, вы готовы? - Этот вопрос, наверное, можно было назвать риторическим, дальнейшие действия Ханса не зависят от ответа, он даже совершенно не расстроится, если не получит ответа вовсе. Эрих лишь кивает лицом в подушку и слегка испуганно мычит. Поцелуи в лесу, разговоры на ночных дежурствах, да даже петтинг и оральные ласки — это всё совершенно не так серьезно, как то, чего Дитрих хочет от него сейчас, животная страсть и страх — не то же самое, что чувство любви, каким бы порочным оно ни было по отношению к людям своего же пола или тому еврейскому мальчику в далекие школьные годы. Эрих никогда не делал ничего подобного, и что-то внутри него сопротивлялось. Конечно, он был готов решиться на это с Хансом — с человеком, которого он по-настоящему любит, которому он беспрекословно доверяет, что, собственно, от него сейчас и требовалось, они это уже обсуждали, но страх сильнее любых убеждений. Остается только сжать зубы и уткнуться лицом в подушку, чтобы хотя бы ничего не видеть, и представить себя где-нибудь не тут, а в бескрайнем космосе, в слиянии душ и беспорядочном танце мириадов звезд. Ханс делает это не в первый раз, ему можно доверять, нужно просто расслабиться. И все же люди не стали бы заниматься чем-то, что не приносило бы никакого удовольствия. Пока Эрих валяется в раздумьях, Ханс переходит в наступление, погружая свой увесистый половой орган в узкий «Рейхстаг» Бергмана. Получается, конечно, не молниеносно, но в чем и прикол, Москва тоже не сразу штурмовалась. Когда член Ханса прорывает линию обороны и входит внутрь всей головкой, Эрих не сдерживает крика, хорошо, что подушка приглушает звук, ведь лишние слушатели тут ни к чему, а Ханс вряд ли мог выгнать из здания две другие роты. Дитрих ненадолго останавливается, давая ефрейтору передохнуть. — Эрих, ты как? — Пока живой, — шепчет Бергман, поднимая голову наверх, слегка отдышавшись. — Пока живой, это хорошо, что пока. Эрих роняет голову обратно, когда Ханс стремительными движениями продолжает входить в девственное до недавних пор очко Эриха. Бергман пребывает в полном ахуе, его переполняют весьма противоречивые чувства и член Ханса, который, конечно, нельзя назвать маленьким. При этом все мысли как назло опустели и заполнились какой-то откровенной хуйней, хотелось думать о чем-то приятном, но Эрих думал о скрипе половиц на первом этаже — если сейчас их засекут, все может закончиться очень неожиданно и прескорбно. Параллельно с этим он задумался о том, что когда война кончится, Ханс вернется в Берлин к жене и настругает ей этим же членом пару тройку арийских детишек. Ох и неплохие получатся детишки, наверное, у них будут папины глаза, а может быть, и что-то еще. Эриху даже стало как-то слегка грустно, обидно не за Ганду Дитрих и её будущих иллюзорных детей, а банально и эгоистично — за себя. Он ведь любит Ханса как никого больше, но разве может человек такого статуса, как Ханс Дитрих, встречаться с кем-то вроде Эриха Бергмана — школьного учителя литературы? Да хуй с ней с этой литературой, просто с кем-то мужского пола. Порядочный немец вообще педерастом быть не может, но что уж тут поделаешь, Эрих не такой уж и порядочный. Однако долго драматизировать не удалось, еще один яростный толчок вывел Бергмана из равновесия и заставил еще раз вскрикнуть. Вообще, любые философские мытарства звучать менее значимо, если во время философствования тебя ебут в жопу. Интересно, знали ли об этом Ницше и Кант? Ханс вошел уже в полную длину, теперь фриц пустил в ход фрикции. Когда Дитрих вот так бесцеремонно водил своим членом то туда, то сюда, боль наростала, при этом смешиваясь с каким-то странным, едва уловимым удовольствием, они танцевали что-то вроде танго под шипение ночной тишины. Подушка вся намокла, пропитавшись потом и слезами. Еще пару толчков, и Ханс будет на пределе, хотя ничего не мешало ему кончить еще пять фрикций назад. Он наклонился к шее Эриха за коротким, но чувственным поцелуем, от которого Бергман слегка вздрогнул. Хуй знает, что произошло, Ханс что-то нажал, и все исчезло, у Эриха потемнело в глазах, а по телу разлилась волна теплого блаженства, как нефть по апрельской луже, конечно, он много раз занимался самоудовлетворением, но это было что-то совершенно иное, и Эрих кончил. Ханс не заставил себя долго ждать, излившись сотнями жизней в поверженную крепость Эриха, как Рейн в начале лета. Возможно, было бы круто полежать сейчас вдвоем, в полной тишине, посмотреть в потолок и поразмышлять о жизни, но Ханс, видимо, был не большим любителем подобных сентиментальностей, куда уж ему. Он просто встал, натянул брюки и ушел обратно к себе в кабинет, оставив Эриха в полном одиночестве наедине с темнотой ночи и своими всепоглощающими мыслями. А Эрих просто перевернулся на бок, укрывшись одеялом до самых ушей, и из его глаз покатились слезы уже неизвестно от чего: усталости, обиды, печали или всего и сразу, но пока он лежал в этом просторном помещении совсем один, плакать можно было даже в голос.