Квадратное облако

— Я же сказал: пошёл нахуй. Влажная салфетка, выбитая у Водобоя из рук, квадратным облаком планирует над полом. Герман смотрит на неё и понимает, что он ещё легко отделался. Обычно Фламбе не такой сдержанный, и в Водобоя вполне могли швырнуть целую аптечку — с вендинговым автоматом и частями «Мехамена» в придачу. Но Фламбе — на удивление, — сегодня спокоен и мрачен. Я-Команда всё чаще пересекалась с «Красным кольцом», в аптечке стремительно кончались запасы пластырей, а у Роберта — кончались силы бегать между пищащим компьютером и своими потрёпанными протеже. Окровавленного Фламбе, ввалившегося в кухню после очередного вызова, оставили на попечение Водобоя — и тот ответственно пытался привести героя в порядок. — Я ведь только хочу помо… Не понимаю, что в этом такого, — Герман снова вынимает из пачки салфетку. — И почему нужно этому противляться… То есть сопротивляться. — Ты не только охуенно бесполезный, — фыркает Фламбе, утирая кровь с разбитой губы. — Ты ещё и охуенно тупой. Какое именно слово в фразе «Пошёл нахуй» тебе нужно расшифровать? — Но ведь вы… Ты… У тебя же царапины. И рана, — Герман качает головой. — Это может плохо сказаться на следующем вызове, если ты… если я тебе не помогу. — Что?.. — Фламбе рывком встаёт со стула, и янтарные глаза вспыхивают первобытным гневом. — Хочешь сказать, что я, герой — не обойдусь без тебя, половой тряпки? Герман утыкается взглядом в пол. Ему, конечно, далеко до Фламбе — потому что Фламбе чертовски хорош собой. Длинные волосы, убранные в небрежный хвост, золотистые глаза, широкие плечи, мускулистая грудь — так и просится на плакат, зазывающий бывших злодеев в программу «Феникс». Даже сила Фламбе — пламя, — завораживает своей опасностью. Водобой много раз видел эту картинку по телику, и она впечатляла, как трейлер дорогого боевика: гибкая стена огня, а на её фоне — красивый бесстрашный мужчина, способный обратить эту стену в смертоносный огненный смерч или в горстку поблёскивающих металлом искр. Водобой, в отличие от Фламбе, летать не умеет. Плечи у него узкие, да и привычка горбиться никуда не делась — отчего он кажется ниже, хоть они с Фламбе и одного роста. Его сила не поражает неукротимой красотой, скорее наоборот: герой, блюющий водой, в лучшем случае веселит, а в худшем — вызывает отвращение. Герману далеко до Фламбе, но разве он в этом виноват? Водобой бы много отдал, чтобы стать таким же: красивым, уверенным, бесстрашным — и вызывающим уважение. Взгляд Германа натыкается на салфетку — квадратное облако с резким запахом спирта. Он не привык себя жалеть, а сейчас на это и времени нет. Нужно помочь Роберту, который просил присмотреть за Фламбе, и Водобой, наконец, отрывает взгляд от пола. От Фламбе горячими волнами расходится ярость — но Герман спокойно протягивает ему чистую салфетку. — Обойдёшься, — кивает Водобой. — Но тогда… Ну, давай сам. Роберт хотел, чтобы к следующему вызову… — Роберт-Боберт, — передразнивает его Фламбе, вновь опускаясь на стул. — Или ты, или я, — Герман качает головой. — Я настоятельный… Вернее, настойчивый, и тебе проще потерпеть, чем со мной спорить, поверь, я себя знаю. Итак, попытка номер два. Водобой осторожно подходит к Фламбе и касается салфеткой широкой царапины на скуле. Волны горячего воздуха — будто от раскалённого металла, — он ощущает даже сквозь костюм, но в этот раз обошлось без рукоприкладства. Фламбе ничего не говорит, никуда его не посылает — и на тусклом небе пола остаётся лишь одно квадратное облако. — Да, вот так х-хорошо, — Герман стирает кровь с уголка губ. — Сейчас обработаю кровоостанавливающим карандашом… — Похуй, — перебивает его Фламбе. — Делай поскорее и уёбывай. — Да, конечно… То есть… Неважно, — бормочет Водобой и вынимает из аптечки карандаш. Сбросить колпачок. Взять двумя пальцами за подбородок, повернуть голову в сторону — и восхититься тем, что лабораторно-белый свет офисных ламп Фламбе совершенно не портит. Его кожа кажется такой же тёплой и медовой, волосы отдают ароматом каких-то восточных пряностей, а глаза вспыхивают колючими искрами. Герман касается карандашом ссадин и царапин, вспоминая, сколько раз его колотили — в школе, в колледже, да просто на улице, если его безобидный вид вдруг доводил кого-то до припадка. И если сейчас он сделает то, что сделает, а его снова побьют — цена, кажется, не так уж высока? Фламбе не сопротивляется, когда Водобой целует его в уголок губ. Только — сознательно или неосознанно, — поворачивает голову, невольно углубляя поцелуй, и Герману кажется, что он тает, как мороженое на жаре. Губы Фламбе горячие, щетина царапает подбородок, а от пряного аромата волос становится душно — но какая-то разница, если волны жара и так прокатываются по телу? Герман обвивает шею Фламбе, тут же передумывает и спускается к груди, с наслаждением чувствуя, как мускулы двигаются под тканью костюма. До того, как его испепелят, остаются считанные секунды — но он, кажется, и сам скоро сгорит, потому что вода испаряется с кожи, делая её непривычно сухой, а внизу всё отзывается тянущей болью. «Противоположности притягиваются», — гласит закон мелодрам, которые бабушка так любит смотреть по выходным. Герман, впрочем, эти мелодрамы идиотскими не считает. Ведь мы и в самом деле ищем то, чего нам не хватает. Голодные тянутся к еде, замёрзшие — к теплу, неуверенные и невзрачные — к чему-то яркому, будто сверхновая звезда, и Герман вновь и вновь целует Фламбе, греясь о его губы, кожу, ощущение собственной непоколебимости. Фламбе не сопротивляется, не отталкивает его, а потом — и вовсе обхватывает руками за талию, вынуждая Германа сесть к нему на колени. — Об этом Роберт… — вдруг спрашивает Фламбе, когда Герман ненадолго от него отрывается. —…Надеюсь, не просил? — Н-нет, это я… это м-моя инициатива, — отвечает Водобой, запинаясь ещё больше, чем обычно. — Тогда я тебя всё-таки недооценил, — хмыкает Фламбе и снова притягивает Германа к себе. — Ты не такой уж охуенно тупой.