23:59

      31 декабря, 23:47. В комнате темно, если не считать холодного, призрачного сияния, которое отбрасывает на стены и потолок большой экран телевизора. По нему беззвучно скользят какие-то праздничные концерты, мелькают улыбки и блестки. На полу, прислоненный к ножке дивана, стоит стакан с остатками холодного чая. Илья сидит на подоконнике, втиснувшись между стеной и стеклом. Ноги поджаты, подбородок лежит на коленях. Взгляд уперся в темное пятно двора, где изредка вспыхивают одинокие фейерверки. В руках он сжимает телефон. Экран то и дело загорается — сообщения в общих чатах, гифки, поздравления Все его поздравляют. Кроме Дани. Последнее их сообщение, отправленное Ильей пять часов назад: «Во сколько?» — висит без отва. Он был очень зол на него.Он мысленно прокручивает все опоздания, все «сейчас буду», все сорванные планы. Сегодня был уговор. Простой: встретить Новый год вместе, тут, в их квартире, просто встретить вместе. А сейчас до Новог                  тринадцать минут, а он один. Просто сидит и злится. А все из-за кого? Из-за Дани.       23:52 раздается звук ключа в замке. Щелчок, скрежет, приглушенное ругательство — дверь заедает. Илья не шелохнулся. Не повернул головы. Он слышал, как хлопнула дверь, как упали на пол ботинки (один, потом второй, с глухим стуком), как зашуршала куртка. Шаги по коридору. Неспешные. Он еще и не спешит? Ему что похуй на него? — Илюх? — голос Дани, чуть хрипловатый от морозного воздуха, разносится по пустой квартире. — Ты где? Почему темно? Илья молчит, вжимаясь в стекло. Пусть ищет. Шаги приближаются к комнате. Луч света из прихожей на секунду разрезает темноту, затем гаснет. Даня включил свет в ванной. Потом на кухне. Потом, наконец, щелкнул выключатель в комнате. Яркий свет бьет в глаза. Илья морщится, но не оборачивается. — Боже, ты тут... — облегченный вздох. Шаги быстро приближаются к окну. — Илюш, что ты тут в темноте торчишь? С Новым годом почти. Илья чувствует, как рука Дани легла ему на затылок, пальцы впутываются в мягкие волосы. Прикосновение теплое, привычное, но он даже не перевернул головы. — Что такое? — Даня наклоняется, его губы почти касаются виска Ильи. Дыхание пахнет морозом и едва уловимым табачным дымком (он же бросал!). — Все хорошо? Говори со мной. — Отвали, — вырывается у Ильи голос, глухой, сплющенный, не его собственный. Он сам удивился что говорит так.  Рука на его голове замирает, но не убирается. Даня вздыхает, обходит подоконник и садится напротив, на табурет, отодвигая ноутбук. Он выглядит уставшим: распахнутая зимняя куртка, взъерошенные рыжие волосы, глаза, которые всматриваются. Он не улыбается. — Так. Ладно. Я вижу, что не «отвали». Что случилось-то? Молчишь, значит что-то случилось. Молчание. По телевизору начинают бой курантов в каком-то другом часовом поясе. Илья поднимает на него глаза. Глаза блестят от слез. Почему, — начинает он тихо, и голос с первой же ноты предательски дрогнул. Он сглотнул, закусил губу, пытаясь выровнять интонацию, но она все равно выходила рваной, шипящей. — Почему ты всегда приходишь так поздно? Не сегодня. Не «опоздал на час». Всегда. Как будто мое время... мое ожидание... оно ничего не стоит. Как будто эти наши уговоры — просто обещание. Я сижу тут, Дань. Сижу и тупею. Сначала волнуюсь. Потом злюсь. Потом уже просто ненавижу и себя за то, что сижу, и тебя за то, что заставляешь так себя чувствовать. И сегодня... сегодня же был уговор. Простой, блять, уговор! Он замолкает, задыхаясь. Сказал. Зато объясняется не надо. Даня не отвечает сразу. Потом медленно, очень медленно привстает, подходит вплотную, становясь между Ильей и окном. Руки его опускаются на плечи Ильи, большие, твердые ладони сжимают их через свитер. Прости, — говорит он просто, без тысяч оправданий, которых ждал Илья. И наклоняется. Он касается губами уголка глаза Ильи, где собрались слезы. Потом — переносицы. Потом — сжатых, дрожащих губ. Сначала осторожно, почти вопросом. Потом глубже, увереннее. . В нем есть вкус зимней улицы, вина (значит, зашел куда-то!) и чего-то безоговорочно своего, знакомого до каждой молекулы. Илья хочет сопротивляться, оттолкнуть, но тело предает его. Оно обмякает, губы сами разжимаются в ответ. Злость растаяла. Даня, не отрывая губ, проводит рукой по его шее, ключице. Пальцы находят нижний край майки Ильи и забираются под нее. Шершавая, теплая ладонь скользит по животу, ребрам, груди, заставляя кожу покрыться мурашками. Он отрывается от его губ на сантиметр, дыхание горячее и прерывистое. Сейчас исправлюсь, — шепчет он хрипло. Что сейчас будет? Его пальцы ловко расстегивают ширинку на Ильиных джинсах, отводит зубы молнии. Рука забирается внутрь, под ткань боксеров. Илья ахает, выгибаясь. Его член, и до этого полувозбужденный, уже твердый и горячий. Даня обхватывает его ладонью, и Илья стонет — тихо, сдавленно. Член полный, ровный, налитый кровью, кожа на нем бархатистая и натянутая, головка уже влажная, чувствительная, темно-розовая, выскользнувшая из крайней плоти. Даня опускается на колени на старый ковер перед подоконником. Его глаза в полутьме смотрят снизу вверх, прямо в глаза Илье. Он не отводит взгляда, когда наклоняется и губами, теплыми, влажными, касается самой чувствительной точки — той капли на головке. Илья вздрагивает всем телом, пальцы впиваются в холодный подоконник. А потом Даня берет его в рот. Полностью. Медленно, не спеша, поглощая его всей глубиной. Язык скользит по напряженному стволу, губы плотно обхватывают его основание. Илья откидывает голову на холодное стекло. Из горла вырываются стоны — тихие, прерывистые, неконтролируемые. Он уже давно не злился. Даня двигает головой в идеальном, выверенном ритме — то быстрее, на грани, то медленно, мучительно, заставляя каждый нерв петь. Он профессионал в этом — он знает каждый стон Ильи, каждую дрожь. Одна рука Дани плотно сжимает его бедро, другая ласкает мошонку, и этого уже слишком, невыносимо... Где-то за стеной кто-то кричит «С Новым годом!», гремят первые хлопушки. На экране телевизора начинают бить куранты. Илья вообще это не слушал. Он кончает, с рычащим стоном. Даня принимает все, не отрываясь, глотая, его пальцы впиваются в бедра Ильи. Тишина. Даня медленно отрывается, вытирает губы тыльной стороной ладони. Поднимается, его колени хрустят. Он смотрит на Илью, чье тело обмяклою Даня наклоняется, целует его в потный лоб. —С Новым годом, Илюха. Илья, все еще не в силах говорить, обнимает его, вжимая лицо в куртку, которая пахнет теперь им обоими. Голос хрипит, но слова выходят ясными, наконец-то без обиды: —Взаимно... Дань. Взаимно.