Шкатулка и перчатки

      Площадь девятого округа Парижа в рождественское время поистине волшебна, как и весь Париж в целом. Одно из немногих мест, которое тщательно расчищали от снега, потому огромные сугробы и прочие неприятные происшествия из-за невзгод природы здесь не представляли никакой опасности ввиду своего отсутствия. Снег был рыхлый, пушистый, складывался на земле тоненьким настилом и отражал свет высоких фонарей. Фонари тоже преобразились руками умелых дворников. Чёрные резные столбы были увиты остролистником, а над самым стеклянным светилом свисала омела. От фонарей новогодняя болезнь ввиде желания всё украшать расползалась по стенам зданий на всей площади. Из всех окон струился приветливый жёлтый свет, а на всех дверях висели роскошные и пышные венки и пушистые красные носки. Мелькали бумажные гирлянды, огоньки маленьких лампочек, похожие на светлячков, ёлки, игрушки, свечи, колокольчики!.. Всё дышало наступающими праздниками, и дыхание это заражало людей. Дамы выбирались из своих тёплых и больших поместий на рынок, к торговой ярмарке за продуктами и подарками близким, мсье важно прогуливались по улочкам, демонстрируя свои пальто и лакированные трости, дети нищих с утра до ночи копались в снегу и дрались, гогоча, под вечер радуя своих родителей мокрыми грязными вещами и простудой. Проносились роскошные кареты с запряжёнными в них тройками с бубенцами, унося с собой смех и песни за поворот. В это время даже несчастным беднякам казалось, что в следующем году у них обязательно случится что-нибудь хорошее.

***

      В гримёрке артисток Парижской Оперы царила суетливая, взволнованная и душная атмосфера. Юные и не совсем красавицы и красавцы прихорашивались в последний раз перед первым показом этой зимой "Фауста" на сцене. В этом году билеты на это представление разлетелись с бешенной скоростью и ажиотажем, словно горячие пирожки с прилавка. В связи с этим, танцовщицы и хористки любили щебетать в перерывах между репетициями об увеличении их гонорара (если его, конечно, не приберёт к своим рукам жадный до денег директор).       Больше всего волновалась и суетилась у зеркала молодая Аннет Кольберт, игравшая в этот вечер Маргариту. В качестве солистки она выступала в первый раз в своей жизни, до этого выкладываясь на полную и блистая лишь на репетициях. Только различие было в том, что тогда собирались лишь коллеги да дирекция, а в этот раз публика еле размещалась в зале. Сами понимаете, почва для лишних нервотрёпок основательная.        Сегодня окончательно решалась её судьба, как артистки: быть ей премьершей и примадонной, или же оставаться ей фигуранткой и отыгрывать лишь второстепенных персонажей. А там уж и до более низкого ската не далеко. Нужно было отыграть Маргариту идеально, иначе так и останется в рядовых певичках на замене. То, что у Аннет нервы были на пределе, нечего и говорить. Она то и дело вскакивала с резной, обитой бархатом табуретки и подбегала к туалетному столику, поправляя юбки, затягивая корсет потуже, прибирая непослушные волосы и украшения в них, пудрясь и румянясь. За двадцать минут до своего выхода на сцену она и вовсе потеряла покой, кусая себя за кончики пальцев и портя ткань на белых парчовых перчаточках, что, естественно, нарушало всякий этикет для леди. На неё косились.        В голове мадам Кольберт крутились всякостные нехорошие мысли, вера в свой успех то угасала, то вновь слабо зажигалась. А вдруг случится что на сцене?! Вдруг голос сфальшивит, иль о декорацию во время танца запнётся?! Тогда всё, высшее театральное общество помашет перед её лицом белым платочком! Аннет крутилась в проёме между гримёрной и сценой. Её слегка потряхивало.        Из тени двинулась к ней тонкая и не самая высокая фигура, неожиданно схватив женщину за плечо своей холодной рукой. Мадам Кольберт ойкнула и обернулась.        — Всё из себя верёвки вьёшь из-за этой роли? — грустно усмехнулся низкий женский голос, что был до боли знаком. За спиной "Маргариты" стояла Женевьев, облачённая в студенческое тряпьё Вагнера. Аннет улыбнулась на выдохе и склонила светло-рыжую голову к близкой подруге (из-за разницы в росте Женевьев, хоть и была старше, была на голову ниже Аннет).        — И не говори, Жене, — печально улыбнулась женщина, — всё вью, вью, а коса не плетётся.        Послышался тяжёлый вздох, после которого на мадам Кольберт был устремлён не менее тяжёлый взгляд.        — О, милая, — рука в чёрной перчатке крепко сжала её плечо, — хоть бы немного перестала так сильно мучаться из-за спектакля. Ты на сцене не впервой, и на генеральной репетиции ты просто блистала. И, если ты перестанешь сама себя изводить и трепать себе нервы попусту, то сейчас будешь сиять точно также. Даже лучше, — мадам Бертье улыбнулась тонкими губами. Рука на плече потянулась к основанию шеи, слегка поглаживая. — У тебя замечательный голос. Замечательная грация и пластичность, с помощью которых ты танцуешь. Да и, скажу я так, твоя красота никого равнодушным не оставит. А таким красавицам простительно делать ошибки, — Жене подмигнула, широко и ехидно улыбаясь. — Так что понять не могу, что же ты так нервничаешь. Вернее, могу, однако... От нервов все проблемы, ты и сама это прекрасно знаешь, — под конец своей речи женщина отвернулась, затягиваясь сигаретой в мундштуке.       Её томный голос ложился на душу подобно согревающему бальзаму, а слова помогали укреплять шатающийся из стороны в сторону внутренний стержень. Улыбка Аннет перестала быть печальной. Всё же, именно трезвый холодный ум постороннего актёра помогал в подобные нервозные моменты перед выходом на сцену. Получилось вдохнуть полной грудью, успокаивая дыхание. Она накрыла руку подруги своей.        — Снова перехваливаешь меня, котик? — ласково поинтересовалась будущая примадонна у нынешней. Та лукаво прищурилась, выдыхая сладкий дым в сторону, но ничего не ответила. — Благодарю тебя за столь высокую оценку моих способностей. Я знаю, конечно, что я далеко не бездарность, просто... Ах, с головы не идёт то, что сегодня, считай, решается моя судьба в этой опере. Не хочу опозориться. Да и народу столько собралось — еле в зале умещаются... — Аннет оглянулась на чуть видимую из-за кулис часть зрительного зала с оттенком тревоги в лазурных глазах. Со стороны Женевьев последовал новый тяжёлый вздох. Во время паузы в их разговоре она вновь поцеловала край замусоленного мундштука. Если бы обстановка была куда менее людной, то на его месте была бы мадам Кольберт.       — О, пусть эти супостаты в директорских креслах только попробуют тебя обесценить. Тогда я к ним наведаюсь с визитом вежливости, — протянула мадам Бертье. Губы снова растянулись в широкой улыбке, а в голосе сквозило плохо скрываемое удовольствие от будущих разборок. Всё же, немалый авторитет (а может, некий страх?) в опере давал свои преимущества. Аннет тихо посмеялась, и от звука её смеха Жене будто расцвела.        — А насчёт гостей... Когда это всерьёз тебя волновало? Зрители всегда были. И полный зал, и полупустой... Ничего ты не опозоришься. Перестань, ты уже накручиваешь себя почём зря. Спокойнее. Всё будет прекрасно, — Женевьев подмигнула, в последний раз оглаживая голое плечо собеседницы. Прежде чем завершить разговор, она потянула Аннет вниз, едва прислоняясь губами к её уху.       — Я в тебя верю. И люблю, — прошептала женщина, опалив ухо тёплым дыханием и едва уловимым запахом табака, после отстраняясь. — Тебе уже скоро на сцену выходить... Соберись. Не дай эмоциям взять над собой верх.       Напоследок Женевьев кивнула мадам Кольберт и махнула своей почтальонской фуражкой. Без своей роскошной широкополой шляпы она выглядела непривычно неброско, без своего шарма и присущей загадочности. Словно вместе со шляпой с нее стянули и всю остальную одежду, оставляя неинтересное, легко заменимое тело. Подумать только, как один элемент одежды меняет восприятие конкретного человека. Как сильно въедается в его образ, что без этого самого элемента человека сложно вообразить. Быть может, что Жене отлично подойдут и другие головные уборы, даже всевомзможные украшения, но это будет уже не привычная раздражительная и властная мадам Бертье. Аннет лениво тянет эту мысль, параллельно разглядывая происходящее на сцене.

***

      В Опере бытовала бурная жизнь и после окончания спектаклей. Даже больше: во время представления огромное здание будто засыпало, замирало, погружаясь в анабиоз, вся жизнь переносилась лишь в одно помещение: театральный зал, но громко говорить и размашисто двигаться здесь могли лишь люди на подмостках. А по окончанию премьеры Парижская Опера вновь просыпалась, словно совместный поклон актёров в конце действовал для неё как будильник. В стенах вновь звучали топот ног, бурные обсуждения увиденной пьесы, смех, житейские разговоры, свист, аплодисменты и прочая шумиха. Даже после того, как публика разбредалась по своим далёким домам, в театре оставались артисты, их ученики, капельдинеры, охранники, машинисты сцены, дирекция... И в холодные, зимние поздные ночи, когда ни о чём кроме тёплой постели не грезилось, в опере Гарнье продолжал гореть свет и слышаться шёпот.       Аннет торопливо, едва ли не спотыкаясь спускалась по длинной и широкой мраморной лестнице, скользя лёгкой рукой по начищенным до блеска перилам. Пряжка от туфель больно натирала лодыжки, где совсем недавно сжимались бутафорские колодки, но она продолжала быстро и настойчиво шагать, ведь на нижнем этаже у неё была цель. Цокот её каблуков эхом отдавался от стен огромного, но пустого вестибюля.        А шла мадам Кольберт от директора. О, начальство в приподнятом настроении это настоящее чудо. Мало того, что женщину официально учредили на звание премьерши, так ещё и разразились целой тирадой восторженных комплиментов! Ох, сколько же лестных слов прозвучало в её адрес! Господа твердили, что сегодняшняя Маргарита ухватила звезду с неба. Публика была очарована Аннет, её голосом, что то взывал к небесам на долгой и высокой ноте, отражая всю душевную агонию героини, то стихал до трагического и хриплого полушёпота, когда та была на грани душевной смерти. Очарованы её плавными жестами, неповторимой и очень выразительной мимикой, так точно передающие Гретхен, миловидной внешностью... Было ясно, что на следующие показы "Фауста" явится ещё много народу. Всё это в возбуждённой манере твердил ей мсье M, хватая красную и не отошедшую от мандража мадам Кольберт. Вместе с хвалебными одами ей вручили документ о повышении в должности и заверениями о скором увеличении гонорара.        Новую "Маргариту" всё ещё потряхивало, хотя с конца выступления прошло не менее часа. Её нутро переполняли самые разные и бурные эмоции, от невысказанной радости из-за большого успеха и славы, до волнения и даже страха, как отреагирует общественность и её суровый супруг и как это отразится на её жизни и репутации. А голове гулял смерч, мешая мыслям собираться в цельные предложения, вся её привычная непоколебимость слетела к чертям. Хотя, будем честны, мы бы отреагировали точно также, если бы вокруг нашей персоны так неожиданно возвели такой ажиотаж. В попытках унять бешенно колотящееся сердце, Аннет остановилась посреди лестницы, позволяя себе короткую передышку.        Мысленно она всё ещё была на сцене, распевая "арию с жемчугом" или вырываясь из крепкой хватки "Фауста", размышляя о том, что всё это напоминает ей её собственный брак с Жоффруа. Кратко оглядываясь на зрителей вовремя выступления, она всей душой надеялась, что не выглядит нелепо. Конечно, тогда она даже и подумать не могла, что после представления к ней будут подходить чуть-ли не толпами, даря цветы и высказывая своё восхищение. Ах, как у неё кружилась голова, как перехватывало дыхание, как подкашивались ноги от всего этого дурманящего внимания! Но, вместе с краснотой лица, со временем с неё сходил шок от произошедшего. А приходило на его место иное: распирающая изнутри гордость. Гордость за себя, за свои таланты, за свои бесконечные старания в сфере театрального искусства... Да, не было никаких сомнений, что она заслужила это звание. И стало так радостно, что захотелось закружиться на негнущихся ногах и расхохотаться прямо здесь, на этой лестнице. Но, к огромному сожалению, такое поведение противоречило общественным нормам поведения, а в опере ещё были люди. Да и силы всё больше и больше покидали её тело. А у Аннет ещё есть незаконченное дело. Нужно идти. Внизу, в тёмном отдалённом коридорчике за лестницей её ожидал её самый главный поклонник, которого мадам Кольберт так и не удалось увидеть близко по окончанию пьесы.       Ритмичные удары каблучков зазвучали с новой скоростью. Достигнув первого этажа, Аннет свернула за широкую мраморную лестницу, где распологался узкий коридорчик для служебного персонала, по-старому стилю освещённый свечами в подсвечниках. Мысленно сетуя на то, какие места для свиданий выбирает Жене, мадам Кольберт быстро зашагала и раскрыла незапертую дверь помещения, ступая по тьму.        Возле одного из подсвечников, подпирая стену спиной, стояла она. Та, кто просто не могла сюда не прийти, не могла бросить. В своей небезызвестной чёрной шляпе, что скрывала половину лица, стояла и курила (какую сигарету сегодня по счёту?). На скрип и щелчок двери она вскинув голову, торопливо погасила сигарету о стоящую рядом пепельницу (вполне возможно, что именно она её сюда и притащила) и поправила шляпу. Стали видны её глаза.        — Ну здравствуй, моя донна, — Женевьев улыбнулась и шагнула ближе к подруге. Она склонилась и, взяв её за руку, на несколько секунд прислонилась губами к тыльной стороне руки. Тишина разбилась о тихий смешок Аннет.       — Надеюсь, я не заставила тебя слишком долго ждать? — поинтересовалась мадам Кольберт, когда Жене распрямилась. Мадам Бертье тяжело вздохнула и сощурилась, как бы намекая на свою обиду.       — Ну-у... Признаюсь честно, заставила. Но тебе я готова простить любой грех, — прищур сменился подмигиванием. Аннет вздохнула и покачала головой.        — Всё-то ты играешься, Жене.        — Это всё неважно. Полагаю, мне стоит поздравить тебя с повышением?       — Да, — просияла Аннет. Эйфория с новой силой ударила в её рыжую голову. — О, это было так волнительно, так восхитительно!.. Вовек не забуду этих хвалебных речей! О, дорогая Жене, я так счастлива! Мечта юных лет сбылась! — в порыве душевного трепета женщина взяла руки своей собеседницы в свои, крепко сжав. Женевьев, видя счастье своей дорогой сердцу подруги, не могла сдержать такой же счастливой, искренней и умилённой улыбки. Она чувствовала, как у неё самой в груди что-то сжалось в плотный и тёплый комок, видя, как Аннет буквально сверкала и искрилась, как дорогой бриллиант.        —... Ну, и после таких оваций, естественно, у мсье М не оставалось другого выбора, как назначить меня солисткой.       — Поздравляю, милая. Ты ведь знала, что я в тебе ни секунды не сомневалась. Горжусь тобой, Аннет, — легко улыбалась и хвалила мадам Бертье. Мадам Кольберт, отвечая ей такой же сладкой улыбкой, крепко сжала её пальцы.        — О, благодарю. Нет, конечно же, смотря на себя сейчас, я ясно осознаю, что мои тогдашние страхи и тревоги нелепы и беспочвенны. Вспоминая, как я выкладывалась на генеральной репетиции и этом спектакле... Я не могла омрачить свою репутацию как артистки. Ты была права.        Улыбка Женевьев стала шире, а взгляд лукавее.        — Я всегда права. И ты это знаешь.       Аннет возвела глаза к низкому сырому потолку. Нет, конечно же, она любила Жене всем своим большим сердцем и широкой душой, но временами и она вызывало в ней сильное желание постебаться. Сбить с неё спесь, так сказать.        — Кстати, моих поклонников значительно прибавилось после этого вечера. Ах, сколько прекрасных и лестных слов говорили господа!.. А какие чудесные цветы мне дарили! Я вся в восхищении, да и мужчины тоже.        Слова произвели должный эффект: тонкие брови Жене нахмурились, а веки наполовину прикрыли чудесные синие глаза. Она обладала чутким пониманием всех, даже самых тонких намёков.        — Мне ревновать? — равнодушно поинтересовалась мадам Бертье. Аннет призадумалась, а после взяла одну из рук Жене, что держала в крепком лукошке из собственных ладоней, и прислонила её тыльную сторону руки к своей мягкой щеке.       — Что ты, что ты, котик, — елейно тянула женщина. Пушистые ресницы теперь укрывали и её очи. — Как ты можешь сомневаться в моей любви к тебе? Что мне эти мсье, когда у меня есть ты? Моя милая дива, — Аннет гладила её ладонь, проводила чужими костяшками по своей тёплой скуле. Обе они млели и от краткой нежности, которую на людях проявлять нельзя. Очарование от вида возлюбленной быстро разрушало всякую мнимую обиду и потребность язвить. Женевьев качнулась ближе, улыбаясь, как довольный сонный кот. Вторую руку, высвободив из хватки мадам Кольберт, кудрявая женщина уложила на талию подруги, стянутую некрепким корсетом.        Чуткие, долгие мгновения они стояли так, будто решая, какой же фокус сейчас проделать друг с другом. Кончики пальцев Аннет нерешительно, кау будто бы даже задумчиво прошлись по самому краешку полей шляпы мадам Бертье, прежде чем стянуть ту с головы. Кучеряшка на затылке, до этого прижатая каркасом лавсановой шляпки, забавно отпружинила. Мадам Кольберт хихикнула, путая пальцы свободной руки в этих русых колтунах. Женевьев тихо фыркнула, придвигаясь ближе. Второй бок рыжей женщины теперь тоже согревался тонкой ладонью. Жене потянулась и подула Аннет в губы. Та поморщилась от едкого запаха табака.        — Снова чуть ли не полпачки за день выкурила, да, Жене? — мадам Бертье закатила глаза.       — Просто день сегодня уж больно нервный. И с половиной пачки ты преувеличиваешь. Да и... Разве сейчас это важно?        — Важно. Это ведь про твоё же здоровье, милая, — выдохнула горестно мадам Кольберт.        — Я думала, что за такое воемя ты уже смирилась с моей привычкой.       — Ну... Иногда приходится вспоминать. И иногда это мешает.        Женевьев вновь фыркнула, но решила оставить эту реплику без внимания. Лишь потянулась ещё ближе. Аннет простояла в раздумье не больше двух секунд, прежде чем с лёгким вздохом поцеловать.        Жест уже стал обыденностью, тёплым, чуть ли не ежедневным ритуалом, без которого день считался неудачным. Но это не означало, что от времени этот самый жест стал менее значимым или ярким. Таинство слияния губ за запертой дверью, таинство такое щекотное и осторожное, полное любопытного трепета. Навечная печать счастливых любовников и любовниц. Из-за помады поцелуй казался смазанным, маслянистым, но из-за частоты оных уже привычным. Со звуком лёгкого причмокивания женщины отстранились, всё ещё придерживая друг друга руками. Аннет и не заметила, как её рука обвила шею Женевьев.        — Я правда очень за тебя рада, — сладким, томным полушёпотом тянула мадам Бертье. Её голос был тягучим и всепроникающим, как мёд. Тёмно-красная памада немного смазалась, но даже в этом было что-то привлекательное. — Ты действительно достойна высокого звания. Всегда была. А я всегда в тебя верила и гордилась.       Женевьев привстала на носочки и потянулась к уху Аннет. Уложила подбородок ей на плечо, обвила руками шею. Мадам Кольберт притянула её к себе, обхватывая спину.        — Спасибо, милая, — улыбнулась в ответ женщина. Её сердце окутывала и сжимала всепоглощающая нежность к этому человеку, что сейчас стоял и обнимал её. — Но я не думаю, что достигла бы этого без тебя. Не для кого было бы стараться. Не было мотивации. Да и никто бы не подсказывал в начале моего пути, как поступать правильно.       Мадам Бертье ухмыльнулась. Её самолюбие согрелось в тёплых словах, сказанных нежным шёпотом, а это было весьма благоприятной почвой для роста. Аннет покачала головой, усмехаясь. Жене слегка сморщилась от того, как чужие волосы защекотали ей нос.       — Как будто этот свин сам по любовницам не скачет, — фыркнула Жене, закатывая глаза. Этот мсье Кольберт с самого начала раздражал её до дрожи в пальцах. От желания сжать их в кулак и разбить ему нос.        — Ну это же "другое", — печально усмехнулась мадам Кольберт. Женевьев раздражённо, через силу выдохнула сжатой грудью.        — Страх и ужас, — только и прошипела та, сильно сдерживаясь в выражениях.        — Не переживай, — шепнула Аннет. — Теперь-то я умею от его нападок защищаться. В обиду себя не дам в любом случае. Да и ему, по большей части, уже всё равно. Уверена, он уже спит, а на следующий день мне и слова не скажет.       Женевьев кивнула, всё ещё неспокойная. Она чувствовала врезающуюся глубоко в душу беспомощность, бившую копьём под дых. Бессилие от того, что не может помочь столь дорогому человеку. Но, как бы прискорбно не было выводить подобный вывод, такова жизнь. В ней далеко не всё может подчиняться твоим придуманным правилам и планам.        Мадам Бертье потянулась за последним на этот день поцелуем, что и получила. Поцелуй этот был наполнен немым прощанием, тихим сожалением и вязкой виной. Поцелуй, в общем-то, получился каким-то некрасивым и грустным, но прощальную печать на очередной встрече оставить хотелось. Женевьев медленно отстранилась от лица подруги и также медленно её отпустила, подбирая из ослабевших рук мадам Кольберт свою чёрную шляпу.        — Идём. Я провожу тебя до таксиста, — негромко сказала кудрявая женщина, водружая головной убор себе на макушку. Аннет задумчиво кивнула, поджимая губы в тонкую линию.       — Да... Да, пойдём, — всё также рассеянно бросила она, разворачиваясь к двери.

***

      Мороз яростно, с ожесточённой силой вгрызался в открытые участки кожи, ледяной ветер хлестал в лицо и задувал под одежду, а снежные мушки оседали на лице и падали на глазах, мешая нормально разглядывать дорогу. Всякий, читая это предложение, наверняка поёжился. Никому не охота в подобную погоду появляться на улице. А всё же, запереться в четырёх стенах на протяжении всего нелицеприятного года, как ни крути, не получится. Придётся время от времени делать вылазки, с ворчанием вступая в объятья зимы.       Аннет и Женевьев неторопливым, прогулочным шагом ступали по уже знакомой площади Согласия, главной площади всего Парижа. Ох, что то была за площадь! И в другое время года великолепная и величественная, привлекавшая собой толпы туристов, зимой она приобретала свою неповторимую и торжественную атмосферу. Один только снег с инеем на всевозможных поверхностях чего стоил, а что с этим местом делали различные украшения специально к празднику...       — Слушай, мы могли бы сократить наш путь. Есть же короткая дорога. Зачем сюда было тащиться? — фыркнула Женевьев, не скрывая своего недовольства. Они шли по набережной холодной Сены, где мороз и ветер сильнее давали о себе знать. Дама поглубже закуталась в утеплённое пальто, натягивая на лицо нашейный платок.       — Могли, — не стала возражать Аннет, — но разве ты не хочешь взглянуть на подобную красоту? Зимой здесь так красиво всё наряжают... — мадам Кольберт в сотый раз оглянулась на неработающий, но всё ещё красивый фонтан, ёлки и дворец, после чего её взгляд снова вернулся к отражающей блеклое солнце воде и профилю бурчащей Жене.        — Пф. Снега как кот наплакал, и до Рождества ещё две недели. Чего люди радуются... — вздыхала мадам Бертье. Каблуки её сапог постукивали по заснеженному асфальту.        — Вот именно! Всего две недели! Это ведь, в сущности, такой короткий срок! Людям хотят дать возможность поднять настрой к празднику. А снег... Не соглашусь, — и, чуть тише, добавила. — Привыкла в своей России к сугробам по колено...        Но Женевьев всё расслышала. Фыркнула со смеху и парировала:       — По колено? Я тебя умоляю! По колено никогда, на моей памяти, снега не высыпало. Вот именно, что был нормальный, липкий снег. И горки снежные были, и снеговики... А здесь? Ребятне даже снежками особо побрасаться нельзя.       Так и продолжался этот бессмысленный спор по дороге. Вообще-то, две женщины направлялись на рынок — соблазн прикупить себе и другим подарки к празднику был велик и необходим. Да и про потребность в еде забывать не стоит. Вот только заместо того, чтобы пройтись по короткой дороге, Аннет повела свою подругу через площадь Согласия, демонстрируя ей труды работников оной. Сама она ранее была здесь в одиночестве. Видела все ёлки, гирлянды, статуи, блеск замёрзшей реки, но как теперь не поделится такой красотой с близким человеком? Это же просто кощунство, не сводить сюда свою горячо любимую! Пусть эта любимая и ворчала без особого повода, морщилась от холода и быстро уносила ноги, едва задерживая взгляд на главных достопримечательностях этого места. Всё это пустяки, вызывающие лишь смешок. Аннет невозмутимо шагала рядом с раздражённой Женевьев, время от времени с ней лениво прерыкаясь.       — О, ну вот и рынок. Наконец-таки, — облегчённо выдохнула мадам Бертье, когда они дошли до точки своего назначения. — А то успела уже всё себе отморозить.        — А потому что нужно теплее одеваться, — пожурила ту мадам Кольберт. — На улице уже минус десять, а ты всё в пальто ходишь.        — Потому что я, в отличие от некоторых, закалённая, — цыкнула языком русская, скептичным взглядом окидывая шубу подруги. Аннет фыркнула.        — Если схлопотаешь ангину, то я тебя лечить не буду, — огрызнулась женщина, после шагая вперёд. — Ладно уж, закалённая. Пошли, а то до вечера проспорим и ничего не купим.       — Поверь, побраниться ещё успеем. Рынок дело конфликтное.       И началась невыносимо долгая бродёжка меж торговых лавочек. Женщины ходили от ларька к ларьку, выискивая продукты к возможному новогоднему столу и в общий домашний быт. Женевьев, к большому стыду её спутницы, оказалась любительницей торговаться. Только назовёт цену продавец, как Жене фыркнет насмешливо и скажет: "Сколько? Да ведь такая мелочь и половину своей цены не стоит!" и начинались долгие торги, в конце которых мадам Бертье, по обыкновению, уходила победительницей, оставляя держальцев ларьков ворчать и недовольно пересчитывать выручку. Мадам Кольберт старалась во время таких дебатов увести её за локоть, сбить с неё спесь, нашёптывая ругательства на ухо и извиняясь перед продавцами, но подруга лишь отмахивалась от женщины, продолжая вести жаркий спор. На середине их прогулки к Аннет начали закрадываться мысли о том, что она жалела, что впринципе взяла Женевьев с собой.       — И зачем ты только петушишься почём зря? Сдались тебе эти сантимы! Как будто они так сильно тебе по кошельку бьют! — возмущалась рыжая женщина, когда после ещё одних рыночных разборок очень довольная собой Жене шла рядом. Она словно расцветала от чужих криков и собственных незначительных побед.        — Это дело принципа, дорогая, — легко пожимала плечами мадам Бертье. — Правила подобных рынков. Зачем переплачивать, если можно экономить, попутно развлекая себя?        — Ты выглядишь как деревенщина, — зло бросила мадам Кольберт.       — Ну, не знаю, не знаю. Я думаю, что вела спор вполне грамотно.        Аннет оставалось лишь вздыхать и сжимать кулаки от раздражения.        Видя её настроение, Женевьев попыталась подкупить прощение подруги банкой её любимого варенья за свой счёт (даже оставив свои принципы, уплатив за неё полную цену). Хоть и не полностью, но всё ж немного это помогло негативным эмоциям начать таять. Смотря на эту банку, что морозила пальцы холодным стеклом, Аннет вдруг что-то вспомнилось. Что-то очень важное, с чем она шагала всю дорогу до встречи со своей спутницей, но сгоревшее в пылу их разговоров и перепалок. Что же она вспомнила? Варенье напомнило про дом: чистый, тёплый, любимый, где тебя всегда ждут. Потом вспомнилось, что этот дом навсегда останется лишь в мечтах, и что это ожидание дома для неё тянет лишь холодом. Возвращаться в это мрачное поместье... Встречать там праздники... Что же...        — Послушай, Жене! — немного торопливо окликнула она ушедшую немного вперёд женщину. Та остановилась, оборачиваясь.        — Ну? Я вся внимание.       — Жоффруа в этом году решил не звать гостей на тридцать первое декабря, мол, у него работа. А значит, что и самого праздника в нашем доме не будет, — Аннет вещала радостно, всё шире улыбаясь. По мере рассказа бровь к мадам Бертье задиралась всё выше и выше. — Я это к тому, что... Новый год мы с тобой сможем встретить вместе.        Женевьев слабо улыбнулась, но улыбка эта не отражала и половины её радости. И пусть она отравлялась горечью, что на большее они рассчитывать не могут, что совместное празднование важных дат позволительно им только по чьей-то милости, и милость эта сравнима с брошенной бродячей собаке костью. А что им ещё остаётся? Порочный круг из осуждения общества и любви не разорвёшь, как бы сильно не хотелось. Приходится радоваться имеющемуся.       — Замечательно, дорогая, — Женевьев устало выдохнула, испытывая сильное желание закурить. — Хотя бы что-то, — добавила она частичку своих мрачных мыслей. Аннет печально улыбнулась, потупив взор, прекрасно понимая, что её подруга имеет ввиду. Она положила ей руку на плечо, уводя дальше, вглубь рынка.       Это действительно помогло. Новость переварилась, по итогу застывая как радостная, растворяя все былые печали и думы. Мороз всё также колол лицо, но теперь эта колкость казалась приятной, дарующей свежесть. Обе женщины знали, что их выход за продуктами и прочим подходил к концу, но уж больно не хотели вновь расставаться, а потому мирились с такими неудобствами,, как мороз с ветром летящим в лицо снегом, стараясь находить в них красоту, дабы самим себе не омрачать впечатления от этой прогулки. Хоть с пакетами и было тяжело таскаться, ещё тяжелей было прощаться. Начинали сгущаться сумерки, зажигались фонари.       — Смотри, какая красота на улице, — счастливо улыбалась Аннет, обводя рукой торговую площадь. — Не понимаю, как можно не любить зиму.        И Женевьев смотрела. Но не на улицу, которую видела не раз, а на мадам Кольберт. На её спокойную улыбку и потресканные губы, на изящный и тонкий профиль, на ладони, скрытые перчатками. Смотрела и видела, как на светло-рыжих ресницах таял снег, как оседали мелкие снежинки на кончике носа, как Аннет из-за них морщилась, как вздымалась её тяжёлая грудь при дыхании, скрытая тёплой меховой шубой, точно также осыпанноцй белой пылью. Женевьев улыбнулась.        — Да, вижу, — спокойно сказала она, не отводя глаз от подруги. — Действительно красота.       Ноги их тем временем занесли к выходу с рынка. Перед их взооом раскинулась ювелирная лавка. Все самче главные, самые грандиозные и искусные товары были выставлены поближе к покупателям, на показ, дабы завлечь как можно больше людей. Чего тут только не было! И украшения на любой вкус: от скромных серёжек до шикарных диадем; заводные игрушки, что шагали взад-вперёд, гремели колокольчиками или вертелись на одной ноге, роскошные папиросницы с драгоценными камнями, часы на цепочке с гравировкой, сервизы посуды, музыкальные и обычные шкатулки и множество разной мелочевки, названия которых я не знаю или не смогу назвать и счесть.       Взгляд Аннет привлекла как раз-таки одна из музыкальных шкатулок. Громоздкая, разрисованная сусальным золотом, обвешенная драгоценными камнями, с выструганными из меди цветочками и листьями по бокам. Деревянный ларец стоял подальше от края и поближе к продавцу, дабы, не дай Бог, с ним ничего не случилось. Но самым главным в этой шкатулке была крышка: на ней стояла маленькая фигурка балерины из фарфора. Танцовщица была запечатлена в танце, с вскинутыми к небу руками и головой. Хрупкая ножка была задрана и согнута в колене, лодыжкой прижимаясь к другой ноге, прямой как стрела. Вся такая тонкая и изящная, словно лебедь, она застыла, прикрыв глаза, в ожидании музыки. Глядя на подобные изделия, невольно поражаешься людским способностям и силе искусства.       Мадам Бертье, заметив, что мадам Кольберт остановилась и во все глаза смотрела на сию шкатулку, выгнула бровь.       — Понравилась?       Аннет чуть дёрнулась и обернулась, когда к ней обратились. Мужичок-продавец, что сидел по ту сторону ларька и, казалось бы, дремал, смекнул о чём ведётся толк и тут же оживился.       — Понравилась эта шкатулка, мадам? У вас отличный вкус! Шкатулка-то отличная, прямиком из мастерской доставлена! Над ней корпел сам мсье Ф! А какие песенки славные играет!.. Вот, послушайте-ка, мадам-с.       Держалец лавки протянул свои большие, неотёсанные руки к хрупкой на вид и очень аккуратной шкатулке и покрутил торчащую медную ручку, заводя механизм. Балерина словно очнулась, медленно закрутясь вокруг своей оси на одной ножке, а из-под деревянных стенок полилась приглушённая, но очень красивая и нежная мелодия. Аннет вмиг её узнала: это был отрывок из "Щелкунчика", а именно "Танец феи драже". Женщина смотрела на это чудо словно заворожённая, а на неё саму было устремлено два взгляда: задумчивый от Жене и нетерпеливый от мужичка.       — Славная, правда? — начал мужик. — Не хотите ли её приобрести? Всего лишь за десять франков, специально для вас скидка!        — О, она просто чудесная... — Аннет моргнула пару раз, чтобы стряхнуть наваждение. — Но я не буду её покупать. Извините.        — Отчего же? — продолжал гнуть свою линию торгаш. — Шкатулка-то ручной работы, уникальная, такую быстро забрать могут... Покупайте, пока у вас есть такая возможность.        — Нет, прошу прощения, — оставалась категоричной мадам Кольберт, не желая идти на поводу у собственных разовых желаний. — Я просто засмотрелась. Не боле.        — Ну, как знаете, — огорчился мужичок. — Потом сами жалеть будете.        — Пойдём, — обатилась Аннет к доселе молчаливой Женевьев. — Мы уже, вроде как, купили всё, что требовалось.       Всё такжн молча, мадам Бертье неторопливым шагом двинулась за своей расторопной подругой. Мадам Кольберт торопилась от всяких непредвиденных соблазнов прочь, на площадь, где останавливались таксисты.       — А чего же ты ту шкатулку не купила? — немного погодя спросила Женевьев. Аннет поджала губы. — Действительно же прелестная вещица.       — Да так, — махнула рукой женщина. — Не хотела деньги лишний раз тратить на... ерунду всякую.        — Ну, не знаю. Если средства есть, то почему бы не порадовать себя? Тем более, если праздники скоро.        — Не фанатка всяких безделушек, — холодно возразила Аннет, хоть обе и знали, что это ложь. Женевьев перестала развивать эту тему. Прощаясь с подругой у такси, Жене спешно заверила её, что доберётся до дома своим ходом, поцеловала в щёку и махнула рукой. Провожая взглядом стремительно удаляющуюся машину, Женевьев не спешила уходить, хоть и становилось холоднее. Она достала деревянную коробочку с папиросками, мундштук и спички, после с немалым удовольствием закуривая. Дым сливался с дыханием на морозном воздухе, а в голове крутилась одна и та же назойливая, но приятная мысль, от которой слабо трепыхалось что-то внутри. Но мадам Бертье никуда не торопилась, хоть в ногах из-за этого и нарастал неприятный зуд; стояла, курила, разглядывая прохожих и небо, щурясь и фыркая от падающих снежинок, опасаясь, что одна такая точно затушит сигарету. Лишь когда она исхудала до основания, мадам Бертье спрятала мундштук в карман и оглянулась вокруг. Лампы всё также приветливо горели, ёлки стояли украшенные, а пёстрый народ смеялся. От такой картины и сам чувствуешь, как в душе расцветало новогоднее настроение, летал снег и горели огни. Ещё немного порадовав глаз ласковой зимой, Жене зашагала к одной из лавок. Той самой ювелирной, возлк которой они с Аннет в последний раз задержались. Всевозможные товары продолжали поражать разум, маняще сверкая и отражая огоньки, а продавец сидел за прилавком, считая выручку. Женевьев замерла, выискивая взглядом ту самую шкатулку, что оставила мадам Кольберт неравнодушной.        — Скажите... А та музыкальная шкатулка с балериной на крышке... Она всё ещё у вас? — обратилась мадам Бертье к мужичку. Тот встрепенулся. Глаза загорелись, а сам он подался вперёд.        — А-а-а, вы были тут со своей подругой, мадам-с? Помню, помню. Есть, куда жо она денется за такое время? — посмеялся держалец лавки. — Желаете-с приобрести, мадам-с?       — Желаю.       — Ну-с, тогда пожалуйте десять золотых к оплате.        И Женевьев заплатила все десять. Несмотря на все свои принципы. Сейчас ей было не до этого. Мужик всё посмеивался чему-то своему, заворачивая шкатулку в коробку, а коробку в подарочную бумагу. До этого женщине тоже не было дело. Холодная и мокрая из-за снега коробка своим весом и холодом рождала тёплое, щекочущее чувство от хорошего совершённого поступка и мысли о том, что при вручении подарка адресату нужно заменить упаковку.

***

      За окнами блуждала метель, швыряя мокрый снег на землю и по сторонам. Поздним вечером эта картина казалась особо завораживающей: кружащиеся снежинки подсвечивали фонари и гирлянды, белый настил отражал их свет, даже небо казалось светлей. Факт того, что эта ночь была новогодней, делал её в разы волшебнее.       Вот только Женевьев было не до этого. Она сидела на кухне и курила, так ни разу и не посмотрев в окно. Женщина постукивала пальцами по столу, то и дело оглядываясь через плечо на часы, а выражение лица её было тревожным и задумчивым.       — Сколько можно уже, — раздражённый тон скрывал тревогу и сомнения, — уж девятый час на дворе...       Был накрыт стол на двух персон. Скромно, однако без намёка на бедство. Женевьев же сидела одна. Её одолевали уж очень неприятные и горькие думы по поводу этой самой второй персоны: не приключилось ли с ней чего? не забыла ли она её? отпустил ли муж? а может, дорога была не из лёгких? Жене была сторонницей убеждений, что главное достоинство человека — непоколебимое спокойствие в трудный час. Однако, бывают ситуации, в которых человек не властен над собой, а разум не властен над эмоциями, каким бы твёрдым характером этот самый человек не обладал. Вот и сейчас мадам Бертье была съедаема нескончаемыми тревожными вопросами и сама на себя злилась за это, проклиная за глупость.       И потому, когда в прихожей трескуче надорвался звонок, Женевьев подскочила, а после быстрым, спешащим шагом направилась туда, где уже отпирала дверь служанка. На пороге стояла та, кто не стоять там просто не мог: раскрасневшаяся с мороза Аннет. Она неловко поздоровалась, передала шубу прислуге и лишь потом взглянула на хозяйку квартиры и шагнула ближе.       — Ну, здравствуй, — спокойно поприветствовала гостью мадам Бертье, скрывая сильную душевную радость и облегчение. Аннет улыбнулась.       — Здравствуй, — мадам Кольберт приблизилась и поцеловала подругу в обе щёки. То же с радостью проделала Женевьев. От былых тревог и забот не осталось и следа.       — Дарья, — обратилась она по-русски к служанке, что всё это время продолжала стоять у двери, — сходи-ка, поставь чаю нам.       — Слушаюсь, мадам-с, — кивнула Дарья и убежала.        — Извини, что так запоздала, — оправдывалась Аннет, когда они вдвоём шествовали к накрытому столу. — Сначала муж на разговор задержал, такси было трудно найти — праздник же... А тут ещё и метелица, машина чуть заглохла. А говорили ещё, какое это чудо техники... — рассеянно развела руками женщина, смеясь. Жене, глядя на неё, улыбалась тоже.       — Ба, а ты уже приготовилась, — кивнула на праздничный стол Аннет, присаживаясь.       — Ещё бы, — фыркнула Женевьев, садясь возле неё. Стол был круглый, а потому проблемы с углами не было. — Что же мне, гостей с пустыми руками встречать? Тем более, когда гости так задерживаются.       — Просто не думала, что ты можешь быть организованной. Тем более, в домашних условиях, — ехидно уколола Аннет, хитро щурясь. Мадам Бертье цокнула языком.       — Вот какого ты обо мне мнения, — с деланной обидой произнесла она. — Я оскорблена.       Продолжить разговор им помешала Дарья с дребезжащими чашками. С неменяемым выражением тупой скорби на лице, она пробормотала: "Пожалуйте, барыни", поставила посуду на стол возле дам и также быстро удалилась.        — Всё понять не могу, чего она у тебя такая нервная? — немного равнодушно, скучающе спросила мадам Кольберт, осторожно беря в руки горячую чашку.        — Не имею ни малейшего понятия. Может, потому что на французском плохо разговаривает. В психологии своих служанок разбираться не планировала, — пожала плечами Жене, следуя примеру подруги и отхлёбывая чай.        Первое время они сидели молча, лишь распивая чай. Аннет имела вид задумчивый, мечтательный, пока рассматривала хозяйку квартиры, стол и само жилище, будто осмысливая своё нахождение здесь: за что ей такая благодать? Наконец, оторвавшись от края фарфора, она изрекла с лёгкой улыбкой:       — Знаешь, ты и представить не можешь, как я рада, что сижу сейчас здесь с тобой, — голос её звучал тихо, нежно, неторопливо, словно она рассказывала сказку на ночь бессонному дитю. Женевьев подалась ближе, чтобы лучше её слышать. — Это такое невероятное чувство: праздновать вместе с по-настоящему близкими людьми. А то сидела бы сейчас с ним, куковала, считай, в одиночестве, — хихикнула женщина, хотя смысл её слов был вовсе не смешной. — А так встречаю Новый год с тобой. Котик...       Губы в розовой помаде растянулись в самую красивую улыбку на свете, что когда-либо видела мадам Бертье. Холодная, гладкая не смотря на морозы рука с длинными пальцами опустилась рядом с мелковатой для её возраста, чуть грубоватой рукой Женевьев. Пальцы лежали вплотную друг другу, медленно переплетаясь. Чай был выпит до единой капли.        — Ну что же ты, право, ничего не ешь? — спохватилась вдруг Женевьев, очнувшись от тихого, приглушённого восхищение обстановкой и объектом её симпатии. — Еда же остынет! Зря, что-ли, моя Прасковья старалась?       — Я смотрю, за руками своими ты совсем не следишь? — словесной реакции на слова русской не последовало. Аннет лишь взяла вилку и придвинула к себе блюдо с запечёным картофелем. — Вон, как потрескались. Ах, а эти ранки!..       — О... Что ты меня как дитя малое отчитываешь? — Жене цыкнула языком и возвела очи к потолку. Совсем не тех слов она ждала от подруги.       — Потому что временами мне кажется, что это я старше тебя на целых девять лет, а не наоборот, — с достоинством парировала мадам Кольберт. Женевьев ничего не ответила.       Но, несмотря на все препирательства, женщины не умели долго хранить друг на друга обиды, тем более, за такие пустяки, а есть в тишине было весьма неуютно. Разговор быстро перетёк в обсуждение оперных дел: какие спектакли намечаются в следующем году, когда назначены репетиции, какие же, в самом деле, директора сволочи, раз ставят их на такие ранние числа и урезают денежный доход. От этого тема плавно перешла к сплетням об их общих знакомых, от них к культуре и философии, после о менталитете разных стран и проблемах воспитания в разных семьях. Разговор от начала до конца оставался весьма приятным и очень интересным за счёт разнообразия поднимаемых тем. Каждая из них попеременно оглядывался на окно, рассматривая кружащуюся белую пыльцу и дальний жёлтый свет фонаря, а после улыбаясь чему-то своему. За беседой также быстро съедалась еда; Аннет всякий раз, пробуя новое блюдо и отвлекаясь от диалога, хвалила кухарку Женевьев с её золотыми руками. Мадам Бертье тихо усмехалась и кивала, гордая за свою Прасковью. Горячее, холодное, закуски, питьё — всё её умелых рук дело.       Меж тем трапеза подходила к концу, а разговор исчерпывал себя. Женевьев, видя в глазах своей гостьи лёгкую тень грусти, пригласила её перейти в гостиную. Аннет тут же бодро кивнула оживляясь. Они вместе встали из-за стола и удалились из кухни, оставляя посуду на Дарью.       Гостиная у мадам Бертье очень нравилась мадам Кольберт, пусть та была куда скромнее, чем её собственная. Зато в ней проходили одни из самых счастливых её воспоминаний, в отличии от своего же дома. Нравилось также каждый новый свой визит рассматривать эту комнату заново, будто в первый раз, поскольку Аннет считала, что бывает в гостях у Жене реже, чем ей хотелось бы (а хотелось ей перебраться к дорогой подруге с концами, насовсем). Рыжая женщина уселась в мягкое просторное кресло, не спрашивая на то разрешения и не сводя глаз с Женевьев, что отошла к низенькому деревянному шкафчику. Она что-то искала, и при этом всё время поисков с её губ не сходила хитрая, но сдержанная улыбка. Мадам Кольберт затаила дыхание от любопытства.        — Знаешь, я долго не могла придумать, что же тебе дарить, — неторопливо рассказывала Жене, будто специально оттягивая время. — Подарок человеку, у которого вроде бы всё есть. И причём такой подарок, который окупить и Рождество, и Новый год. Но, — тут мадам Бертье распрямилась, — не так давно ты дала мне неплохую подсказку.       Женевьев протянула подруге коробку средних размеров в красивой праздничной обёртке. Сердце Аннет дрогнуло, когда она приняла в руки подарок, а потом забилось с удвоенной скоростью. Каждый жест внимания возносил её на небеса, хоть она и старалась это скрывать. Подрагивающими пальцами мадам Кольберт открыла крышку и с немалым удивлением обнаружила фарфоровую статуэтку балерины. Аннет осторожно вытащила подарок целиком — то оказалась невероятно красивая музыкальная шкатулка. Женщина тут же её узнала: это ведь ей она любовалась тогда, на рынке, вместе с Жене! Неужели подруга это запомнила и осуществила её тайное желание? Аннет оглянулась на Женевьев, что всё это время стояла у подлокотника кресла с ехидной улыбкой и сверкающими глазами. Мадам Кольберт бегала глазами от шкатулки к подруге, чувствуя, как на уста её лезла глупая, счастливая улыбка, а после отставила подарок прочь, на свободный подлокотник, поднялась с кресла и крепко обняла Женевьев, прижимая её голову к своей груди.        — О, спасибо тебе большое, дорогая! — тихо щебетала Аннет, гладя подругу по спине и волосам. — Это так мило с твоей стороны... Правда, я... Я очень благодарна. И мне очень-очень нравится!..       Мадам Бертье тихо усмехалась, млея от тепла Аннет. Видеть счастье в глазах дорогого человека и слышать эти слова были не только почвой для роста самолюбия, но и прикосновением к чему-то более глубокому в недрах души, что согревало и щекотало. Мадам Кольберт, у которой не находилось нужных слов для того, что бы выразить свою благодарность в полной мере, отстранилась, всё ещё держа Жене за плечи.       — У меня для тебя тоже кое-что есть, — торжественная улыбка не сходила с её лица. — Кое-что особенное. Не могла же я, в самом деле, явиться к тебе на праздник с пустыми руками?!        Теперь была очередь Женевьев едва заметно загораться от предвкушения. Аннет отпустила её, быстрым шагом следуя в коридор — эту квартиру она знала, как собственный дом. Вернулась она также быстро, как и ушла, пряча за спиной руки и потупя взгляд в пол. У мадам Бертье сильней забилось сердце.        — Уж не знаю, придётся ли тебе по вкусу мой подарок, — слащаво начала мадам Кольберт, сильно скромничая, — но я очень старалась. Два месяца, не покладая рук.        И француженка протянула одну руку из-за спины, демонстрируя подарок подруге.        То были белые шёлковые перчатки, видно, сшитые и очень искусно расшитые собственноручно. По краю их шли, немного топорщась, кружева, а чуть выше их — красный и янтарный мелкий бисер. Бисером этим были вышиты волнообразные и изогнутые, замысловатые узоры, иногда переходя в завитушки и капли. Бусины менялись формой и размером, дабы гармоничнее вписаться в рисунок. Перчатки были по локоть, а значит, искусству было где разгуляться. На тыльной стороне обоих перчаток золотыми нитками была вышита маленькая, но размашистая буква "G", то бишь, "Genevieve". Когда Женевьев осторожно, словно не веря в их реальность, приняла сие рукоделие, то на внутренней стороне правой перчатки увидела мелкую, едва различимую, теми же нитками вышитую надпись. Пришлось сильно напрячься, чтобы её рассмотреть.        "С любовью. Аннет"        — Ну? Как тебе? — осторожно поинтересовался автор этого творения. Женевьев счастливо улыбнулась, рассматривая подарок.        — Боже правый, да они великолепны, милая... — голос её звучал тихо-тихо, хрупко от сильного восхищения. — О, я всегда поражалась, как человеческие руки могут быть способны на подобную красоту...        Мадам Кольберт смущённо усмехалась, поправляя выбившуюся из причёски рыжую прядь. Женевьев подтянулась на носочках, чтобы поцеловать рукоделицу в щёку. Для неё, как для человека, далёкого от вышивания, вязания и прочих увлечений, подобные вещи казались ангельскими. В голове тут же всплывала легенда и Паганини — скрипаче, продавший душу дьяволу за талант. Аннет отпускать подругу не хотела, прижимая к своему крепкому, высокому телу за талию.       — Ах, представляю, как с подобными перчатками мне будут завидовать, — мечтательно выдохнула русская куда-то в ключицу своей благоверной.        — А ты что будешь говорить?       — Я? О, ничего. Гордая и счастливая оттого, что у меня есть ты.       Они вместе, не распадаясь, двинулись к окну, поглядеть на заснеженную улицу. Женевьев жила в полу-элитном районе, где было на что смотреть и чем хвастаться. Аннет захватила и шкатулку, всё это время безучастно стоящую на подлокотнике. Она смотрела на неё, такую нежную и величественную одновременно, и думала, что при одном лишь кратком взгляде на этот инструмент обязательно будет вспоминать Жене. Всю её целиком и частями, со всеми достоинствами и недостатками, со всеми повадками, привычками, взглядами и интонациями. Вспоминать и думать, как же сильно всё-таки мадам Кольберт её любит. Вспоминать все моменты трепетных единений и скрытых знаках внимания на публике, все мягкие и страстные поцелуи, все объятия и взаимные улыбки, весь этот Новый год — одним словом, всю их маленькую, но значительную и тайную историю. Поразительно, каким огромным смыслом люди могут наделять маленькую, казалось бы, вещицу. Да наделять так крепко, что при одном взгляде весь этот немалый смысл разом вставал перед глазами.       Аннет обернулась на часы — без пяти минут двенадцать. Женевьев сделала точно также, после чего ойкнула и торопливо зашагала к шкафчику. Там прятались на пыльных деревянных полках роскошный посудный сервиз, видевший свет только по праздникам и дорогая бутылка шампанского.       — Дарья! — крикнула через плечо Жене. — Принеси-ка штопор!       Сию же минуту явилась служанка с названным инструментом в руках. Она помогла хозяйке открыть бутылку и разлить её содержимое по бокалам, после чего мадам Бертье жестом и кивком дала понять, что та свободна. Дарья ушла, воровато оглядываясь на мадам Кольберт, но той до этого дела не было. Она взяла в руки один из бокалов, поставя наконец на его место подаренную шкатулку, и отошла к окну. Взгляд её светлых лазурных глаз блуждал то к видам за стеклом, то к золотистой шипящей и пузырящейся жидкости. Под боком её встала Женевьев.       — Говорят, что пузыри в шампанском могут предугадать счастье или богатство, — задумчиво начала Аннет, гипнотизируя взглядом напиток. — Правда не помню, как именно это определяется.       — Загадай под бой курантов, чтоб муженёк твой умер, — хихикнула женщина. — Ох, даже и не знаю, какой тост провозглашать. Всё, что приходит на ум является такой жуткой банальщиной... Действительно, что-ль, смерть мужа твоего загадывать?..       — Такое не сбудется. За будущую смерть не пьют, — автоматически поправила замужняя дама, при этом размышляя о значимости тоста. Первый обязательно должен быть о чём-то важном, глобальном, самая главная твоя надежда... Спустя время она туманно изрекла. — Пусть, если даже год выдастся плохим, мы ни за что друг друга не бросим и не потеряемся. Даже если весь мир на нас ополчится. Пусть... Пускай ополчается на нас вдвоём, как на одно целое, а не каждую по отдельности. Тогда и... Переживать это будет легче.       — Какие красивые слова, — усмехнулась Жене, хоть тост ей действительно очень понравился. Стеклянные стенки с тихим дребезжанием стукнулись, после чего каждая сделала по два глотка. Шампанское разогрело и защекотало гортань, пока двигалось к пищеводу. Мадам Кольберт раскрыла глаза. Снег всё ещё метался плотной пеленой, превращаясь в настоящую метель. Не позавидуешь тем Парижанам, что решили отмечать Новый год на улице подле Эйфелевой башни или Елисейских полях. Женевьев уложила на чужое плечо голову. Тепло мягкой щеки приятно грело голую кожу.       — Знаешь... — задумчиво начала она, после недовольно цокая языком. — Не могу придумать никаких высокопарных слов. Да и сомневаюсь в их нужности здесь. Просто... Спасибо тебе. За этот год, и за все предыдущие... Спасибо, что была со мной в горести и радости. Спасибо, что любила. Тебя я... Тоже безумно люблю. И ты прекрасно знаешь это и безо всяких слов.       Аннет глуповато улыбалась. Два глотка спиртного казались маленькой, ничего не значащей искоркой в сравнении с тем, какое кострище из тёплых чувств горело у неё в груди. Она приобняла подругу за плечи, прижимая ближе и поцеловала её в макушку. Мадам Кольберт не сказала никаких ответных комплиментов и признаний, да и зачем? Женевьев полностью права в том, что в выражении любви слова занимают далеко не самое важное место, если её видно по твоим действиям.       — Так выпьем же за это? За великую силу крепкой любви, — предложила рыжая женщина. Мадам Бертье медленно кивнула, снова чокаясь и отпивая. Вдали загрохотал первый фейерверк, рассыпаясь в воздухе морем цветных искр. Хотелось отпечатать этот момент в своей памяти навсегда, залить его янтарём и любоваться время от времени. Эта ночь тянулась медленно, тягуче и сладко, словно патока. И хотелось, чтобы она никогда не заканчивалась.       Аннет и Женевьев посмотрели друг на друга одновременно, с одинаковым хитрым прищуром. Они медленно, тяня время, приблизились и поцеловались. Слились губами, каждая чувствуя вкус помады другой. Мадам Кольберт краем полуоткрытого глаза заметила висящую над оконной рамой омелу. Потом вновь скрыла свой взор под веками. Ресницы трепыхались, а дыхание обоих было глубоким и спокойным. Поцелуй разорвался, но за ним тут же последовал новый. Через него передавалась крепкая уверенность в том, что, несмотря на то, насколько тяжёлым будет следующий год, они ни за что друг друга не бросят. Как бы сильно не сносил с пути ветер или сбивала с ног кочка, ласковая женская рука рядом обязательно придержит её, дабы она не упала.       Салюты звучали всё чаще, сквозь них едва слышно проступал звон курантов. Стрелка на настенных часах отбивала двенадцать часов.       Наступил 1913 год.