я должна быть здесь, но я не хочу

      Возможно во мне изначально было что-то сломано. Еще с самого детства я перестала радоваться тридцать первому декабрю— по какой-то причине это совпало с моментом, когда моя семья стала испытывать трудности с деньгами. Или проблема в том, что я перестала верить в деда мороза — и больше он к нам не приходил.       Не знаю.       Знаю, что уже в тринадцать я относилась ко всей предновогодней суете с апатией и тоской.       Я не чувствовала себя счастливой тридцать первого декабря, но была счастлива в первых числах января — когда сидела у себя в комнате и рисовала, отлученная от реального мира.       Потом что-то во мне снова починилось, декабрь стал казаться ярким и цветастым, тридцать первое число я проводила в довольном ожидании, неважно, что я была одна — я устраивала праздник для себя самой, мне хватало этого моего маленького мира. Тот же самый мир, когда я сидела в комнате и рисовала.       Но этот мой мир — все-таки он оказался несостоятельным по какой-то причине, так что в двадцать три все это снова исчезло из моей жизни, и предновогодние дни снова превратились в карусель из глухой тоски.       Сегодня все повторяется.       Мне приснился дрянной сон, а потом, когда проснулась, я открыла Тик-Ток, и мне попалось какое-то крайне страдающее видео с крайне страдающей песней. Я слушала эту песню и мне становилось тоскливо до слез. Так началось мое очередное тридцать первого декабря — несмотря на то, что, ложась спать, я ждала этого дня, я знала, что буду счастлива, потому что я больше не одна. Но все-таки...       Я прослонялась до четырех часов, а после натянула пуховик и вышла на улицу, чтобы дойти до Вб. Погода была отличная, но вот в чем проблема: когда тебе не очень, любое «хорошо» превращается для тебя в пощечину. На улице не было холодно или тепло, шли крупные хлопья снега — зима была мягкой и ласковой, идеальной для новогодней ночи, а я снова оказалась на обочине, вынужденная наблюдать, испытывая странную смесь тоски и зависти.       Мне попался на глаза пожилой мужчина пока я шла — мне почему-то стало очень его жаль. Я ненавижу это чувство — жалеть людей. То есть, меньше всего я бы хотела, чтобы кто-то, глядя на меня, первым делом ощутил жалость. Я отвела взгляд, увидела старушку, идущую ко мне. Я подумала: что ее ждет дома? Вполне возможно, у них чудесное семейное застолье, но мне думалось о другом. В ее лице и седых волосах, в мешковатой, старой шубе и тяжелых пакетах, я почему-то настойчиво стала думать о том, что она приходит в пустой дом, или дом, где ее ждет муж, которого она ненавидит всю свою жизнь, но просто смирилась. Ее ждет новогодний стол — который она приготовит весь полностью сама до того, что от усталости у нее не будет аппетита. Ее ждет просмотр телевизора всю ночь и взрывы салюта за окном. Ее ждет чувство одиночества, страха за зря прожитую жизнь и отвращение к человеку рядом.       Я опустила взгляд.       Я знаю, почему я так думаю, я знаю, почему я их жалею, хотя меня никто не просил об этой жалости.       Я просто вижу в старости то, чего боюсь. Болезнь, одиночество и сожаление. Мне страшно, что в старости я останусь одна, и это одиночество будет кусачим и болезненным. Мне страшно, что отец был прав в том, что я совершаю ошибку, раз не собираюсь рожать.       Мне очень страшно, что живя сейчас, я совершаю какую-то огромную, непоправимую ошибку.       Идея, что все впереди, меня не утешает. Все, что было впереди, уже позади — время проходит слишком быстро, а я успеваю только устать.       Пока я иду, снова начинает идти крупный, мягкий снег — я пытаюсь ощутить хоть что-то, кроме тоски, но больше не встречаю ничего. И на ВБ, и в магазине я злюсь на людей рядом. Я злюсь, что они поспешно собираются к празднику. Злюсь, что у них на сегодня есть какая-то конечная цель, какая-то великая радость, от которой я почему-то оказалась изолирована.       Снова.       Я покупаю своей бабушке хлеб и, когда приношу его, смотрю на нее с все той же тоской и страхом перед будущим. Я ничего у нее не спрашиваю, не спрашиваю, с кем она будет праздновать, я просто ощущаю что-то болезненное в том, как выглядит ее фигура на фоне кухни, на которой она готовится к новогодней ночи.       Новогодняя ночь.       я ненавижу один факт ее существования.       Для меня в этом какая-то вынужденность, какая-то натянутость и злость, что я не могу разделить всю ту радость, которую испытывают люди вокруг и к которой стремятся.       Я не хочу домой, вместо этого я стою на улице и смотрю на большие хлопья снега. Погода все еще хорошая, и я пытаюсь смотреть на нее вне предновогодней суеты, которая сжирает мое сердце всей той бесконечной тоской, которую на время все вокруг выгоняют из себя, и она, скитаясь, на эту ночь будто бы находит пристанище во мне.       Сейчас я не боюсь одиночества, оно мне даже нравится. Так обычно происходит каждый день. Я наслаждаюсь тем, что могу быть одна, отдельной от всего этого, но именно тридцать первого я вдруг особенно остро осознаю свою душевную оторванность от этого коллективного бессознательного. Или наоборот — такую сильную к ней причастность без возможности разделить эти чувства, что это просто разрывает меня.       Я смотрю на снег, на птиц в кормушке — собака лижет мою руку, и я слепо глажу ее по голове.       Вот в чем проблема: ночью я буду не одна, мне есть с кем все это разделить, по-настоящему я не одна.       Вообще-то, у меня будут все атрибуты: елка, выпивка, еда, подарки, кто-то рядом, кого я люблю и хочу видеть рядом с собой, и новые надежды.       но я все еще не чувствую себя по-настоящему причастной.       почему?       я хмурюсь.       Странно. Я думаю обо всех тех возможных вариантах, и от всех них морщусь. Громкое застолье, Новый год с родителями, Новый год с друзьями — все это проходит меня с мыслями, что я не хочу там быть. Я думаю о людях, которые в эту ночь будут счастливы, и не думаю, что я по-настоящему им завидую.       Я не понимаю, чего же я хочу?       Может быть, эта тоска никогда не была желанием стать частью происходящего.       Возможно, это тоска от невозможности стать настоящей частью всего происходящего.       Это огромный пласт людской культуры и их жизни, их радости, огромный, всепожирающей традиции — и я ничего не чувствую от этого.       Как будто бы это страдание от отсутствующей возможности быть частью этого. Потому что я никогда и не могла. Никогда ничего не чувстовала, даже когда праздновала все это с компанией друзей, даже когда мы пьяные шатались по улице. Я была там, потому что знала: так должно быть. Но в моменте я не ощущала ничего, кроме нежелания здесь быть.       Возможно, это тоска — это один огромный памятник моему знанию «я должна быть здесь, но я не хочу», который я проживаю каждый ебаный день, и лишь тридцать первого декабря масштаб этого чувства настолько огромен, что я не могу с ним справиться.       Я треплю собаку за ушами и сажусь на корточки. Она лезет мне на колени, прижимается мордой к боку, я глажу ее.       я должна быть здесь, но я не хочу.       я должна быть их частью, но я не могу.       Я думаю о том, как закончить все это.