блэк бьюти.

Время настоящее и время прошедшее, возможно,

Будут присутствовать во времени будущем.

И время будущее уже содержится во времени прошлом.

И если все времена вечно присутствуют, любое время невозвратимо.

То, что могло быть абстрактным

Остается вечной вероятностью

Только в мире предположений.

Что могло быть и что уже было

Ведут к одному концу, и он всегда пребывает.

Эхо поступи в памяти

По тропе, по которой мы не шли

К вратам, которые мы никогда не открывали

В сад роз…

Burnt Norton — Томас Элиот

⋅───⊱༺ ♰ ༻⊰───⋅

      Точкой невозврата стал порог ее квартиры.        Нет — шаг за нее.        Или шуршание упавших на пол зимних пальто?        Или расколотый алый сургуч, твердевший на его губах все это время?        Может, и вовсе звуки торопливо-жадных поцелуев?       Скорее всего, скользнувшие под плотную ткань сливочного свитера ладони. Горячие, жаждущие, жесткие.        Возможно ли, что ею стал обманчиво-нежный поцелуй за ухо, мягкое полизывание сверху и жаркий выдох куда-то в кромку челюсти?        А если все-таки то хриплое, вылетевшее «Леа» с придыханием из одних губ в другие?        Или когда ладонь, с трудом управившись с пряжкой ремня — будет так возбуждающе-страшно, если ее холод обожжет шею, вопьется в кожу и оставит багровый след, — скользнула под ткань брюк?        Кажется, ею стал помутненный взгляд, в котором бурлило и переливалось кипятком желание — желание съесть ее сердце.       Леа могло и чудиться, ей могло казаться, несмотря на раскачивающийся на шее резной золотистый крестик. Зачем ему ее сердце?        Кажется, она ошиблась — это было лишь его точкой.        Ее собственной оказалась чужая темная, совсем не нежная полуулыбка, обещающая ей все, кроме одного — его сердца.        И оно как будто бы и не нужно ей совсем, как и его глаза, и алый, надкушенный ею рот, и едва-едва видные черные веснушки на кости носа, и торчащий кадык, и зной покрытого шрамами тела.        Она убеждала себя — не нужно, не необходимо, не жизненно важно.        Просто зимой порезы звенят, шрамы алеют, тело становится холодным.       Три стадии обморожения — тело, голова, сердце. После них — три курса лечения: музыка, алкоголь, секс с кем-нибудь, кто сможет впаять ее в себя хотя бы на время. Затушить обморожение, резко приложив горячее, что точно снимет кожу и выпарит весь яд.       Говорят, в Адах такие же перепады температур.       Говорят не просто так — контрастность причиняет куда большую боль — и наслаждение, читает она, смотря во что-то вязко-черное, — чем жестокая постоянность.        Но это лечение, только и всего.       Любить — это ведь совсем не обязательно.        Леа не справлялась. Ран был лекарством, чем-то вроде антибиотика или вишневой микстуры от кашля. Самым лучшим, ведь дышать рядом с ним было горячо и сладко.        Ей не нужна была любовь, но.        Но какие-то искрящиеся провода в грудине все равно оборвались, наполовину нагретые, расплавленные до медной нити, когда она увидела правду — и не в глазах, как у обычных людей, а в улыбке.        Губы, губы, губы, — иногда Леа казалось, что он весь из них, окровавленных, обветрившихся, обкусанных, приоткрытых, плотно сомкнутых, тонких, пеклых и совсем немного — нежных. Он говорил ими, проклинал, убивал, воскрешал, предупреждал, отравлял, вонзал ножи и стрелы, ласкал, доводил до безумия. Его губы были как спелая рана заката, как вскрытое долгожданное письмо, как перезрелая вишня, как паренная кровь.       Можно ли считать, что последовавший за этой улыбкой иступленный поцелуй был чем-то вроде ритуального убийства? Где вместо дымящегося ажура свечей — отблески оконной гирлянды, вместо заклинаний — сорванные хрипы и задушенные стоны, вместо крови — ее слюни и его сперма?        Губы его — они, в который раз они, — оторвались от ее, истерзанных, изогнулись — просили не торопиться, растянуть болезненное, сладостное, выворачивающее наизнанку — тебе ведь тоже это нравится, верно?         Леа жадно сглотнула вязкую сладковатую слюну — свою и его, смешавшиеся на языке, — и взглянула вверх жалобно, почти что моляще.        — Подожди немного, — Ран отстранился от нее, рассыпавшуюся по кремовым простыням, и посмотрел из-под ресниц с новым, предвкушающим интересом.       Его красота в темно-синем полумраке заострилась, стала напряженнее. Она как будто меняла свои очертания — из изящно-игривой в превращалась в опасную, похожую на холодное лезвие.        И все-таки он был до умопомрачения прекрасен в шелковой сиреневой рубашке, с полностью расстегнутой ширинкой и распущенными по плечам, черными, как бездна бездн, волосами.        С черешевостью размазанной по лицу и горлу помадой, с засосом где-то возле линии сонной артерии, ссадиной у челюсти и цветочным пожаром в глазах — все это ее следы-метки, ее отпечаток, ее, только ее, ее-ее-ее-ее-ее-ее.        В затертой после простуды излучине верхней губы все, кроме этого.        Кажется-кажется-кажется.        А в ней, — посмотри, пошарь рукой выше живота, если не веришь, — пенилась лава.       Кажется, она сойдет с ума, если последует за ним на край ночи.        Пальцы невольно прикоснулись к забившемуся в ямку ключиц крестику, но наваждение не прошло.        Леа сморгнула, но услышала лишь смешок.        Раскаленный взгляд лег на кожу, — она осязала его отчетливее прикосновения, — точно тень от ножа. Он был опаснее любых слов и поцелуев; Ран смотрел по-кошачьи, но намерения его были звериными.        — Леа?       — Что?        Голос скололся на выдохе. Леа была взвинчена, потрескивала электричеством старых скрипучих вышек — сплошная нервозность.       — Сядь, — приказ, движение языка между губ, медленный наклон головы к левому плечу, скользнувшие к ключицам пальцы.        Леа подчинилась. Села на кровати, обнаженная стеклянная кукла. Их лица оказались близко-близко, тени сплелись, но дыхания не смешались — она не дышала, беззвучно задыхаясь, и расширившимися от жажды зрачками смотрела в глаза Рана. Как в зеркало; она посмотрела в отражение и увидела себя наизнанку.       Никакого гребаного Зазеркалья, в котором она что-то вроде женской версии Джеффри Дамера, а Ран — парень с глазами бэмби, которого можно беспрепятственно растлить.       Даже жаль — еще немного, и их поцелуи могли бы превратиться в настоящий акт каннибализма.       — Разденься.        Голос Рана звучал практически ласково; это немного пугало — темная, еще неизведанная ею нежность была страшнее любой грубости. Она таила в себе что-то… нехорошее. Скрытое; как будто тихое обещание — перекроить зрачки, полностью обездвижить, выпотрошить солнечное сплетение до дна.        Но снова — повиновалась.        Может, все перепуталось? И именно сейчас была та самая точка?       Когда она сняла — медленно, потому что Ран хотел растянуть мгновения, как патоку, обволочь ее ими, точно вуалью — белое кружево бюстгальтера (силой отводя непослушные пальцы в сторону от грозди взорванных капилляров), расстегнула ширинку джинс, плавно выскользнула из них, скатала мягкие носки и прикоснулась к тазовым косточкам?        Когда он остановил ее подрагивающие ладони, не дав обнажиться до конца, подцепил пальцами золото крестика и притянул ее к своим спекшимся от желания губам?        Или когда, не подарив ни поцелуя, ни прикосновения к горячей, изголодавшейся по его рту коже мягко прошептал:        — Перевернись на живот.        Кажется, именно тогда.        Или раньше? Или позже? Почему она не заметила эту трещину, не услышала ее звонкий хруст?        Леа повернулась, проминая коленями мягкий матрац, легла на живот. Тело слилось в поцелуе с простынями, пальцы обняли подушку, сжали гладкую, ласковую ткань — она ткнулась в нее носом и рассеянно заметила, что постель пока еще пахнет ей. К утру от нее вряд ли что-то останется — аромат лимонной вербены исчезнет первым. Его очень скоро перебьет чья-то кровь, хвоя и пот.       Кожу ягодиц обжег легкий шлепок — поняв призыв, Леа приподняла таз, встала в коленно-локтевую и пугливо выдохнула. Тяжелые кудри рассыпались по спине, скользнули вниз, тугими завитками легли на простыню. Обвились, тихо дрожа, ласкаясь, вокруг чужих пальцев. Обманчиво-ласковых. Или просто ласковых. Или обманчивых.        — Умница, — прокатилась по слуху сладонежная ртуть.       Все в ней отозвалось на эту малость: дыхание сбилось, темнота обступила разум, по коже пробежал колющийся холодок. Леа судорожно задышала в подушку, зажмурившись от сладостного, невыносимо острого томления, расползшегося в низу живота.        Лишь в одном она могла быть уверена до конца: Ран хотел довести ее до безумия — медленно, чтобы дать прочувствовать агонию любви полностью, всесторонне, каждой клеточкой тела. Окунуть с головой в горячее, бурлящее удовольствие, нырнуть в него вместе с ней. Вряд ли он когда-нибудь довольствовался полутонами, даже едва уловимым намеком на незавершенное.        Может, сейчас, когда пришло понимание того, что ей не стать прежней после этой оглушающе тихой ночи?        К ягодицам притерлись плотной тканью брюк. Вздрогнув от удовольствия, Леа приложилась щекой к сгибу локтя и прикрыла веки, — под ними жарко вспыхивали цветы. Ран повел тазом несколько раз — медленно, ритмично, как будто уже неторопливо брал ее; горячие, шершавые ладони легли на талию и с силой сжали. Леа тихо ахнула, приоткрыв отяжелевшие от поцелуев губы, по ее телу пробежала невольная дрожь. Чуткие подушечки пальцев ее почувствовали, — скользнув чуть вверх, надавили прямо в солнечное сплетение.        С раскусанных губ слетел слабый, жалобный стон; Леа задрожала от приятной, выламывающей тело боли, судорожно смяла пальцами подушку и выгнулась сильнее. Дышать стало внезапно тяжело; от накатившего жара кожа покрылась испариной, шея под волосами, изголодавшаяся по поцелуям, взмокла.        Пульс зашкаливал — сто двадцать ударов в минуту, два удара в секунду и один — за ее половину.        Желание — это ведь всегда слишком близко к смерти?        Получается, все оборвалось именно здесь?        Но Ран двигался неспешно, притираясь к влажным складкам через слои такой лишней сейчас ткани. Его дыхания совсем не было слышно из-за громкого стука сердца в ушах, не было видно лица, искаженного желанием; Рана можно было только осязать, и в полумраке он чувствовался втройне острее.        Между ног требовательно тянуло, пульсировало, мокло. Леа, умирая от нетерпения, пыталась податься навстречу — не помогло; кожу обжег сильный шлепок. Предупреждающий. Леа сглотнула накипь слюну и сдалась ему с низким тягучим стоном: он мог делать с ней все, что хотело его бархатисто-черное сердце.        Значит, это и был тот самый момент? Тогда, когда она капитулировала окончательно?        Пытка закончилась так же быстро, как началось. Снова шлепок по ягодице — уже ощутимый и горячий, второй, дразнящий, — затем он резко перевернул разомлевшую Леа на спину. Нагнувшись, схватил пальцами обожженное истомой лицо за челюсть, посмотрел на мокрый рот и только потом — в обезумевшие глаза.        И снова поцеловал. Жарко. Жадно. Наверное, тоже был на грани. Он целовал Леа, и где-то внутри нее, вязью под ребрами, разрастались цветы его имени. Их побеги прорастали в легкие колючей проволокой, жарко цветущей, бархатно обвивались вокруг трахеи, шурша тонкими лепестками.        Задохнуться бы ими.        Но Ран не дал — снова, — резко отстранившись.       Мягко, вразрез с собственным же взглядом, попросил:        — Ляг.        Леа со вздохом сожаления откинулась на смятые подушки и огладила влажную грудь подрагивающими от нетерпения пальцами. Из-под прикрытых век она внимательно следила за тем, как Ран стягивал с себя одежду. Неторопливо, словно намеренно оттягивая самый важный момент; дразнился, мучил, — ведь все сейчас было абсолютно в его власти. Он мог сделать с ней все, что ему хотелось.        И страшно, и желанно. Или просто — желанно.        Он разделся донага, сел на кровати, совсем рядом с ней. Леа приподнялась на локтях навстречу ему. Алая капля на его ключицах бросалась в глаза — ее метка. Кожа вокруг — молоко. Витье почти-живых татуировок — тьма темнее смерти.        Она перевела взгляд выше, взглядом во взгляд.        И вдруг поймала себя за странной мыслью: если б она могла выбрать себе личное божество, то оно носило бы имя Рана.       Интуитивно поняв чужое желание, Леа перевернулась на живот, обняла мускулистое бедро Рана и приложилась к нему покрасневшей щекой.        — Это мы уберем, — он нежно огладил ее покрывшуюся румянцем скулу и перевернул крестик с груди на спину, под волосы. — Чтобы никто не смог ничего узнать, да?        Лукаво улыбнулся, — так, что она едва не превратилась в сахарное крошево.        — Да.        Леа облизала головку члена, сомкнула вокруг горячие губы, — солоно, влажно, жарко, все сразу. Неумело прошлась по перепачканной в смазке коже, скользнула языком ниже, под головкой. Было мокро, а еще странно и страшно стыдно. Волнительно. Вместе со своим собственным желанием и невозможностью его удовлетворить — о, Боже, это чувство не знало названия.        Что-то вроде алчущей, ни с чем не сравнимой страстью. Не похотью. Что-то гораздо более чувственное, глубокое, нежели грубое желание обладания, зрело в ней, наливалось соком, готовое взорваться переспелой ягодой и выйти наружу неудержимым, неконтролируемым порывом.        Что-то вроде алчущей страсти, рожденной из затаенной любви?        Любви?        Любви…       Ран тихо застонал. Вплел пальцы в ее вздыбившееся кудри, направил, заставил пройтись языком по всей длине, взять глубже. Он умело вел, показывая, где и как ему будет приятнее.        А она, покорная в своей наготе и чувствах, пыталась не умереть от его стонов. Наслаждение Рана, явное и неоспоримое, ненадолго перевернуло их роли, дало ей какую-то больную власть; это сильнее разожгло в ней желание услышать каждый его неровный вздох, стон, звуки ее имени. Это из-за нее он, — всегда бледный и пугающе насмешливый— так раскраснелся, обмер, приоткрыв рот от блаженства, и гладил подушечками пальцев корни ее волос.        Ее след на ключицах, лице, в глазах. Ее-ее-ее-ее-ее. И эта легкая, едва осязаемая нежность, которая не чувствовалась раньше никогда, ни в один момент их знакомства, — это ведь тоже из-за нее?        Промеж его губ все, кроме ответа на этот ужасно-дивный вопрос. Во взгляде — нетерпение, обуявшее все остальное: их глубину не прочитать.        И именно поэтому ей не стоило об этом думать.        Жара, боль, жажда, наслаждение, — все внутри перемешалось, сплавилось и растеклось по телу до самых кончиков пальцев, какой-то исступленной, иссушающей разум страстью. Горло разматывалось на волокна от сдавленных стонов, горячие слюни размазывались по щекам вперемешку с винным, — остатки корично-черешневой помады — ресницы слиплись от соленой влаги.        Одурманенную голову пекло одним-единственным: поскорее бы оказаться в его объятиях.        Ран любил резкость, слегка припыленную смягчающей лаской, — он заставил ее отстраниться грубым, нетерпеливым движением, хотя секунду назад насаживал на себя ее глотку осторожно, практически нежно, давая привыкнуть.        Член притерся к губам, скользнул по щеке, обратно. Горячая кожа, ее соленость, смешавшаяся с собственными слезами, вязкая слюна и его имя, плавящееся под языком, — все, что мог тогда понимать ее разум. Ран, не выпутывая руку из чужих волос, уложил ее голову себе на бедро, погладил подушечками ухо. Леа, задыхаясь, обняла его ногу и нежно прикоснулась губами к грубой коже.       И все-таки — почему Ран из тысячи разных богинь и нимф выбрал ее, ангела с кудрями Хариты?        Затем, отдышавшись, снова раскрыла рот, лизнула длинно и мокро. Ее ногти вонзились в чужое бедро глубоко, до алых полумесяцев; ей хотелось, чтобы он был здесь, чувствовал то же, что и она, — смятение, боль, наслаждение, граничащее с агонией. Но за то короткое мгновение не передышки их роли снова перевернулись, вернувшись к своим истинным хозяевам. Теперь Ран не нежничал и заставлял насаживаться настойчивее, глубже; за те секунды он полностью забрал контроль в свои руки.        И Леа, оказавшись в них, вдруг стало тесно в собственной коже, — она напоминала одежду, которую носил кто-то незнакомый, и ей было необходимо ее снять, чтобы пропустить через себя все, без остатка, каждую долю секунды, как это делал Ран.        Но в который раз он не позволил ей довести все до конца, застать момент его секундной слабости, — заставил отстраниться, резко притянул лицо к себе и жадно поцеловал. Леа, громко промычав в поцелуй, оцарапала его бока черными ногтями и потянулась всем телом вверх, в раскрытые объятия.        Ран оторвался от губ, вгрызся в ключицу, мазнул языком по шее, вверх, облизал ее щеку, как изголодавшийся пес, — широко, влажно, жадно, — и снова перехватил истерзанный рот. Его крепкое, отлитое из лунной стали тело почему-то дрожало, полыхало огнем; казалось, коснись — и насмерть обожжешься.        В таком случае, с Леа должна была слезть вся ее кожа, — как ей и хотелось, чтобы ощутить все и сразу, без помех, чтобы выздороветь от Зимы окончательно.        Это ведь ничего не значит. Просто как выпить жаропонижающее, чтобы потом вздохнуть полной грудью.        Если бы.        После всего, что уже случилось и того, что случится сейчас, — так взять и закрыть на все глаза, просто назвать это «ненастоящим».       Если бы.        Сумасводящий поцелуй вдруг оборвался, — так, словно ее мысли каким-то образом достигли его слуха. Не говоря ни слова, — просто у него уже не осталось сил терпеть, — Ран повалил ее на кровать, нетерпеливо подмял под себя и, не дав опомниться, вошел в нее одним резким, слитным движением.       Леа полузадушенно вскрикнула от пронзившего позвоночник жара и выгнулась навстречу грубым толчкам. Ее пальцы, невыносимо одинокие слепцы, не знающие, за что зацепиться, нашли приют в его волосах. Она сжала их у корней, повела дрожащими непослушными бедрами вверх навстречу и, не сдержавшись, глухо застонала.       Ее золотистой крестик, сбившийся к ключицам, Ран убрал одним нетерпеливым движением и начал вбиваться сильнее, глубже, рвано дыша ей в шею.        Тело к телу. Леа жарко так, что не спасет никакое открытое окно и сквозняк. Она прикрывает глаза, облизывая губы, и льнет телом навстречу, послушно проминаясь под чужими пальцами. Как горячий воск, подтаявшая карамель, размягченная медь, медовая акварель, — ни капли сопротивления.       Все это было как сказочное откровение, — или откровенная сказка.        Руки выскользнули из черных волос Рана, когда он выпрямился и до боли сжал ее сливочные бедра. Леа схватилась беспомощными ладонями за изголовье, перетянув запястья, громко застонала и почти сразу вздрогнула в оргазме. Потеряла на какое-то мгновение сознание, и, кажется, успела пережить темноту, смерть и воскрешение. Увидеть отсверк собственного безумия сквозь ворох слипшихся ресниц в чужих глазах, — он отражал его, словно плеяда зеркал, стократно множил.        Это красота черного, — или мрачная красота?        Леа жалобно застонала, попытавшись броситься в сторону. Ран не позволил, — задвигался медленнее, но глубже прежнего, беспощадно сминал кожу бедер пальцами, втискивал в себя.        Матка плавилась, развернувшиеся цветы в легких умирали и воскресали с каждым ее вздохом. Нежность на жестокости, жесткость на ласке. Контраст на контрасте. Он намеренно изводил ее ими. Знал, что так болезненнее и интереснее, что так приятнее в сотни тысяч раз.        Вдыхать бы их до рези в горле, горчащие и сладкие, точно полынь в сахаре.        А сама Леа была как будто бы в темно-темных красках. Она смотрела на Рана и замирала в холстах. И его пальцы, коснувшиеся ее растрепавшихся волос — точно объятие бронзовой рамы.        Ей лучше бы зашить собственные губы толстым швом, чтобы не выдохнуть в эти бесчувственно-чувственные губы хриплое, обезумевшее «люблю».        Если бы.        «Люблю». За вкус его взмокших висков. Ключиц. Рта. Исжаленного, рассвирепевшего, сочащегося гранатовостью. За руки, державшие ее так, словно она — ювелирное стекло с застывшим в нем бутоном розы. За глаза, ресницы, лоб, хрипловатость в голосе и это сорванное на конце «Леа».        Вот она — эта точка?       Ран, точно почувствовав этот момент, перевернул Леа на спину и заставил встать на колени, тело к телу. Он снова убрал вварившийся в позвонок крестик, теперь уже вперед, на шею. Его губы начали пылко выцеловывать ее спину, — рука нетерпеливо, но все еще нежно убирала мешающиеся локоны, — лопатки, изгиб тонкой шеи, потом перешли на щеки. Она вся перепачкалась в зефире его поцелуев.        Ран целовал ее в губы, мял пальцами грудь, терся влажным от смазки членом между ягодицами. Чуть ли не урча, носом к носу, висок к виску. Леа хватала ртом воздух, урывками, как будто вдохнула раскаленный суховей. Пыталась податься навстречу, но сил хватало лишь на слабые ответные поцелуи, — он уже выжал ее, выпил все соки, хотя сам еще не дошел до края этой ночи.        Что-то подсказывало Леа, что и она — тоже.       — Леа? — тихий шепот коснулся взмокшего виска.        — Да? — ее голос сорвался от нехватки дыхания.         — Ты красивая.        Прошептал так, что дрожь заструилась по телу звездным дождем.       Она скривилась с открытым ртом, чуть ли умирая от наслаждения, и попыталась вникнуть в смысл сказанного. Ее рассудок расслаивался, как старая кинопленка под лампой проектора, однако смысл его слов все-таки дошел до нее.        — Красивая?        — Очень. Всегда была — не только сейчас.        — А-а-а…        — Ложись, — прервал он ее мягко. — Давай, вот так. Приподнимись… Умница.        Его губы коснулись загривка в смазанном поцелуе, пальцы вонзились в талию, потянули ее податливое тело назад. И снова, — жар, током прошедшийся по позвоночнику, томление в низу живота, катящийся по коже соленый пот…       Леа застонала, сжалась внутри и начала насаживаться на него сама. Ран дышал с хрипотой, затем, не выдержав, навалился на ее тело своим. Он лег поверх нее, грудью к ее мокрым лопаткам, но темпа не сбавил. Угол проникновения поменялся, и от новой вспышки болезненного оргазма Леа невольно бросилась в сторону. Она соскользнула с узкой, смятой, разворошенной кровати на ковер, и Ран потянулся следом за ней, не останавливаясь.        Они перепутались так, что не ясно, где заканчивался ее пульс и начинался его. Существовали наощупь теперь.        Они были закольцованы в этом моменте, в этой ночи, в этой жизни и в сотне других жизней. Леа знала его второе, третье, пятьдесят пятое, стотысячное имя. Можно назвать ей любое, неважно — оно априори принадлежало ему.       И они — вместо пульса каждого имени.        — Придуши меня, — прохрипела Леа.        — Что?       — Придуши, — почти умоляюще. — Мне… нравится, когда душат…       Пальцы легли на горло ожерельем, сдавили именно так, как ей хотелось, — чтобы удушья чуть больше, чем воздуха. От накатившего волной возбуждения Леа начала сжиматься сильнее, не сдерживая в себе ни одного стона, ни одного крика или слова. Ей было так хорошо, так больно, так нереально, как было с ней только однажды, когда она от отчаяния закинулась маркой ЛСД и курила травку на балконе своего очередного мужика.        И снова Ран точно учуял ее мысли, — безмолвно и больно укусил ее хрустальную спину. Позвонки под кожей ощущались четко, будто уже были в его в руках — вырванные, пульсирующие, окровавленные. То ли он хотел выгрызть их, вкусить ее до хребта, то ли вырвать растущие из-под лопаток крылья, оставить на их месте обрубки с запекшейся кровью.Тогда все перья, все до одного, опадут, точно лепестки цветка, стоящего в тухлой застоялой воде.        Лучше бы он перекусил ей трахею, вырвал ее с корнями из легких вместе с вязью цветов и этим неясным, карамельно-соленым «люблю».        Но он не стал; вместо этого Ран вдруг поменял укус на поцелуй. До икоты нежный и сладкий, — а она ведь даже не стеклянная.       Он кончил, вжав ее в свою грудь, с протяжным стоном и зарывшимися в кудри губами. Леа — следом, в который раз. Умерла, воскресла, захлебнулась цветами, умерла, вновь воскресла.        Спустя несколько мгновений Ран соскользнул на ковер, лег рядом с ней и тяжело, отрывисто задышал в ее щеку.        Разум Леа был измучен, переполнен. Веки закрыты. Губы в бессилии открыты, истерзаны кровь. Но глаза смотрели на Рана, откровенно уязвимого в своем наслаждении. Красивого. Безумного. Сейчас ослабшего, раскрасневшегося, и немного — покоренного.        «Люблю», — щекоткой по коже и ножом под ребра.        Сердце, жарко бьющееся в глотке, было готово выскользнуть из скользких стенок прямо ему в руки. Гирлянда перемигивала огнями, за окном дотлевало Рождество. Леа моргнула в тот же миг, когда Ран открыл свои глаза. Она испуганно встретила их взгляд и не смогла разглядеть привычной полуулыбки.        Но только вот глаза Рана смотрели на нее так же жадно, но в них не жило желание съесть ее сердце.        А желание, чтобы она съела его собственное.        Он нашел ее на границе миров, в джазовую полночь, когда ее доедало небо ноября, на балконе ее очередного мужика, — разбитую, с распухшей нижней губой и потекшей тушью, у тихо потрескивающей пластинки, — и назвал ее саксофоновой девой. Улыбнулся, прищурившись, и предложил пройтись с ним к краю ночи.        Да, кажется, именно тогда была она — точка невозврата.        Или она была сейчас, когда его губы прошептали первыми — зовуще, изможденно, просяще:        — Леа?        — Что? — откликнулась она на его конфетный шепот.       Он убрал прядь волос с ее лица, поцеловал в красную скулу. Его пальцы нашли крестик, потянули вперед — цепочка впилась в шею, вынудив ее приблизить к нему лицо.        Ран, прикоснувшись губами к нагревшемуся золоту, а затем и к ее рту, попросил:        — Съешь мое сердце.        Ей показалось, что в руке у нее что-то горячее, влажное и пульсирующее.        Пальцы торопливо прикоснулись к крестику, зажатому между ними, как к надежде отогнать страшное, но такое желанное наваждение, — но казаться ей не перестало.