Лень

Было 31 декабря. Был канун Нового Года. К чёрту бы (и от всего сердца) Штольц послал этот Новый Год, если бы знал насколько тягомотным окажется этот званный вечер. Он и половину этих людей не знал поимённо, а лично знал только троих и все эти трое были достаточно умны и отпросились по важным семейным обстоятельствам ещё час назад. Сбежали, сволочи, как крысы с тонущего корабля. "Высший свет просит Андрея Штольца прийти на званый вечер, конечно Андрей Штольц придёт, Андрею Штольцу же делать нечего," — раздражённо думал он уже которую минуту. "И ведь сам уверял Ольгу в том, что это важно и я не могу не идти... Важно-важно и очень-очень нужно..." Он крутил в руке бокал. Шампанское было уже не первой свежести, но ему просто надо было чем-то занять руки. Крават слегка придушивал. Скука была смертная, но этикет не давал признать это хоть сколько-то открыто. Правила звучали так глупо... Штольц чувствовал себя крайне некомфортно, но тупое упорство не давало этого признать. Всё с ним в порядке, всегда прекрасно сидел до конца, почему сегодня должно что-то пойти не так? Он натренировал себя, надрессировал до состояния автомата... Так куда делась эта дисциплина? "Уже девять," — он глянул на часы. — "Почти девять, а точнее без пяти девять... Если я выйду сейчас, я вернусь к Ольге к половине девятого... Какой ужас, а главное какая темень на улице, эти гады же не будут жечь фонари так поздно..." За окном нежная метель игралась крупными хлопьями снега. Они подлетали совсем близко к окну, а потом, будто в ужасе от увиденного, быстро отлетали прочь. Им не было дела ни до этикетов, ни до парламентских выборов в Англии... "Илья бы..." — он нахмурился от этой до ужаса приятной мысли. Нет, поменьше Ильи. Сам сказал, что между вами бездна. Сам разругался. Значит были причины и нужно придерживаться своего прежнего мнения. Нечего с такой ностальгией вспоминать, так не далеко простить и самому броситься на Выборгскую сторону извиняться. И всё же от былых привычек до ужаса сложно избавляться. "Илья бы сказал, что нам пора бы отчаливать от этого парохода современности..." — он едва улыбнулся. Он скучающе качнул бокал ещё раз. Нет, определённо его (совершенно недовольного и скучающего, но всё равно через силу улыбающегося) тут не хватало... "И был бы прав," — признал он. — "Немного, но прав." Гордость жала. Эта вся напускная помпезность показалась ему вдруг не красивым костюмом, а сдерживающей удавкой. От огней свечей болели глаза, а душу тянуло не то утопиться, не то уйти в запой. Второй вариант бы даже был забавен, если бы на столе было что-то кроме выдохшегося шампанского. Нет уж, таким напиваться он брезговал. У него ведь были станда-а-арты. "Эх, Илья-Илья, был бы ты тут, я бы хоть сделал вид, что это необходимое страдание... Себе-то зачем врать? Переливание это воды из одного ведра в другое," — он бросил взгляд на ругающихся, почти перегибающихся от негодования через стол людей. — "Только вот оба ведра дырявые, как сито, и воды в них нет..." И труда в этом не было мало, да и смысл находился с трудом. Души не было совсем. "Какая гадость. И тут Обломовщина," — вдруг к своему ужасу осознал Штольц. Он сразу же смутился. Это как он так умудрился, пробежав полмира, проспорив с Ильёй против лени всю свою осознанную жизнь, вновь вернуться в исходную точку? "Обеспечить себя, уйти на покой — деревенская обломовщина," — он начал перечислять про себя. — "достигнуть службой значения и положения в обществе и наслаждаться отдыхом —  Петербургская обломовщина." Он задумался. "Стало положить, на званном вечере страдать от безделия тоже Обломовщина?" — Штольц нахмурился. — "Нет, званный вечер несёт общественное значение," — он осёкся, вспомнив про вёдра. — "Этот не несёт. В порядке исключения, разумеется. Это получается светская обломовщина?" Штольц с небывалой подозрительностью окинул взглядом комнату, будто пытаясь найти хоть какое-то опровержение своим мыслям. Чтобы хоть кто-то сказал, что он не прав, хоть кто-то поспорил с ним не о очередной войне с турками, не о поставках во Францию, а о том так ли нужны эти разговоры. Чтобы кто-то успокоил его, что Обломовка далеко и никогда его не догонит, если он будет работать... Что эта деревня прямиком из сказок и его кошмаров осталась в прошлом. Так почему она мерещилась ему вокруг? "Получается ходить на вечера — обломовщина, не ходить на вечера — обломовщина... Парадокс... А исход один — обломовщина." Он резко встал из-за стола. Нет, это противоречие он всё же должен был разрешить сегодня. Что-то сказав про плохое самочувствие, он смог откланяться и наконец сбежать от общества. Это был первый раз, когда Андрей Штольц ушёл с вечера сильно раньше положенного. Против правил, порядков и этикетов. Лишь на пороге дома он вдруг заметил в этом какую-то неприятную лень. Опять Обломовщина, получается? Его так вдруг стало воротить от этого слова... Оно было ужасно высокомерным и фаталистким, отдавало в русскую трагичность и немецкую язвительность, свойственную исключительным бюргерам. И зачем он его вообще затеял? Спор выиграть? Так Илья всегда ему уступал, зачем тут новое слово? Это определённо был ненужный аргумент. Он чувствовался так хорошо в моменте, но со временем лишь тянул из души всё не отрывающуюся нитку. Отрезать бы нитку — да нельзя, лишь по ней можно вернуться домой, даже если там его никто уже не ждёт... С серого неба падал совсем белый мокрый снег. Штольц стоял на улице один в почти полной звенящей тишине. Мороз слегка покалывал лицо. Ему надо было куда-то идти, двигаться, но он всё не мог успокоиться. Нетерпение и раздражение от вечера раздражали, идти никуда не хотелось. Противоречия и продолжающийся внутренний спор бурлили одним большим клубком где-то внутри, если бы его кто-то спросил, Штольц бы не отличил одно от другого. Ему хотелось до последнего бороться со всеобъемлющей Обломовщиной, ведь это бы значило, что он был прав. Что он не зря поучал Илью и правда был умней, вина за причинённые обиды не чувствовалась так сильно, если он был прав... Ведь он привык чувствовать эту борьбу необходимой частью себя, продолжением внутреннего огня души. Отказаться от этой схватки — отказаться от части себя. Ему хотелось плюнуть на борьбу и смириться с обломовщиной. Он ведь тоже был почти из Обломовки, Верхелёво совсем недавно было её частью, а ему самому не были чужды её убаюкивающие объятья. Ему хотелось прекратить доказывать миру, всем вокруг, Илье, что он везде другой. Хоть где-то быть совсем обычным, совсем нормальным. Ему хотелось что-то делать, действовать, работать — что угодно, лишь бы уйти от этих мыслей. Бегать просто. Бег — это знакомое движение. Отбросить всё и слышать лишь биение кипящей крови в ушах и сбитое дыхание было проще. Чувствовать с каждым надрывистым вздохом ледяной воздух, режущий горло, было точно предпочтительней. "Не важно," — он попытался отбросить зудящую мысль. — "Я слишком сильно думаю о ерунде." Раздражение никуда не ушло. Обмануть его умом было нельзя. Он шёл по улицам быстрым шагом. "Нет, я определённо ошибся раньше. Какая может быть светская обломовщина? Обломовщина — это когда нет движения, но ведь движение социальное тоже движение... Даже если разговоры со стороны кажутся бессмысленными, они укрепляют связи-," — он сбился с мысли. — "И всю жизнь связи укреплять, получается? В этом не будет движения..." Снова тупик. "Хорошо, пусть светская обломовщина есть. Пусть я в ней... участвую," — впрочем он быстро нашёл себе оправдание. — "И что? Я всё равно двигаюсь... Работаю, в конце концов." "А может ли бесконечное движение считаться состоянием покоя, если в нём находить успокоение?" Эта мысль ему совсем не понравилась. Ведь это была бы ещё одна Обломовщина. От этой ему было бы сложно отвертеться — эта была частью всей его жизни. Сколько можно... Он остановился на месте. Вокруг ни души, лишь скрипела старая медная вывеска... Штольц, не сильно подумав, без сил упал в ближайший сугроб. Так было лучше. Холод пробирался под одежду, но Штольц просто несколько истерично рассмеялся. Какой абсурд! Обломовщина там, обломовщина здесь... Сейчас он найдёт обломовщину в этом грязном снегу, собранного со всей улицы и окончательно свихнётся. И что он с этой обломовщиной носиться... Снег мирно опускался, засыпая Штольца... Андрей не особо любил снег. Снег сковывал всё вокруг, ходить становилось тяжелее, холоднее. Зимой было голоднее. Зимой он на лыжах доходил до Обломовки, а там его закутывали до самых ушей... И было ему тогда совсем не плохо. Он конечно противился, но вполсилы, совершенно не серьёзно. Лишь бы чтобы Илья поуговаривал... Обломовку он боялся, она казалась ему силой сильнее разума. Обломовка была чистым чувством и жила лишь по наитию. Штольца там принимали, но лишь украдкой, ведь он не мог слепо доверится чувству, он всё пытался объяснить её, понять разумом хотя бы сотую доли. Но всё было напрасно: организовать, построить в ряд, определить хоть одно явление в деревне было нельзя по одной причине — это шло против всей основы деревни. Чувства этого ему не хватало. Чувство это было в падающем снеге... Мягкая, почти незаметная меланхоличная боль, не вредящая, лишь напоминающая о себе. Напоминающая, что она совсем рядом, под сердцем... А лекарство далеко-далеко, там, в самой душе России... "Значит обломовщина," — решил он с удивительным смирением. — "Значит обломовщина..." Он принял это как принимают смертный приговор. С мертвецким спокойствием, ужасом и облегчением. Ведь больше в жизни решать ничего не надо было. Штольц хотел смутиться, встать и отряхнуться, когда мимо него проехал знакомый экипаж. Это были какие-то очень важные люди, но он даже не мог вспомнить, откуда он их знал... Один из них ("французский посол?") крикнул было что-то про пьющих русских, да и скрылся на этом вместе с бричкой за поворотом. — Русский? — повторил Штольц, слегка удивившись. — Я? Он истерично рассмеялся. Да и плевать... — У нас так принято! — он бросил вдогонку. У нас... Штольц не знал, где были эти самые "у нас", но он чувствовал, что вдруг он стал их частью. Хотя бы на момент, хотя бы в качестве пьяницы... Он улыбнулся. Ему в момент стало так спокойно. Больше не было погони, сражения. Были лишь сугроб, обломовщина и Андрей Штольц... И они ужасно хорошо сочетались между собой.