Чёрная оранжерея

Находка. Кабинет управляющего «Ноктюрном». Переплёт — потёртая кожа, пахнущая засохшими травами и холодным пеплом. На страницах — разводы. Не от воды. От чего-то гуще, темнее, въевшегося в бумажную плоть. «…и если ты читаешь эти строки, значит, „Сердце Сада“ ещё живо. Не пытайся его найти, пока не поймёшь язык шипов. Оно не прощает нетерпения. Оно помнит последнего, кто осмелился его сорвать. Мы нашли его лишь части… остальное так и осталось там, внутри. Арктурус Блэк, 1943» Воздух в министерском кабинете был спёртым и безжизненным, но Гермиона Грейнджер предпочла бы провести здесь ещё сотню часов, чем сделать следующий шаг. Перед ней лежал ключ. Тяжёлый, старинный. На потёртом гербе проступал ворон. Ключ от «Ноктюрна». И тонкий файл. В графе «специалист» одна строка. Жирный, чёрный, ненавистный курсив. Беллатриса Блэк. Она сомкнула пальцы на металле. Холод въелся в кожу. Пять лет. Ровно пять. До сих пор шрам на руке ныл к непогоде. А этот взгляд… тот самый взгляд, который она видела в кошмарах, смешиваясь с зеленым светом и хохотом. Теперь он был просто пунктом в документе. Ресурс. Инвентарная единица. Аргус Филч, пахнущий пылью и кислой капустой, ввёл её в комнату и молча удалился, звякнув связкой ключей. Комната была пуста. Если не считать фигуры у окна. Окно — с решётками. Фигура — без них, но от этого не более свободная. Беллатриса стояла спиной. Волосы. Чёрный водопад, который она помнила диким и яростным, был скручен в тугой, безликий узел. Как будто в нём заперли саму бурю. Серая роба висела мешком, но… плечи. Плечи держали ту же линию — надломленную, но не согнутую. На левом запястье — браслет. Тусклая сталь. Змея, кусающая свой хвост. — Мисс Блэк, — выдавила Гермиона. Голос сдал, прозвучав чужим и слишком высоким. Беллатриса обернулась, не быстро, словно у неё в запасе была вечность. Лицо — бледнее, чем в памяти. Без кровинки. А глаза… глаза были точь-в-точь те же. Чёрные. Бездонные? Нет. Полные. Полные того самого ледяного, анализирующего любопытства, что видело её на полу в Блэк Мэнор. В них не было ни страха, ни покорности. Была лишь оценка, как перед экспериментом. — Грязнокровка, — пропела Беллатриса тихо, нараспев. Голос хриплый от неиспользования, но интонация та же, та самая, сладкая как яд. — Как выросла. И в чиновники подалась. Хранительница. Умилительно. — Ваше остроумие на месте, — бросила Гермиона, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Не та дрожь, нет. Не от страха. От ярости. На систему, на эту комнату, на саму себя. — У вас два варианта. Вечная изоляция в каменном мешке. Или… — Или экскурсия в семейный склеп, — закончила Беллатриса. Уголки губ дернулись. — Сириус… вечный романтик. Подарить тебе это… Он думал, это милость? — Он думал, это нужно сохранить, — отрезала Гермиона. — Оранжерея — памятник. Её сожгут через полгода, если не привести в порядок. — И вы приползли ко мне. Надеетесь на озарение? На раскаяние, выросшее в камере как гриб? — Я пришла к единственному специалисту по тёмной ботанике, чьи работы не сводят с ума с первой главы, — щёлкнула застёжкой папки Гермиона. — Ваш труд. 1978 год. «О влиянии лунных фаз на ядовитые споры Фаталисов». Блестяще. Цинично. Без тени сомнения. Мне нужна ваша компетенция, а не душа. Если она у вас ещё есть. В глазах Беллатрисы — всполох. Искра. Не уважения. Признания. Узнавания хищника в другом хищнике. Она шагнула ближе. Гермиона инстинктивно отступила. Запах. Не тюрьмы. Земли. Сырой, холодной. И горечи. Полыни? Чертополоха? — Вы боитесь, — констатировала Беллатриса. Не вопрос. Приговор. — Я осторожна. — Осторожность — это признак слабости, милая. Боязнь оступиться. А падать всё равно придётся. — Она протянула руку к папке. Браслет звякнул, словно ворча. — Сделка, значит. Я спасаю ваши драгоценные сорняки, а вы? Большее окно? Вид на другую стену? — Я даю вам смысл, — воткнула в неё взгляд Гермиона. — И доступ к библиотеке, по сравнению с которой собрание Слизерина — детский букварь. Тишина. Где-то за дверью капала вода. Методично. Как отсчёт секунд. — Когда начинаем? — голос Беллатрисы сменил регистр. Стал низким, плоским, деловым. Вся язвительность вымерла, остался голый скелет интереса. Карета, запряжённая фестралами, приземлилась на заросшем дворе «Ноктюрна». Дождь струился по стёклам, превращая мир в акварельную кляксу. Усадьба высилась тёмным силуэтом, но Гермиона повела не к парадной, а вбок, по тропинке, где камни скользили под ногами, как чешуя. Оранжерея. Не теплица. Призрак. Стекло и железный костяк, прошитый чёрными лозами. Стёкла — битые, зияющие. Внутри — не темнота. Полумрак, нарушаемый гнилостным, фосфоресцирующим зелёным. Беллатриса, переступив порог, замерла. Глаза закрыла. Вдохнула — долго, глубоко, как ныряльщик перед погружением. — Паутина… И чертополох. Ничего не изменилось, — её шёпот был лишён язвительности. В нём было что-то тягучее, почти тоскливое. Признание. — Боже… — вырвалось у Гермионы. — Бога здесь нет, — пробормотала Беллатриса, уже шагая вперёд. Она подняла руку. Браслет тут же вспыхнул алым, обжёг кожу. Она дёрнулась и опустила руку, стиснув зубы. — Он здесь давно умер. Задушен. Смотри. Она указала. Там, где должен был быть фонтан, вздымалась к потолку лиана. Чудовищная. Ствол — с бедро. Листья — цвета запёкшейся крови. И по всей длине — пульсация. Тёмные узлы, будто вены на чьей-то огромной, скрытой под корой руке. — Sanguis vita*, — выдохнула Беллатриса. В её голосе послышалось нечто, от чего у Гермионы свело живот. Не страх. Отзвук её собственного, давно забытого восторга перед силой. — Вымершим считался. — Чем питается? — спросила Гермиона, открывая полевой журнал. Беллатриса обернулась. Капля дождя скатилась по щеке, оставив мокрый след. — Тем, что найдёт, милая. А в тёмном месте находок всегда в избытке. Птицы, грызуны, заблудшие души. Она двинулась к лиане. Та, будто ощутив движение, развернула к ней багровый лист — медленно, с придыханием. — С чего начнём, Хранительница? С каталога? Или с того, чтобы не стать… Она оборвала себя на полуслове. Взгляд, скользнув мимо Гермионы, застыл. Остекленел. Гермиона обернулась. Стена зелени позади них дышала. Не просто шевелилась — дышала. Медленно, влажно. Сквозь щели в стеклах не проникало ни дуновения. Это было движение само по себе. Как будто весь лес вокруг затаил дыхание. И приготовился. Браслет на запястье Беллатрисы вспыхнул алым шрамом. Она резко, беззвучно выдохнула и впилась пальцами в запястье Гермионы. Хват — ледяной, железный, без права на отказ. — Ни звука, — её шёпот был хриплым, но врезался в мозг. — Оно проснулось. И теперь знает, что мы здесь. Они отступали. Шаг. Ещё шаг. Спиной к холодному, запотевшему стеклу. Пальцы Беллатрисы въелись в её кожу. Это не было спасением. Это был захват. Плен. Общая участь, скреплённая этим ледяным кольцом на её руке. *Запись в журнале. Объект №1. Sanguis Vita (Кровь жизни). Семейство: Лиановые, вампирические (поглощающие). Признаки: Мощный одеревеневший стебель, листва оттенка оксидированной меди. Активная пульсация магических узлов по всей длине. Свечение отсутствует. Особенности: Реагирует на движение и сильные эмоциональные всплески (страх, гнев, восторг). Способ питания не до конца изучен; предполагается поглощение жизненной силы теплокровных существ. Внесён в «Реестр запрещённых к культивации растений» Министерства магии (1892 г.). Примечание: Согласно архивным записям рода Блэк, экземпляр был доставлен в «Ноктюрн» в 1935 году. Контроль над ним утрачен в 1943-м.