Научи меня быть мягкой

      Господин Пинг – известный повар Долины Мира, чья стряпня привлекает внимание каждого прохожего. Талант и любовь к готовке ещё юный гусь перенял у отца, когда тот ещё заведовал лапшичной. Те времена были самой яркой порой в его жизни. Каждый день начинался с вкусного завтрака с роднёй. Однако со временем шумные семейные завтраки сменились мерным стуком поварского ножа о разделочную доску в опустевшей кухне. Когда отец передал ему половник и свой знаменитый фартук, Пинг осознал, что лапшичная – это не просто стены и рецепты. Это наследие. Но в этом наследии не хватало самого главного ингредиента – того, ради кого стоило бы просыпаться до рассвета и доводить бульон до совершенства. Гусь годами отдавал себя делу, не находя времени и желания на романтику с девушками, которые могли стать частью его семьи. Гусыни и не только заглядывали в лапшичную, бросая кокетливые взгляды на трудолюбивого повара, но Пинг лишь вежливо улыбался, предлагая добавку соевого соуса. Его сердце, казалось, было полностью занято секретами идеального теста и правильной консистенции бульона. Он смирился с тем, что его единственными спутниками до конца дней останутся шипение вока и пар от котлов. Но судьба – это блюдо, которое подают неожиданно. Во время того самого неурожая, который был в шаге к пораждению голода в провинции, лапшичник искал всевозможные пути заработка. И ему попалось красочное объявление, что приклеилось на мокрый после дождя стол в лапшичной: «Требуется поставка блюд в сиротский приют Бао Гу». Красная, слегка потёкшая надпись мягко стекалась в какой-то силуэт, и только поймав себя на мысли, что разглядывания капель – это не то, чем сейчас нужно занимать, лапшичник решил, что это знак. Судьба будто сама подтолкнула к нему этот мокрый клочок бумаги. Собрать повозку, нагрузить её мешками с лапшой быстрого приготовления и свежими овощами, что ещё оставались в погребе, не составило труда.

***

      Когда время уже давно перевалило за ранее утро, большинство детей из приюта веселились на улице, подкрепившись после завтрака. По был одним из того числа детёнышей, что продолжали валяться в кровати. С ухода лучшей и пока единственной подруги прошло полгода. Эти шесть месяцев были самыми трудными для пандёнка. Он познал настоящую дружбу, узнал, что значит быть для кого-то значимым, и сейчас, когда тёмная комната в восточном крыле пустует, опустошённость, кажется, затронула и его чёрно-белое естество. Играть, а в первое время желания есть полностью отсутствовало. А это было уже серьёзно, что няньки стали всерьёз беспокоиться о здоровье малыша. Нападения Сяо-Луна практически сошли на нет. Най-Най не является той самой тётей, которая способна заменить одиноким душам маму, но дисциплина для «кудряшки» всегда стояла на первом месте в её списке, а такие «выходки» поросёнка ставят наигранный мир в приюте под вопрос. Это было одной из причин нелюбви к полосатой девочке. Обычно По просыпался последним, когда солнце уже вовсю заливало двор, а крики других детей становились невыносимо звонкими. Его досуг за последние полгода превратился в череду попыток заполнить ту самую пустоту, что осталась после Тигрицы. Раз в день Лотос обязательно проходил мимо закрытой двери в восточном крыле. Он не пытался её открыть – знал, что там теперь только пыль и тишина. Он просто касался лапой дверной ручки, закрывал глаза на мгновение и шептал: — Привет, Тигрица. Я сегодня съел целую миску каши. Почти не плакал! Ложь горчила на языке сильнее, чем вчерашний овес. По прислонился лбом к прохладному дереву двери, надеясь уловить хоть тень того рычания или шороха когтей, что жили здесь раньше. Но ответом была лишь гулкая, пыльная тишина восточного крыла. Мальчик вздохнул, его плечи поникли. Каждое утро он обещал ей быть сильным, но с каждым днём «сила» казалась всё более тяжелой ношей. ​Одиночество проявлялось и в том, как он стал относиться к задирам. Сяо-Лун перестал нападать не только из-за Най-Най, но и потому, что По стал «пустым». Раньше мальчик защищался, потому что хотел казаться храбрым в глазах подруги. Теперь он просто стоял и смотрел сквозь обидчиков. Когда тебя толкают, а ты даже не пытаешься удержать равновесие, обидчику становится скучно. Панда потерял свою реакцию, свою искру, став для приюта призраком, которого обходят стороной. Мысли о «побеге» окончательно покинули его «кочан». Зачем, если рядом не будет подруги, ради чьей дружбы эта идея и возникла. Там, за воротами без неё, всё так и останется для него серым мирком, который недавно имел яркие тона. Желание найти семью потерялось для него истинный смысл ещё года два назад, когда ежедневная картина: родители забирают очередного крольчонка стала для него привычным фоном. Он видел их счастливые лица, слышал обещания новой жизни и хруст свежей моркови в новых сумках. Но за ним никто не приходил. Маленький По давно понял одну простую, но болезненную истину: в мире, где все ценят компактность и привычность, огромный, неуклюжий медвежонок кажется лишней деталью в механизме. Он был слишком большим для стандартных колыбелей, слишком громким для тихих гостиных и слишком «другим» для тех, кто искал подобие самих себя.

***

      Шум во дворе приюта сегодня был необычным. Вместо привычного топота маленьких лапок раздался скрип тяжело нагруженных колес и звонкое, почти музыкальное дребезжание посуды. По, сидевший на краю своей кровати и рассматривавший пылинки в луче света, неохотно поднял голову. Воздух, обычно пахнущий сыростью и кислым овсяным киселем, вдруг прорезала тонкая, невероятно дразнящая нить аромата. Это был запах поджаренного имбиря, острый акцент бадьяна и нечто такое густое и мясное, от чего в пустом желудке панденка впервые за долгое время что-то сладко екнуло. ​— Что это?.. — прошептал он, медленно вставая.

***

      Гусь, что по натуре напоминал скорее типичного еврея из всевозможных анекдотов, уже договаривался о цене. Груз всей продукции забил телегу полностью, а для такой птички, как он, это была почти неподъемная ноша. — Тысяча юаней?? Да это сумма за то, что я приехал в такую глушь, не включая самой еды! Тут овощей на всех хватит, что ещё останется на сдачу! — Пинг возмущённо всплеснул крыльями, едва не задев половником свой собственный чепец. — У нас благотворительное учреждение, господин Пинг, а не элитный ресторан в центре города. Мы платим за калории, а не за ваши «авторские букеты специй». — Калории? — Пинг задохнулся от возмущения, его клюв задрожал. — Да в моей лапше души больше, чем во всём вашем приюте! Вы предлагаете мне цену за капусту, а я привёз вам произведение искусства! Пока взрослые препирались из-за монет, маленькая чёрно-белая тень медленно отделялась от дверного проёма. По шёл на запах. Этот аромат не просто щекотал ноздри – он буквально заставлял его онемевшее сердце пульсировать в такт кипению бульона. Пинг, продолжая ворчать под нос что-то о «неблагодарных бюрократах», потянулся за черпаком, чтобы проверить готовность основы. В этот момент его взгляд упал на край телеги. Маленький панда выглядел жалко. Шёрстка свалялась, плечи были опущены, а в больших зелёных глазах застыла такая глубокая, беспросветная тоска, что дядя-гусь на мгновение забыл, о какой сумме он только что спорил. Он видел много детей, но этот был особенным. Он не тянул лапы, не выкрикивал просьбы. Он просто стоял и впитывал пар, исходящий от котла, как будто это был единственный источник тепла в холодном мире. — Эй, ты... — Пинг невольно смягчил тон. — Да, ты, здоровяк. Чего стоишь, как вчерашняя лапша на воке? По вздрогнул. Он не привык, чтобы к нему обращались так прямо, без тени жалости или раздражения. — Я... Я просто смотрю, — прошептал мальчик, и его голос, хриплый от долгого молчания, едва перекрывал шум двора. — Смотрит он... — проворчал гусь, зачерпывая полную миску густого, золотистого бульона. — Глазами сыт не будешь. А ну-ка, иди сюда. Най-Най хотела было что-то вставить о графике питания, но лапшичник лишь отмахнулся от неё крылом, как от назойливой мухи. Он протянул горячую миску малышу. — На, ешь. И не смей говорить, что это «просто калории», иначе я заберу её обратно. Здесь имбирь, который я лично выбирал на рынке три часа, и бадьян, за который мне пришлось торговаться до хрипоты. По осторожно принял миску. Тепло керамики обожгло лапы, но это была приятная боль. Он сделал первый глоток. — Вкусно... — выдохнул По, и первая за долгое время настоящая слеза скатилась по его щеке, упав прямо в миску. Он посмотрел на старшую няньку, которая уже открыла рот для новой порции споров о цене, и отрезал: — Знаете что? Оставьте себе свои юани. Я накормлю их всех бесплатно. Но этот... — он указал крылом на По, — этот парень получит добавку. И ещё одну.

***

      Когда каждый ребёнок получил по своей порции, тут же стало заметно, кого «не особо долюбливают». Ребята делились по группам в несколько зверят, только некоторые так и оставались сидеть на одиночных стульях. Одним из таких был По. Медвежонок, что недавно взглядом, казалось, хотел проглотить всю телегу, сейчас тупо пялил взгляд в тарелку. Он не был единственный «волком-одиночкой», но Пинга привлекал именно этот мальчик. Лапшичник никогда не был той самой «чёрствой натурой», гоняясь только за деньгами. Его основной, а может и главной слабостью были одинокие души, хотя он всячески пытается это скрыть, указывая, что «одинокие платят больше!». Но, глядя на По, мужчина понимал: его маркетинговая стратегия дала сбой. Панденок не ел. Он держал палочки так, словно они весили по тонне каждая, и смотрел на плавающую в бульоне полоску моркови с таким выражением лица, будто видел в ней обломок затонувшего корабля. Пинг вздохнул, вытер крылья о передник и, стараясь не привлекать внимания Най-Най, засеменил к одинокому столику. — Знаешь, — начал гусь, присаживаясь на край соседнего табурета, который под его весом даже не скрипнул, — мой отец всегда говорил: если лапша остывает, в ней заводится грусть. А грусть – это очень плохой гарнир. От неё изжога. — Она пахнет... как что-то, чего у меня никогда не было, — тихо сказал Лотос, ковырнув палочкой лапшу. — Это странно, да? — Совсем нет, — лапшичник на мгновение перестал суетиться. Его взгляд стал необычайно глубоким. — Еда – это не просто топливо для живота, мальчик. Это воспоминания, которые мы еще не осознали. Когда я готовил этот бульон, я думал о том, как мой дедушка учил меня резать лук так, чтобы плакал лук, а не я. Знаешь, в чём секрет по-настоящему великого повара? — Пинг осторожно коснулся крылом лапы По. — Мы умеем превращать пустоту в сытость. Но для этого нужно открыть рот. Давай, сделай это ради меня. Я торговался за этоту муку с хромым свином тридцать минут! Если ты его не оценишь, моя репутация как лучшего переговорщика Долины Мира пойдёт прахом! По слабо улыбнулся – это была первая, крошечная, едва заметная тень улыбки за последние полгода. Он подцепил палочками несколько нитей лапши и отправил их в рот. — Ну как? — с надеждой спросил Пинг, вытягивая шею. — Вкусно! Он посмотрел на этого огромного, печального ребёнка и вдруг понял, что его старая повозка кажется ему слишком пустой. В ней было место для мешков с мукой, для ящиков с капустой, для огромных котлов... и оставалось как раз достаточно пространства для одного маленького (ну, относительно маленького) панды. — А как тебя зовут, ценитель вкусностей? Лотос ненадолго замялся. Почти за всю жизнь в приюте он слышал этот вопрос пару раз: от Тигрицы и теперь от этого смешного гуся. — П-По… Меня зовут По. ​— Знаешь, По, — Пинг вдруг начал суетливо поправлять свой колпак, — у меня в лапшичной ужасный беспорядок. Мой помощник... Ну, его нет, потому что я слишком придирчив. А ещё там, ну… пусто. Никто не посмеется из-за глупой моей выходки или поможет прибраться после целого рабочего дня. — А… Вы на что-то намекаете? — лапки пандёныша начали потеть от странного, но такого приятного трепета в груди. — Намекаю? Я никогда не намекаю, По! — Пинг возмущённо фыркнул, стараясь скрыть за суетой то, как сильно дрожат его крылья. — Я делаю серьёзное деловое предложение. — За еду я денег не взял, а вести обратно повозку без ничего – это убыток! Надо бы чем-то её заполнить. Он замолчал на секунду, глядя в огромные, полные надежды и страха глаза панды. Вся его «деловая» маска начала трещать по швам. — На самом деле, — голос гуся с косой стал тише, переходя почти в шёпот, — там слишком много места для одного гуся. Не хватает кого-то ещё, например, сына, понимаешь? Лотос почувствовал, как миска в его лапах стала непривычно тяжёлой. Сердце колотилось в самые рёбра. — Сына?.. Но я же панда! Я много ем, вы сами видели, и я-я-а… неуклюжий! Я могу случайно разбить всю вашу посуду… — он выпалил это почти в отчаянии, заранее готовясь услышать: «А, ну тогда ладно, забудь». — Бить посуду? Ха! Я сам её бью, когда злюсь на цены! А еда... Я ведь повар. Чем больше ты будешь съедать, тем больше мне придётся готовить! А это, в свою очередь, будет повышать мои кулинарный навыки. — тонкая линия в уголках его клюва растянулась в искреннюю улыбку. — А ты сам-то хочешь? Если тебе здесь нравится, то я ни за что не заберу тебя, По. — Нет! Я… мне тут не нравится. Меня не любят. Я хочу к вам, правда! Резкая, но такая искренняя речь пандёнка заставила Пинга на мгновение замолчать. ​— Вот и отлично! У меня ты будешь как в своей тарелке, — он повернулся к Най-Най, которая наблюдала за сценой с выражением полного непонимания. ​— Уважаемая! — мужчина вытянулся во весь свой невеликий рост. — Оформляйте бумаги. Этот мальчик покидает это место со мной!

***

      Солнце медленно спускалось за горизонт, окрашивание пыльную дорогу в золотистые оттенки. По, что теперь был не просто пандой, а сыном одного из лучших лапшичников (такого мнения он был после пары мисок его лапши), старался помочь новоиспечённому отцу довести уже пустующую телегу до дома. Радость Лотоса выражалась во всём: его мягкое виляние маленьким хвостом, лёгкая походка и не слезающая улыбка во все зубы. — Знаешь, По, у меня над лапшичной есть пустая комната. Если её очистить от залежей посуды, то она станет отличной детской! По замер, не веря своим ушам. Собственная комната? Не общая спальня на двенадцать коек, где по ночам слышно вечное ворчание Сяо-Луна, а место, которое принадлежит только ему? ​— Комната? — переспросил он, и его голос дрогнул от восторга. — Настоящая? С окном? — О, ещё какая! Правда, выходит оно на соседний дом, но, надеюсь, это не проблема. У него будет свой дом, своя семья, но мишка отчётливо ощущал: чего-то не хватает. Осознание проигло почти сразу же – Тигрица. Те, полгода назад они договорились покинуть это серое место вместе, как брат и сестра. А теперь они разделены снова. И, что самое страшное для пухляша, расстояние этой дистанции было загадкой. Может, она будет жить в соседнем доме, а может за тысячи миль от него. — Эй, чего ты грустишь, По? Передумал? — Нет, что вы! Я просто... — он замялся, его взгляд невольно метнулся назад, к силуэту приюта, который становился всё меньше и меньше. — У меня была подруга. Мы обещали друг другу, что когда-нибудь выберемся отсюда вместе. А теперь я уезжаю, а она... она уже ушла. И я даже не знаю, где она. Гусь остановился, делая легкую передышку. Он знал этого мальчишку около часа, но точно мог сказать, грусть – это не то, ради чего был рождён этот панда. Ему гораздо больше идёт улыбка. ​— А знаешь, что? — Пинг хитро прищурился, поправляя свой поварской колпак. — Если вы были так неразлучны, то судьба точно снова сведет вас! Вот я – одинокий, ворчливый гусь, смог найти себе такого замечательного сына, хотя уже не надеялся на чье-то присутствие рядом. — Вы правда так думаете? Прям… точно-точно? — Лотос смешно шмыгнул носом. — Точно-точно. И да, ты теперь Пинг, как и я. И… я понимаю, что тебе будет неловко в первое время, но постарайся называть меня папой, сынок.