delayed

      Задержан до 6:00 A.M.              Когда долго смотришь на эту надпись, горящую на синем экране мелкими ярко-красными пикселями, невольно замечаешь, как она начинает смотреть в тебя. Смотреть настоящим садистским взглядом — она буквально впечатывается в зрачки, вгрызается в них. Даже если отвести глаза в сторону и поморгать, буквы продолжат мерцать в воздухе перед ними. Это — постоянное молчаливое напоминание о том, что от твоих планов не осталось даже руин.       Четыре статуса напротив рейсов. Четыре цвета, из которых лишь один ярко выделяется. И Эвану кажется, что сейчас эти цвета — единственные, которые он вообще может различать в окружающей его темноте пустого бизнес-зала аэропорта. Даже синий фон кажется тусклым, выцветшим.       «KISS» в наушниках, пальцы сжимают почти разряженный телефон в ярком чехле. Эван наблюдает, как список ближайших рейсов заполняет краснота. Сверху вниз, по одной строчке, медленно, но заметно и ощутимо, чередуется лишь в паре мест с жёлтым «возвращён» и оранжевым «отменён». Его рейс пока в красном статусе. Задержан до шести утра. Вот только что-то подсказывает, что к этому времени строка легко может превратиться в оранжевую — «отменён». Эван уже знает, что он не улетит сегодня домой. За последние несколько часов ни один самолёт не покинул это место, среди рейсов нет такого, напротив которого стояло бы зелёное «отправлен». Даже те, что успели взлететь, быстро вернулись обратно, отметившись на экране жёлтыми буквами. И никто не говорит, в чём причина.       Тяжело вздохнув и опустив длинные ресницы, Эван поправляет наушник и плотнее укутывается в дублёнку цвета кофе с молоком. Она очень подходит к его кудрявым рыжим волосам и большим почти чёрным, бездонным глазам. Бледность и синяки под ними без слов говорят об усталости и повышенной тревожности, а размазавшийся тональный крем не скрывает разбитую скулу. Мачеха в очередном внезапном приступе бешенства ударила его перед самой поездкой, ранки уже поджили и всё равно более чем заметны. И после этой недели в чужом городе Эван просто хочет домой. На ручки к папе или Николасу. Спокойно встретить Рождество и хоть на время отвлечься от своих тёмных мыслей. Неужели это так много, такое сложное желание перед праздником… Да, много. Непозволительная роскошь.       Конечно, он ещё может успеть вернуться, если эта задержка окажется единственной. Но Эвану совсем не хочется больше рассчитывать на это, он уже рассчитал один раз, прилететь домой до Рождества, и вот к чему привела его уверенность. Сейчас есть куда более важный вопрос — как бы скоротать эту ночь. Потому что он чувствует, что если проведёт на этом удобном диване в полной тишине и темноте ещё хотя бы десять минут, просто сойдёт с ума. Эвану вообще трудно заставить себя сидеть на одном месте. Ходячий калейдоскоп, как ласково говорит папа. Гибкая натура, которую легче обозвать безумной, чем понять.       Сунув телефон в карман, Эван тихо поднимается с кожаного дивана и подходит к дверям, отделяющим зал от основного терминала. Экран висит прямо над ними, и Эван невольно поднимает на него взгляд. И видит, как прямо у него на глазах ещё одна строчка, следующий рейс, из белой превращается в красную: «Задержан до 9:00 A.M.»       Эван только хмыкает. Да, определённо, у него не самое худшее положение, есть и куда более длительные задержки.       Аэропорт почти пуст. С трудом верится, что сейчас канун Рождества, самого тёплого праздника, в который все стараются по возможности оказаться рядом с родными, даже если те живут на другом конце континента. То, что Эван помнит из своего детства, из счастливых моментов, когда папа был не на гастролях и они могли полететь на праздники куда угодно — толпа людей, улыбки на их лицах, смех над огромными залами, грохот колёс чемоданов и музыка из динамиков, прерывавшаяся только объявлениями — кажется глупым, сказочным сном. Сейчас очень многие боятся летать. Самолёты каждый день разбиваются и исчезают с радаров, кажется, авиакатастрофы уже давно обогнали аварии машин на дорогах по частоте и числу жертв. И на этом фоне аэрофобия легко захватывает даже тех, кто раньше не испытывал перед железными птицами никакого страха и трепета. И переполненные прежде аэропорты превратились в пустые и тихие полутёмные декорации для триллеров. Словно просто вымерли в один момент, как мамонты.       Эван не боится летать. Его мать много лет назад пропала вместе с целым самолётом и её судьба до сих пор неизвестна. Это травма, но она не взрастила в нём страх, скорее, просто лишила всяких эмоций касательно полётов. Пустой аэропорт напрягает его намного сильнее. Он бессильно кривит губы. Ну вот почему он сейчас совсем один? Почему рядом нет ни папы, ни Николаса, ни Моники… Её увидеть хотелось бы сильнее всех. Потому, что именно с ней Эван точно смог бы поболтать о чём угодно. Ведь это тот случай, когда разница в возрасте не помеха и вдвоём хорошо не только в постели.       Терминал тонет в темноте, беловатые лампы делают его похожим на кадры из чёрно-белого фильма. Малочисленные пассажиры рассредоточены по всему огромному залу ожидания. Кто-то переговаривается шёпотом, кто-то бродит туда-сюда вдоль окон, а кто-то остановившимся взглядом смотрит на висящие тут и там огромные мониторы… Даже дети сидят тихо. Кафе и магазины всё ещё работают, хоть и тоже пусты, наряженные ёлки мерцают возле них бесцветными огоньками. А за панорамными стёклами, под холодным звёздным небом, тоскуют запертые на земле самолёты. Их так много, абсолютно разных видов, цветов и размеров, что вполне можно было бы устроить выставку.       Эвану часто снятся кошмары о том, как он оказывается в огромном кукольном домике. Как сидит, задевая локтями мебель размером с ладонь, ощупывает стены и не может даже шевельнуться лишний раз. И вот сейчас этот зал ожидания почему-то кажется ему тем самым ожившим сном. Вроде бы такой огромный, но тёмный, угнетающий. Кукольный домик с давящими стенами, в котором невозможно выпрямиться. От этого осознания начинают подрагивать руки.       Чтобы отвлечь себя от этих мыслей, Эван останавливается — сделать пару снимков на телефон. Он знает, что это точно разрядит и так почти убитую батарею, но не хочет отказывать себе в таком удовольствии. Пока он настраивает камеру, выбирая режим и фильтры, к терминалу тихо подъезжает ещё один лайнер — огромный, горбатый 747-й в ливрее «American Airlines». И Эван переводит телефон на него. Самолёт выглядит странно. В его салоне нет света, иллюминаторы как маленькие чёрные дыры, никакого движения, как будто внутри ни одного пассажира, а из окон кабины лётчиков сочится красноватое свечение. По серебристому фюзеляжу разбросаны тёмные брызги; они местами покрывают даже стёкла, а на крылья и вовсе словно кто-то пролил краску.       Почувствовав некоторое смятение, Эван убирает телефон и отворачивается. Этот самолёт наверняка прилетел из его родного города. И по нему отчётливо видно причину всех этих задержек и отмен. Эвану достаточно сделать один звонок, чтобы убедиться в своих догадках. Но есть ли в этом смысл?              В одном из маленьких кафе, за столиком у стены, немного теплее и уютнее. Ещё одна ёлка, мягкий желтоватый свет, красивые пирожные на стеклянной витрине, аромат кофе и выпечки. Милая официантка с натянутой на лицо улыбкой и невероятной усталостью в глазах приносит на подносе чашку с обильно стоящей над ней пеной, от которой резко тянет корицей. Эван осторожно обхватывает её пальцами и отхлёбывает кофе. Глаза начинают болеть. Чем дольше ему не будет хотеться спать, тем лучше.       Можно было бы облегчить себе участь и вернуться в гостиницу. Спокойно поспать там, в комфортных условиях, а к рассвету приехать обратно в аэропорт. Но этот вариант Эван отметает сразу. Цифры на табло вылетов могут поменяться множество раз, никто не даст гарантий, что рейс не переместят с шести утра, например, на четыре. Ведь причина этих задержек нестабильна. А если он пропустит свой рейс, он точно уже не успеет вернуться домой.       Кстати, об этом… Эван опять вытаскивает телефон. Пятнадцать процентов заряда — для айфона не катастрофа, он вполне может ещё минут сорок проработать в режиме энергосбережения. А вот потом уже придётся поискать место, чтобы подзарядить его, и не факт, что такое здесь найдётся. Дело не в том, что Эвану будет нечем заняться без телефона, музыка уж точно с ним, в сумке лежит верный старенький айпод с жёстким диском, папин подарок на десятилетие, прошедший с ним огонь и воду. Просто ему некомфортно думать, что он может остаться без связи с внешним миром. Даже такси ведь будет не вызвать…       Он задумчиво смотрит во включённую камеру. Коротенькое видео для Тиктока с подписью «Застрял, но всё ещё слушаю музыку, так что всё нормально». А дальше — палец на значке в виде трубки. Один звонок.       — Алло, — раздаётся в динамике сонный голос после пятнадцатого гудка. Эван невольно смотрит на наручные часы и чувствует лёгкий укол совести. Николас жаворонок, он чаще всего в одиннадцать уже укладывается спать, если у него нет никаких дел. А стрелки показывают почти полночь.       — Ник… Это я. Прости, разбудил…       — Ничего, малыш. Я и не спал ещё. Как я могу заснуть, зная, что ты где-то чёрт знает где, — Николас зевает прямо в трубку и кряхтит, явно поудобнее укладываясь или, наоборот, садясь. — Ты уже приземлился? Скоро приедешь? То есть… Ты ко мне сегодня или к папе?       Эван качает головой. Прикрыв глаза, он словно видит перед собой, как Ник садится на огромной постели, прижимая трубку к уху. Его тёмные кудрявые волосы растрёпаны, сонные глаза под широкими чёрными бровями часто моргают, чтобы не закрыться от сонливости, и силуэт тенью выделяется на фоне панорамного окна, за которым медленно растут ввысь пустые небоскрёбы.       — Вообще-то собирался к тебе… — признаётся он. Эван и вправду думал, что прямо из аэропорта рванёт к своему парню, а уже завтра они вместе поедут отмечать Рождество с родителями и младшими. Две их семьи — давно уже как одна большая, ведь отцы всю жизнь вместе в рок-группе и считают себя братьями. — Но увы, я застрял. Ещё даже не вылетел. И не знаю, когда это случится. Все рейсы задерживаются.       — Вот дерьмо, — выплёвывает Николас.       — Дерьмо, — повторяет за ним Эван. Отхлебнув кофе, он прикрывает глаза. — Ник, у вас там ничего странного не происходит?       — Если грозу можно посчитать за странное, — хмыкает Николас, — то происходит…       — Да какая это странность. Всё как обычно. Из-за грозы все рейсы не отменили бы… — Эван качает головой. — Не дразни. Ты же знаешь, о чём я.       Из трубки доносится недовольное кряхтение, Николас явно встаёт, выпрямляясь во весь свой 6,8-футовый рост.       — М-м-м… Погоди, я сейчас включу CNN.       Эван невольно улыбается.       — Боже. Тёмный ты мой человек.       — Чего? — с лёгким раздражением переспрашивает Ник.       — Мне иногда кажется, что у нас с тобой не пять, а двадцать пять лет разницы, — Эван фыркает и отодвигает от себя чашку. — Нормальные люди давно уже новости в интернете смотрят, а не по ящику…       — Я могу и вообще не смотреть, — огрызается Николас. Причём делает это, как обычно, совершенно спокойным голосом. Он даже матерится спокойно. Эван ни разу не слышал, чтобы он кричал и повышал голос.       — Нет-нет… Смотри как тебе удобно. Прости. Я ж не со зла… Просто шучу. Я так устал, ты не представляешь…       Эван морщится и массирует пальцем висок. Он готов поспорить, что в тот момент, когда у него сорвалась та язвительная фраза, его левый глаз распахнулся на пол-лица и вспыхнул жёлтым огнем. Опять его искажённые миры соприкоснулись на тонкой грани. Эван замечает за собой эту обычно не присущую ему язвительность, но не всегда может это проконтролировать.       В динамик вклинивается скопление голосов.       — Хм-м-м… Да, ты прав, — произносит Николас наконец. — Происходит…       Эван вздрагивает.       — Понятно. Очередной самолёт «взорвался в воздухе», верно?       — Эти паразиты опять начали расти, — раздражённо поясняет Ник. — Я даже в окно это вижу. Они прямо как грибы в дождь… Как плесень. Фу. А из одного вон кровь хлещет… Да, взрыв в воздухе, выживших нет. Пойду за фотиком…       Эван тяжело вздыхает и опять тянется за чашкой с кофе. Ничего удивительного. Очередной небоскрёб-фантом вырос почти до высоты стратосферы, а самолёт не успел увернуться, врезался в него и взорвался. Такое происходит очень часто. Эти дома все считают всего лишь сложным оптическим явлением, игрой дождя и атмосферы, которая вызывает чёткие миражи. Вот только эти миражи более чем реальны, когда появляются, а потом исчезают без следа. Если самолёт сталкивается с ними, они начинают истекать кровью, словно живые существа. И когда они вырастают — меняются и многие люди вокруг. Эван видит этот эффект на Николасе. Видит на своей мачехе Эрин. Видит на себе, когда его лицо в зеркале вдруг приобретает злое, ожесточённое выражение, а левый глаз распахивается, вылезает из орбиты, в нём разрываются сосуды и радужка становится жёлтой. При этом окружающие, никто из них, почему-то не замечают ничего странного. А в новостях по телевизору всегда просто говорят, что очередной самолёт взорвался в воздухе. Ну загорелся у него центропланный бак. Бывает, мол. И этот факт пугает Эвана намного сильнее, чем само наличие этих странных фантомов, которые с лёгкостью сбивают самолёты и меняют людей. Невольно появляется мысль: «Это я сумасшедший, или все вокруг сошли с ума?»       — Ты уже всю стену у кровати этими фотками завешал? — Эван усмехается краем рта. Он знает, что у Николаса иногда просыпается нездоровая одержимость этими ужасами, он любит их фотографировать и может это делать прямо из своей квартиры.       — Почти, — хмыкает в ответ Ник. — Пара местечек ещё осталась.       — Придержи их, — делано равнодушно бросает Эван. — Я привезу тебе фотки окровавленного 747-го в подарок на Рождество.       Николас тихо смеётся в трубку, и Эван улыбается. Напряжение словно рукой снимает.       — Как я по тебе соскучился, малыш, ты бы только знал…       — И я по тебе… Особенно по твоей заднице.       Опять смешок. Кажется, Ник окончательно проснулся и даже, о чудо, пришёл в хорошее настроение. В отличие от Эвана, он настоящий интроверт и обычно, если его будят, превращается в злого демона с низким давлением…       — Поговоришь со мной ещё немножко? — просит Эван, отодвигая почти пустую чашку с кофе. — Моему телефону осталось жить примерно полчаса, но я даже на это время не хочу оставаться один. Мне жутко здесь… Аэропорт совсем пустой. Ты знаешь, Ник, я будто попал в свой кошмар… Попал в кукольный домик. Стены вокруг так и сжимаются, а я будто не могу даже двинуться лишний раз…       — Эй, — в голосе Николаса появляется явная тревога. — Малыш, ты пьёшь свои успокоительные?       — Конечно. Но, кажется, они перестали работать… — Эвана это не удивляет. Нагрузки на нервную систему за эту неделю такие, что его таблетки явно на них не рассчитаны и не помогают. — Мне очень неуютно.       — Знаешь, что я делаю, когда мне неуютно? — вдруг бросает Николас. — Смотрю на небо. Плевать, есть там звезды или нет… Просто валяюсь у окна и пялюсь. Попробуй. Может, тебе тоже поможет?       — Только не отключайся. Я хочу понаблюдать за небом вместе с тобой.              У окон бизнес-зала — ещё один окровавленный самолёт. Видимо, что он, как и тот 747-й, оказался поблизости от истекающего кровью паразита. Эван устало отмахивается от этого и заваливается на мягкий диван, стоящий прямо у окна. Здесь никого больше нет, можно немного расслабиться.       На небе полно звёздочек. Темно, и их можно разглядеть вполне отчётливо.       — Вон там Большая медведица… — бормочет Эван в трубку, слушая тихое дыхание Ника. — А вон там такая яркая звезда, прямо как вспышка сверхновой из учебника… Даже мерцает, пульсирует.       — Полярная звезда, — подсказывает Ник и зевает, — это уже Малая медведица. А что чуть выше, Эван?       — Цефей, кажется, — Эван качает головой. — А правее — Кассиопея. Я помню…       В детстве это было одним из любимых их совместных занятий — рассматривать атласы и карту звёздного неба. Ещё одно маленькое воспоминание, за которое Эван держится, чтобы не утонуть во всём окружающем его хаосе.       —Я тебе завидую немного, — вдруг со вздохом произносит Ник. — У нас-то на это не полюбуешься. Одни тучи и дождь…       — Нечему тут завидовать. Да, я могу посмотреть на звёзды, зато я совсем один в чужом пустом аэропорту и вот-вот останусь без связи с миром, — Эван бессильно морщится. — Знаешь, Ник… Давай, когда в следующий раз папа отправит меня сюда, ты полетишь со мной? И тогда вместе полюбуемся… — Ответа он не слышит. — Ник?       Отняв телефон от уха, он видит, что экран погас. И Эван снова остаётся один в этой темноте.       Моргнув, он снова переводит взгляд на небо. Полярная звезда пульсирует на чёрном фоне, меняя яркость. И странным образом Эван чувствует, как распадаются стенки кукольного домика. И что он наконец-то может сделать вдох полной грудью.