Новогодняя молитва

Кожа прилипает к холодным обоям, когда ты сползаешь вниз. Боль копчика, который стукается о пол, глухая — словно тело стало чужим. В голове тишина, прерываемая прерывистым дыханием, хриплым, неровным. Воздух обжигает. И это такое причудливое чувство, что смешок вырывается не нарочно — короткий звук, больше похожий на лёгкий спазм в горле. Руки пусты. Ладони не слушаются, и ты не можешь сжать их в кулаки, впиться ногтями в кожу. Вспоминаешь, как её пальцы разжимали твои, когда ты слишком сильно сжимал её руку. «Не надо так», — говорила она тихо. Ты не слушал. Теперь слушаешь. Тиканье часов. Каждый щелчок как удар молотком по пустоте. Лишь тупое давление в груди и стук сердца говорит, что ты ещё здесь. Многого же ты достиг. Того что рядом не осталось никого. Прекрасно получилось потерять то последнее, что помогало. Последний человек исчез. Нет ни родных, ни друзей, а что тебе ответили знакомые? Ах, ну да. Прости. Много тут ума не надо — знаешь, что проблема в тебе. Не слушаешь, не помогаешь, не утешаешь. А этого всего ты и не знаешь. Гирлянда на ёлке мигает в соседней комнате. Ритмичное моргание: синий, красный, жёлтый. Свет ползёт по потолку, падает на пол, ложится на очертания твоих ног. Мерцание попадает в такт с пульсацией в висках. «Как красиво», — проносится единственная мысль. Вы с ней вместе наряжали эту чёртову ёлку. Ты помнишь её смех — он как звон бубенцов. Приятно же было его слышать, но то был последний день. Из кухни доносится шипение забытого чайника на плите. Звук нарастает, переходит в пронзительный, одинокий свист. Ты не встаёшь. Ждёшь, когда он захлебнётся, умрёт сам. Но умолкает он не скоро. Тишина становится только громче, плотнее, она давит на барабанные перепонки. Она ушла и не оставила после себя ничего. В спальне остались только твои вещи, а её как будто бы и не были. А из тебя как будто воздух вышибли. И теперь при каждом вдохе рёбра трутся друг о друга сухим, скрежещущим звуком, будто внутри — пустая коробка из-под дорогого чая, который вы пили вместе В горле стоит першит, и ты срываешься на болезненный кашель. Не сглотнуть. Дышал бы — если бы помнил, как это делается. Воздух в комнате спёртый, пахнет хвоей и её духами, которые ты не можешь выбросить. Запах праздника. Наверное. Ты уже и не можешь вспомнить, когда в последний раз встречал новый год. И что теперь приятного осталось в этом доме? Скажи. Ну вымолви хоть что-нибудь. Стены, потолок, чёртова гирлянда — скажите хоть слово. Одно. Сколько ошибок теперь с тобой на едине? Мёртвая тишина так прекрасна не правда ли? Когда нет никого, а ты сидишь в полумраке, но, если включишь свет знаешь, что гостиная украшена мишурой и гирляндами. Ещё днём всё было чудесно. Да новый город где нет родных что могли бы помочь, но она была здесь. Приехала с тобой за тысячу километров. За окном где-то хлопает петарда. Резко, что ты вздрагиваешь всем телом и прижимаешься к стене сильнее. После — снова пустота. И в этой тишине ты сидишь, прижавшись спиной к стене, и чувствуешь, как холод от штукатурки просачивается сквозь ткань, медленно добираясь до позвонков. А за окном пускают фейерверки. Они такие яркие, что удаётся осветить на мгновенья комнату. Язык во рту сухой и неповоротливый. Ты пытаешься сглотнуть, но вместо слюны подкатывает тот самый смех, спазм, ком, который рвётся наружу. Ты глухо давишь его, и шепчешь в спёртый воздух комнаты: — С Новым годом, — и голос срывается. — Тебя.