Киноискусство по-прайсовски

Как будто вокруг нас так и горят поля —

Заслуженный заснувший лучик изобарного давления.

И кровяной сосуд пульсирует туда-сюда,

Испытывая трепет престарелого влечения.

Словно проблемный подростковый возраст неизменной точкой на руке,

Или аванс из слов, написанных когда-то,

Меня выманивают из полого сферического Я

В аквамариновую точку невозврата.

Возвращаться было необычайно горько, словно кто-то выключил светило, поглощавшее землю день ото дня в течение многих веков, и на царство людей опустилась великая ночь, беспросветная, беспечная. Какое дело вселенной и солнцу до их отношений? Какое дело им до их отношений? Макс ехала первой, потому что спала последней, а Хлоя отчаянно делала вид, что спит; и ей хотелось бы, чтобы Макс не замечала этого притворства, но она, конечно, прекрасно всё заметила, но тоже не подала вида. Они часто любили играть в эту чушь после того, как устроят очередное представление, в лишний раз доказывающее: им не место вместе. Но после этого они обычно отправлялись куда-то вдвоём наедине со своими мыслями и, что бывало ещё чаще и горче, с чужими. Хлоя надеялась, что Колфилд не понимает её чувств, хоть и отчаянно каждый раз хочет разобраться. Исследовать. Исследовать чужую душу, тем временем, дело гиблое. Особенно если ебучей души найти негде. Собственно, типичная ситуация для их унылого, конченного дуэта вновь повторилась, вплоть до блядских мельчайших подробностей, но Прайс почти ничего не чувствовала на этот счёт; сквозь неплотно прикрытые жухлые ресницы она наблюдала за окаменелой фигурой за рулём. Интересно, думала ли Макс сейчас о Чейзе, Прайс или своих родителях, провожавших их уставшими, полными разочарования глазами. Хотелось почувствовать хоть что-то, кроме злорадства, жалости к себе и желания объясниться с Макс. Раз и навсегда. Хоть раз. В прошлый не удалось, но всё повторилось. В очередной блядский раз. И это ломало и смущало её ещё больше, чем когда помер её папаша, а Макс была будто вбита в простынь, а вся ткань была залита невинной кровью; больше, чем весь ебучий год в психушке и чем их странная, глупая, безрассудная, нелепая поездка на ебаный север. Кто их ждал в этом краю? Её саднящее горло резко сдавило — захотелось закашляться до отходящей от стенок трахеи мокроты, острый горячий воздух встал поперёк, и ей потребовалась пара резких судорожных сокращений грудной клетки, чтобы наконец пробить эту странную преграду, но чувство безысходности лишь навязчивым проблесковым маячком озаряло её мечущийся мозг. Срочно надо подумать. А лучше выпить. Нет, выпить потом. Сейчас надо… — Макс, — едва слышно выдохнула Хлоя и распахнула слипавшиеся до этого глаза. В сумрачном, освещённом лишь ярко-алой приборной панелью, удобном, но узком салоне на миг зажглись два диода, но почти сразу потухли, устало и тихо. — Останови, пожалуйста. Надо выйти. Колфилд послушно и плавно, словно боясь спугнуть, заложила руль, и высокогорный каскадский хайвей постепенно стабилизировался перед скачущим, несфокусированным взглядом. Хлоя быстро дëрнула за гладкую, податливую ручку и выпрыгнула из Порша, не дожидаясь Макс. Холодный эстакадный отбойник морозил раскалённые ладони, только вот этого было мало. Прайс громко втянула внутрь прохладный, неуступчивый вашингтонский воздух и крепко зажмурила глаза. Перед лицом вставала машина отца, его фигура рядом с размытым карикатурным образом старикашки Виктора и её глупое лицо. То, которым она встречала каждый день, наглостью которого мерилась с лучшими из ровесников. Но прямо сейчас оно не играло никакой роли — и сейчас она проиграла. Её многочисленным чаяниям конец, а на директорское кресло с размаху уселась костлявая, юная, ненужная задница её ебучей сестры, названной в честь отца. Мёртвого ублюдка. Сдох, стало быть, надо же. Ждал, что ли? Дрожащие пальцы совершили ненадуманное механическое действие и нащупали в бездонном внутреннем кармане пачку крепленых сигарет, выудив из-под податливой крышечки одну. Хлоя разогнула болевшую после сегодняшних приключений спину и пустила вторую руку в вольный бесстыдный танец по худому телу, но зажигалка, старая, потëртая, никак не находилась. Она даже не стала искать глазами — лишь продолжала невидяще наблюдать за полем высокой травы, растущей над высокими кедрами где-то в небесах. Если её бессознательное не нашло, то всё тщетно. Сзади послышались лёгкие, невесомые шаги, звучавшие в абсолютной тишине, нарушаемой лишь мерным стуком мотора, как прерывистый свист ветра, который, даже будучи едва на грани слышимости, всегда заставляет обернуться. Хлоя будто очнулась от своего бессильного зацикленного сна, вздрогнув и быстро заморгав, — глаза заслезились от холодного ветра и застарелой бессонницы. Рука Макс автоматически нащупала остывающую ладонь и одними пальцами, ловкими и цепкими, вложила, будто приклеила на двухсторонний скотч какой-то предмет. Режиссёр неверяще довернула голову влево, а Колфилд лишь крепче переплела их пальцы, даже не глядя в её сторону. Хлоя постепенно развернула предмет скованными пугливыми движениями и неловко провела большим пальцем по привычной гладкой поверхности стальной крышки, задев пару раз чужое тело. Потëртая текстура впилась в иссушенную кожу. Хлоя аккуратно высвободила беспокоящую конечность и быстро, настолько решительно, насколько только могла сейчас, перегнулась через пыльный отбойник и настойчиво оседлала его, не беспокоясь о разводах пыли на своей модной дорогой куртке. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы наконец приподняться на этом тонком, но крепком убийце мотоциклистов. Едва удерживая хлипкое равновесие, Прайс отрывисто задышала, ощущая, как под ней стремительно слабеют ноги, а расфокусированный взгляд пытается зацепиться хоть за малейший стабильный предмет в плывущей перед глазами картине. И в конце концов ловит глазами Макс Колфилд. Лицо подруги едва искажается в насмешливой улыбке, но Хлоя готова поклясться, что это ей просто померещилось. Не зная, куда деть освободившиеся руки, она в отчаянном жесте простирает их вперёд, едва не роняя мелкие предметы, почти что забывая про них. Хлоя протягивает правую руку вперёд и испещрëнная едва заметными пигментными пятнышками ладонь неустойчиво колеблется в разреженном горном воздухе. Макс фыркает, но отвечает на вызов. Пальцы крепко впиваются в плоть, потому что сразу после этого стойка Прайс становится куда более устойчивой. Девушка одним рывком поднимает к себе подругу, и кажется, будто платье той рвётся, когда она тоже залезает на этот трясущийся подмосток. Пальцы вновь разъединяются, но обе девушки находят свои точки опоры. Прайс демонстративно кланяется, на что Колфилд просто… Делает книксен? Средний палец руки, удерживающей сигарету, взметается ввысь от своих собратьев, и белая палочка, теряя поддержку, невесомо пикирует к высокой траве, в которой её уже не найти. — Пошла ты! — выдыхает Хлоя. Её ноги медленно переступают, совершая тактический ход — отдаление от потенциального противника. — Отсоси! — Только после вас, — усмехается Макс, осторожно, но твёрдо подшагивая к ней ровно на то же расстояние. — Опыта меньше. — Ну вот и учись, — мотает головой Хлоя, быстро вспоминая, зачем вообще этим занялась. — Ты же знаешь, зачем мы так идём? Макс Колфилд наигранно хмурит бледное лицо, затенённое бесконечным травяным морем. Хлоя стоит лицом к машине, слепящей её ярким светом ксеноновых фар до слёз, и лишь туманно видит очертания будто блестящего, мокрого лица, хотя на улице нихуя не духота. Развернуться нельзя — в спину может последовать подлый тычок, и они вместе полетят в грязную перину, смешанную из грязи и того, что из неё произрастает. Впервые за долгое время Прайс чувствует, что может кому-то довериться. Нет больше ебучего радио. Никто не капает на её никчемные мозги. Кто-то опять сдох. Одна-единственная мысль впечатывается в мозг — она видит, как произносит её, как каменеет лицо Макс и как вдребезги разбивается последнее, что удерживало её здесь. Она повторяет, и опять видит это. Освобождение. Нет. Нельзя. Это — нельзя. Она предаст… Их. Факт, настолько же непреложный, насколько и… Но она должна знать? — Хлоя? — вкрадчиво шепчет Макс, и Прайс неожиданно замечает, что она уже совсем рядом, и в глазах её, всё таких же живых, искрится беспокойство. Видимо, у неё на лице что-то написано. Что-то. Хлоя сглатывает вязкую слюну — она карабкается по пищеводу, отход переработки этилового спирта и кальциевой помеси её мерзких сигарет; а перед её лицом губы, которые она не кусала уже тысячу лет. Которые не пахнут свинцом, а на вкус как… Лёгкий марципан. Такой нежный, чистый, лишённый каких-либо инородных примесей; и воздушный, почти податливый, но чаще сжатый и замаскированный ярким блеском, как… Глазурью. Ни у кого нет таких губ. Даже Рэйчел. Она принудительно останавливает бой сердца, скачущего, возбуждённого, будто в него вкололи героин, и зацикленная, превращающаяся в саму себя мысль неожиданно выпрямляется. Что ж, вот и он. Конец. По крайней мере, она знает, что теряет. — Макс, — она облизывает потрескавшуюся нижнюю губу, собираясь с духом, почти соскребая его со стенок пустующего сосуда, — я знаю… Ты едешь в Нью-Йорк. Я видела. Ты крутая. Макс непонимающе вглядывается в её лицо, в устремленный к полу взор — там, в зарослях, белеет осколок индустрии, поглотившей души миллиардов людей. Там всё стократ проще. Среди них легко затеряться, но Хлоя, блять, Прайс, стоит наверху, почти в супергеройской позе, почти готовая спасать миры; даже если о их существовании знает только она, а их жители не знают ничего, кроме неё. Она не закрывает глаза и лишь исподлобья изучает до боли знакомые, родные черты изможденного лица и колкие, широкие глаза, что издавна заставляли многих отводить взгляд; изучает, не в силах зажмуриться и потерять последнее воспоминание в счастливой, цельной картинке жизни — даже если это руины прежних миражей, избавление от последней, реальной, почти физической боли кажется как никогда близким. И как никогда ужасающим. — Хлоя, — выдыхает Макс, приближаясь ещё ближе — её прерывистое дыхание на тонкой коже шеи Прайс ощущается порывом ветра, но противоречащим, не осенним, донельзя тёплым. Она чувствует, как вновь сплетаются их пальцы, и замирает, поражённая зрелищностью момента. Момента, который никто больше никогда не увидит, — нет. Боже, нет… — Не крутая? Э-это хочешь сказать? — давится на полуслове режиссёр, и Колфилд потрясённо наблюдает за тем, как одинокая слеза течёт по узкому подбородку, повисая на краю. Прайс вырывается из её хватки, пошатываясь на шатающемся мостике, но отчаянно хватается за чужие узкие плечи, не предназначенные для таких нагрузок, и лишь крепче стискивает зубы. Её рука, будто не подвластная своему центральному процессору, непроизвольно разгибается, и кусок полированного металла летит вперёд, на безжизненный серый асфальт; её тонкие пальцы невесомо ложатся на подбородок Макс, куда-то ближе к губе, где нельзя грубо, слегка, лишь одним жестом приподнимая. И без того напряжённая, жёсткая фигура напротив, кажется, ещё больше сжимается, противодействуя внешней силе. — Самая, сука, крутая, слышишь? — шепчет Прайс, не понимая, зачем. Зачем она не отворачивается. — Ты, Макс Колфилд. Ты же знаешь, ты для меня… Она осекается. Слёзы, заляпавшие полотно её взгляда, будто перебираются на другое лицо, тоже дрожащее в раскалённой атмосфере. Прайс ощущает на своей щеке горячий отпечаток, и наклоняется к нему, настойчиво, будто готовясь отпустить. — Ты часть меня, Макс. Без тебя меня уже нет, — выдыхает она, не глядя никуда. Фарфоровая маска напротив трескается, — Я… Пыталась бороться. Честно. Пыталась тебя отторгнуть. Но нельзя отторгнуть себя, слышишь? Меня это… Блять, убивает. Что ты — это я. Почему… Очередная осечка. Объективная реальность неожиданно теряет блеклость, а перед глазами взрываются краски, неоновые, окрашенные. Она чувствует, как тонет в чём-то. Марципан. Вкус, давний, старый, никогда не приевшийся, но насыщенный, будто… Тёплый? Она не может пошевелиться. Язык словно немеет, не в силах прорваться через забор зубов, и не чувствует того, что чувствуют искусанные губы. Макс невесомо соприкасается с ней самым неожиданным образом. Их носы мягко встречаются друг с другом, вторя губам. Хлоя крепче прижимается к своей… Девушке, наклоняясь вперёд и едва нащупывая под ногами почву. Едва разъединяясь, они переплетаются вновь — руки Прайс, которые она лишь недавно не знала куда деть, страстно обнимают чужой остов, ранее нескладный, торчавший костями — тело, от любви к которому она так долго отказывалась. Нет. Она любит её всю. Без остатка. Без ебучей второй, третьей, последней в жизни мысли, без назиданий с чьей-то стороны. Просто потому, что иначе уже не может, и это лучшее, что могло случиться с Хлоей Элизабет Прайс. Принятие? Осознание? Похуй. Эти мысли электрическими импульсами, мельчайшими разрядами проносятся у неё в черепе, в котором теперь нет места сомнениям. Черепа, может, даже нет. Макс нехотя отрывается от её губ, горячо, как-то неестественно быстро пытаясь… Не оправдаться: она не умеет оправдываться, но именно в этот момент надо сказать что-то очень важное, своевременное, чему не находилось места в глупом самобичевании. — Хлоя Прайс… Я никогда не уйду. Без тебя я… — дыхание клокочет у неё в горле, впервые за многие месяцы — возможно, с тех самых пор, как она проводила свою девушку в рехаб, — Б-блять. Мы — это всё. Без нас мир — кучка глупых уебков. Я почти порвала то письмо. Я… — Хотела, чтобы я… Прочитала? — усмехается Прайс, блуждая взглядом по размякшей глиняной статуе перед ней, чувствуя, как сама становится такой же. — Дрянь мелкая. — Иди к чёрту, сучка, — робко отвечает Макс, ощущая, как стремительно краснеет, — ты… Невыносима. — Эй, а как же?.. Хотя, посмотри. Она разворачивает совсем не сопротивляющуюся Колфилд боком к себе и, совершая невероятное усилие, сама поворачивается грудью, освобождённой от плотной куртки, к порывам ветра, поднимающимся на гору снизу — и перед парой раскидывается великолепный горный пейзаж, блистающий редкими грядами неглубоких оврагов. Стоящие поодаль дружные кедровые рощи словно прикрывают какие-то укрытия своими жёсткими вечными колючками. — Ну, мир всё ещё существует. Хотя я вроде как почти тебя потеряла, — небрежно пожимает плечами режиссёр, покачиваясь на негнущихся ногах, — так что ты не главный персонаж. Макс оглядывает пространство перед собой рассеянным взглядом, в конце слегка наклоняясь и заинтересованно заглядывая в опущенное к траве лицо девушки. Хлоя кажется безмятежной, пока черты её лица не искажает глупая, по-детски невинная улыбка — почти невозможное явление в свете последних событий. — Ошибаешься, — бормочет Макс, на ощупь находя чужое запястье. — Мир просто переродился.

***

— Так что… Мы можем трахаться? — просто и беспечно спросила Прайс, затягиваясь зачётным, дорогущим каннабинолом и проглатывая половину лёгкой субстанции. — Ну… Нам же не десять лет, — задумчиво бормочет Макс, уже изрядно накуренная, и вглядывается в ночное загородное небо, заволоченное едва заметными на полночном небе тучами и яркими звёздами, которыми, оказывается, усыпан небосвод. — И ты думаешь, что я забыла, когда нам было по десять лет? — возражает её собеседница, лишь мельком отводя взгляд от чужих глаз, донельзя расслабленных. — Поверь, я пыталась. Довольно часто. Как-то хуёво выходит. — Значит, не будем… трахаться. Будем целоваться. Это же можно, мисс психолог? — слегка насмешливо бормочет Колфилд, улыбаясь кончиками губ, видя, как облокачивается на блестящем капоте Хлоя, чью серьёзность изрядно подтачивает витающий вокруг запах, будто въевшийся в суть реальности. — Бож, даже в детском саду целуются, что такого-то? — Я, может, хочу трахаться? — восклицает Прайс, отчего Макс лишь прыскает, не в силах сдержать смешок. — Нет, типа, серьёзно… Я уже кучу времени пытаюсь принять, что ты другой человек. Что ты не моя подруга детства, без которой я жизни не вижу и в которую не имею права совать пальцы. — Так я не другой человек, Хлоя, — поворачивается к ней Макс, ложась на правый бок и ненарочно закрывая значительную часть своего лица длинным растрепанным каре. — Макс Колфилд. Не ебучий. Репликант. — О чём и… — всё же хихикает Хлоя, но ей кажется, будто вышло слишком грубо. Слишком пошло, что ли. — Ладно, забей. Будь рада, что я вообще тебе призналась… Во всём этом. А то вчерашний день кажется мне худшим днём моей жизни. — В твоей жизни нет худших дне-ей, потому что она… Ахуе-енна… — И зачем я его достала?.. — Нет, послушай… Да, это хорошо, но мы же свободные люди. Тем более, мы любим друг друга, да? — Именно. Но как именно? Я имею в виду… — задумалась Хлоя, полностью расслабляя напряжённую спину и ощущая её голой кожей ледяной металл авто. — Телесно, прям? — Как думаешь, — игриво прошептала Макс, подцепляя ногтем болтающуюся лямку лифа подруги и проводя ладонью по её ключице, — сможешь не трахать своих актрисок хотя бы месяц? Тогда посмотрим, как именно. Пугаешь ты, причём пиздец как. — Я бы рассмотрела данное предложение, но тебе их не жалко? Мне, например, очень. — Видишь, ты добрая. Злая ты только со мной. И фригидная. — Замолкни. Не заставляй меня затыкать тебе рот, — выдавила из себя ухмылку Прайс, ненароком отбивая руку, которую Макс протянула за косяком, — и тебе самой уже пора бы. — Нам разве не надо… Торопиться, там? — фотограф неопределённо взмахнула рукой, немного повращав её кистью в воздухе. — Разве они не созывают собрание акционеров? — Да похуй, уже не успели, — пожала плечами Хло, прикрывая засорившиеся глаза, — ну и хорошо. Зато ко мне вернулась моя лучшая подруга. — Я никогда не уходила, — неожиданно твёрдо ответила Макс, резко садясь, да так, что поверхность под ними задрожала. — У нас просто было… Недопонимание. — Было, да, — кивнула осторожно Прайс, — а ещё одно появилось. Макс ничего не ответила. Лишь поправила сбившееся платье и быстро соскочила вниз, на сухой асфальт, и открыла дверь Порша, доставая что-то сзади. Немного помешкав, Колфилд выбралась обратно, сжимая в руках старый фотоаппарат моментальной печати. Хрупкая улыбка осветлила её лицо. — Помнишь его? Взяла дома, — она привычно перехватилась и огладила резкий контур лампы-вспышки. — Будто и не отпускала. — Господи, динозавры ещё не вымерли, — неловко ответила улыбкой Хлоя, чувствуя что-то невесомое в груди, будто вместо сердца у неё был кристалл нулевого элемента, а из вспышки излучалась тёмная энергия. — Ну, давай, иди сюда. Макс послушно взобралась на капот и села рядом с Хлоей, облокотившейся на лобовое стекло так, будто это был ствол дерева. Будто впервые почувствовав рядом чьё-то настойчивое тепло, схожее с жаром, Хлоя Прайс наконец почувствовала себя хоть немного, хоть ненадолго живой. — Эту ты нигде не выложишь, — глядя прямо в объектив, прошептала она, наблюдая, как мир на мгновение заволакивает белая плёнка. Может, это и видно перед смертью? Наверное.

***

Они ехали ещё где-то часов восемнадцать, перебрасываясь по пути какими-то странными обрывочными замечаниями о том, что следует сделать сразу же по возвращении в Эл-Эй. В основном они сошлись на том, что план довольно прост: приехать к любимому пентхаусу к вечеру, часам к десяти, как получится; насладиться великолепной доставкой, заказанной в одном из лучших ресторанов для богачей, который даже обслуживает их на дому; и, наконец, попробовать уснуть, если получится. Хлое все пункты казались выполнимыми. Только вот дадут ли им приступить к их выполнению? Потому что часам к восьми вечера в сеть проникли некоторые новости. — Включи-ка радио. Хочу послушать, как он срочно полощет студию, — язвительно выдохнула она, лёгкими движениями, почти перестуком, немного направляя руль, чтобы держаться в полосе. Макс покрутила уже погасшие колесики на панели и, наконец, нашла ту самую радиостанцию, которой было не плевать на то, как идут дела даже у самых захудалых киноделов индустрии. И действительно, она не прогадала. Впрочем, ничего нового они не узнали. Кроме того факта, что её мать и сестра пытались это скрыть — Хочешь, я что-нибудь напишу? — спросила Макс мягким тоном и, как показалось Хлое, даже слегка заинтересованным. Она показала свой старый айфон, на экране которого была открыта страничка блога, заваленная новыми неподдельными комментариями. — Нуарный ангел давно молчит. Надо же, даже Ларс фон Триер засветился… — Я думала, твой блог не про унылых старых ублюдков, — усмехнулась Хлоя, маневрируя на въезде в город. Неоновые билборды вновь осветили салон, поглощённый интимным красным свечением. — Хотя… Можешь сослаться на одного известного режиссёра. Цитата: «Виктор Чейз был примером для подражания. Действительно, этому ублюдку много кто подражал. В основном из желания получить на растрату деньги кинофонда Прайсов, которых он предал. Особенно ему лизала жопу собственная блядская дочь». Конец цитаты. — Нет, такого ангел публиковать не будет… — задумалась её девушка, пролистывая ленту. — Почему… Меня все спрашивают про книги? — А ты ничего про них не писала? Макс ожидаемо покачала головой, пряча лицо в ладонь и смотря на поток сообщений сквозь пальцы. Бровь Хлои сама взлетела наверх, куда-то к корням блеклых блондинистых волос. Что они там творят? — Ну… Напиши, что на твой взгляд это… Выдающийся экземпляр современного поколенческого романа, — протяжно выдавила Прайс, едва входя в резкий поворот с фривея в сторону их квартала в Беверли-Хиллз. Все куда-то торопились свалить отсюда, особенно со стороны Санта-Моники, — который заслуживает прочтения… Не знаю. Сама что думаешь? — Я ничего в этом не понимаю… — замялась Макс, отрывая взгляд от яркого экранчика и переводя его на неторопливо мелькающие за окном декорации самого большого обмана Калифорнии. — Вообще сейчас ничего не соображаю. Не то чтобы мне есть дело до книг. — Ну, ты хотя бы их читаешь. Я в последний раз с серьёзными намерениями книжку в руки брала, наверное, лет в шестнадцать… Куда все валят, сука? Она крепче сжала задрожавший сильнее руль и попыталась хоть немного подумать. — Короче. Мы, похоже, не доедем до дома. Макс непонимающе вперилась в напряжённое лицо, на котором активно перекатывалась шальная, ненадëжная мысль. Очередной поворот — машина завизжала мокрыми покрышками, входя в ещё один резкий поворот на узких круглых улочках. — Почему? — А ты на него взгляни. Обе девушки мигом воззрились на их дом, действительно уже показавшийся перед глазами; но бросался в них далеко не он сам, а то, какие гости его окружили. Вокруг старого-доброго укрытия, которое, хоть иногда и казалось безжизненным и пустым, но было их личным, затерянным в джунглях повседневности храмом, стояло две чёрных машины. Хлоя сразу же на глаз определила, что это обычные, если учитывать локацию, Кадиллаки Эскалейд позднего третьего поколения, окружённые мутными рослыми типами в чёрном прямо под стать своему люксовому транспорту. Она бы и не удивилась, если бы они их там караулили с какими-нибудь пистолетами от «Ингрэм». Она заметила, как тут же подобралась в кресле Макс, не отрывая взгляда от неожиданных хостесов. — Что будем делать, Хло? — максимально спокойно выдохнула Колфилд, но она отчётливо услышала, как задрожал воздух в салоне. — Как сказал бы мой папаша, «улыбаемся и машем», — нервно пожала плечами режиссёр, вглядываясь в чьих-то вышибал, неуютно переступающих на месте, будто им здесь холодно, в ожидании популярной парочки. — Не думаю, что нас сразу же убьют. Если что, я главная цель. Прячься за меня и прикидывайся мёртвой, да? Краем глаза она заметила, как лицо Макс исказил спокойный, обречённый ужас. Наконец, её Порш плавно и привычно подрулил к пентхаусу, и Хлоя собралась с мыслями, которые впервые за несколько месяцев фокусировались на чём-то, кроме её глупого эго. Хотелось попасть домой, устроить Макс на диване за телеком, где идёт тупая мелодраматическая комедия, поесть чего-нибудь, от чего у неё потом заболит желудок, и привычно лечь спать, но в этот раз укутавшись в чужие крепкие объятия. Блять. Она бы даже была не против пустить слюней на подушку, если это гарантирует крепкий сон и приятное пробуждение. Но, видимо, не сейчас. Она едва уловимо, мягко схватила бедро Макс, будто призывая её установить какой-то контакт. Та одним жестом коснулась чужой руки, и они наконец очнулись, одновременно потянувшись за ручками. Прайс могла поклясться, что эти ебаные мудаки сейчас рассмеются, увидев мятую, измазанную в разводах потревоженной застарелой придорожной пыли алкоголичку, дни которой уже сочтены, но её это ужасно мало волновало. Надо просто принять это с высоко поднятой головой, будто она сейчас в своей лучшей форме, а над ней покровительствует незаменимый, несдвигаемый Уильям Прайс. Давно она не воображала себе, что кто-то за ней стоит. Впрочем, сейчас даже воображать не надо было. И от этого вдвойне страшнее. Проковыляв к мужчинам, до сих пор донельзя сосредоточенным и мигом обратившим внимание на неë, выражения лиц которых блестели грозной решительностью и отсутствием какой-либо шутливости, она слегка расслабилась, готовясь в любой момент отпрыгнуть с линии огня. — Вы что-то хотели, господа? — с ходу воскликнула она, не давая им времени подумать. — У меня и моей… Девушки был очень трудный день. Не задерживайте нас, пожалуйста. Из толпы тут же выделился единственный неприметный человечек. От него сразу же повеяло крепкой смесью аромата дорогого, вонючего парфюма и сигарет. Мужчина оценивающе оглядел каждую из девушек и, кивнув своим мыслям, ответил. — Хлоя Элизабет Прайс, Максин Колфилд… Мистер Прескотт хочет вас видеть. Девушки автоматически переглянулись, но понятнее от этого ситуация не стала. Хлоя первой очнулась от эффекта непонятной фамилии. — Прескотт? Зачем? Мужчина устало помотал головой, жестом приглашая их последовать за ним к одной из машин. — Дружеская беседа. Садитесь. — Похоже, лучше не отказываться, — прошептала Прайс, увлекая Макс за собой. — Может, он держит в заложниках мою семью? Я ему тогда сама отдамся. Колфилд только закатила глаза.

***

В салоне было неуютно. Да и как могло быть уютно в компании двух неотëсанных идиотов, едва не сдавливающих её с обеих сторон. Просторное заднее сиденье Эскалейда было примерно впору для троих, но Хлоя, несчастная мужеподобная лесбиянка, не чувствовала себя хоть немного комфортно в такой обстановке. Особенно, когда все молчат, а Макс ровно так же сидит в другой машине, едущей где-то сзади. Да и не факт вообще, что сзади. Хлоя попыталась повернуть тело и шею в сторону заднего окна, но случайное касание идеального чёрного пиджака о её непереодетый повседневный комбинезон стоило тому внеочередной химчистки. Отчаявшись и боясь получить по своему драгоценному лицу и по ещё более ценному мозгу, Прайс быстро и угловато вытянула свой новейший айфон, который ей подарила Макс, когда встречала её после рехаба, из кармана штанов и впервые за долгое время взглянула на стопку уведомлений. Она была полностью забита, и режиссёр начала постепенно убирать сообщения по порядку их поступления. Докс, 2:10 Мисс Прайс, соболезную вашей утрате. Когда мы сможем поговорить об этом? Мразь, 3:32 Можешь не торопиться, убогая Уоррен, 4:10 Ты слышала? Говорят, Гингрич приезжает на совет. Уоррен, 5:36 Тут какой-то Прескотт завалился, показывает какие-то бумаги. Я не знаю, меня не допустили. Уоррен, 5:57 Блять, похоже теперь студией владеют Прескотты. Походу, слухи про инвестиционный фонд не преувеличение, а сраный Виктор нам этого даже не сказал… Ты не знаешь, что за семейка? Мразь, 9:01 Какая же ты сволочь прайс Мразь, 9:02 Наслаждайся компанией своей шлюхи тебе всё равно тут недолго осталось Макс❤️‍🔥, 9:10 Никогда не ездила на переднем сиденье Кадиллака🫠 Тут даже кондиционер отличный. А что у тебя? Пошёл нахуй. Пошла в пизду. Что же там за сборище?.. Пошла и села на хуй к своему ебаному папаше… Ну конечно, догада. Самые быстрые пальцы. Вы, 9:13 Ну, телефон у меня не отняли. Если бы ещë не подсматривали было бы вообще великолепно… Хлоя резко подняла голову куда-то наверх, где были полубритые головы. Тот, в которого она тут же вперилась полным холодного негодования взглядом, сразу отвернул свою, будто просто наблюдал за обстановкой вокруг. Откуда-то справа послышалось непринуждённое шуршание. Маленький человечек впереди зыркнул своими незаметными на фоне висячего красного носа глазками в зеркало заднего вида, просто чтобы удостовериться, что всё идёт по его плану и Прайс не достала из рукава какого-нибудь джокера, вроде неизвестной ранее страсти к самообороне. Хлоя нетерпеливо вернулась к переписке. Вы, 9:14 Надёжные источники говорят, что в студии сейчас Стеф Гингрич и какая-то семейка то ли Адамс, то ли Прескотт, которая выкупила к херам наше акционерное общество. Вместе со всеми нами. Макс❤️‍🔥, 9:14 Воу… Макс❤️‍🔥, 9:14 Ну, а Чейзы? Вы, 9:15 Что-то Вики бесится, не могу понять из-за чего. Будто я остаюсь на своём месте. Макс❤️‍🔥, 9:16 Надеюсь, что так😎🫡 Вы, 9:16 Ты что перешла на эту систему? Давай прекращай. Макс❤️‍🔥, 9:17 Какой-то мудень только что сказал, что Джойс и Виктория на какой-то пресс-конференции. Готовятся объявлять перестановки? Вы, 9:18 Или экранизацию. Вероятно, всё сразу Вы, 9:18 Господи, да ебись оно всё конём. Знаешь, что я сделаю первым, когда выйдем оттуда? Вы, 9:19 Поведу тебя в ёбаный Бенниганс. Макс❤️‍🔥, 9; 19 Что? Зачем? Вы, 9:19 Так-то. Тебе же вроде нравилось? Макс❤️‍🔥, 9:19 А тебе нет. Вы, 9:20 Я что, сказала что веду туда себя? Сьем сырную тарелку. Мне и без того много что не нравится Вы, 9:21 О, вот мы и тут. Увидимся, принцесска) Нетерпеливо дождавшись, когда один из её невольных охранников вытолкнется наружу, на ходу выпрыгнув из машины на искусственную брусчатку небольшой площади перед главным зданием «Прайс Моушн», похожее больше на поддельный викторианский дворец, Хлоя сама стремительно вылетела из салона вслед за ним, проклиная тот день, когда поддалась уговорам и увещеваниям отца о «таланте». Один только вид блядской студии наводил на неё непримиримое стойкое ощущение раздражения, какое бывает обычно, когда застарелое воспаление зудит, резко стреляя, когда касаешься его краёв. И сейчас она чувствовала, как оно потихоньку нарастает. Слегка гложет. Где-то там, далеко, в самой сути серого вещества. Она могла и, согласно своему развитому воображению, активно и подробно, во всех мельчайших деталях представляла перед собой, как на кожаном монструозном кресле, много повидавшем за свою недолгую жизнь, сидит, раскинувшись в разные стороны, этот мудацкий новый старикан-финансист, а на его пальцах, ослабевших и дрожащих из-за неконтролируемых импульсов в нейронах, усидчиво приклеена новенькая писательница, откуда-то получившая чуть ли не всемирную известность, хотя до этого о ней вообще никто не знал… Блядство. Хлоя напрягла скулы, чтобы не развивать эту бессмысленную мысль. Только. Блять. Не так. Пусть там будет что угодно, но не это. Это убьёт всё. Подбежав к остановившемуся рядом второму автомобилю, Хлоя с нетерпением заглянула за спину ещё одному типу, который точно так же вылез первым, и с облегчением заметила за его могучей, пулеамортизирующей спиной хрупкую фигурку, уже вконец замотавшуюся в своём парадном мундире. Подхватывая её за руку и обеспечивая мягкое приземление с грязной титановой подножки, режиссёр огляделась вокруг, ненароком всё больше прислоняясь к Макс. Неизвестные друзья всё так же настоятельно, но не вполне настойчиво присутствовали рядом, а Колфилд слегка закусила нижнюю губу и внимательно всмотрелась в окружавшую их мизансцену из дешёвой драмы про знаменитых и влиятельных богачей, силясь понять, плохо ли дело в действительности. «Если бы я могла приказать тебе забить и выключить запись, то было бы очень славно». — Мне не нравится формат нашего саммита, — прошептала фотограф, когда Прайс буквально стащила её с места протяжным рывком. — Лучше так, чем в морге с моей бывшей семьёй, — ответила ей похожим полутоном Хлоя. — Ирэн нужен новый Босини. Так я думаю, вернее. Тяжёлые шаги её сапог раздавались по камням гулким эхом, какое обычно бывает в колодце — или, как это обозвал бы Архитектор, курдонëре. Уильям Прайс разбирался в любом виде вопроса, который был ему интересен; а те, в которых он был заинтересован кровно, не выдерживали и пары месяцев активного штурма. Так Билл Прайс стал Архитектором и главной тёмной лошадкой киноиндустрии и таким же бездарным отцом — может быть, наставником он был лучшим. Может, он даже был не плохим примером. Если бы после его ебучей смерти всё не развалилось на куски. Так бывает, когда всё построено вокруг ложного культа, которому отказываются поклоняться даже те, кто задумывался самыми главными его последователями. После этого стервятники, разбирающиеся только в сортах подгнившего мяса, открывают давно задуманный пир. Что ж, если это пир, Хлоя — чума. «Неотвратимая, и, пожалуй, не совсем отвратная» Сборная группка организованной вереницей обступила пару, оставив им почти пустой коридор без малейшего признака присутствия человека и согбенного проводника, который вёл их так, будто это они не знали, где на самом деле находятся. Хотя, и Хлоя бы удивилась этому больше всего, даже если бы сухой мужчина и предполагал бы, что раньше этой претенциозной чушью заведовал её отец, сейчас об этом факте буквально не напоминало ничего. Ранее впитавшийся в стены, стерильные и побеленные, на которых лепнина в неком подобие на барокко была вмонтирована в саму суть некогда аскетичных антуражей «Индастриал», дух Билла Прайса — того, кто отчаянно хотел заставить эти стены забыть то, чем они были до его прихода — довольно скоро после его преждевременной гибели растворился в безжалостной рационализации. Даже некогда великолепный полноразмерный портрет Натали Портман, подаренный Уильяму в знак признательности и висевший прямо на входе в вестибюль, был накрыт плотным полотном брезента и валялся где-то на полу в пыльной кладовке со старым антикварным реквизитом. Стены, может быть, и помнили Уильяма Прайса. Только вот все остальные предпочли вымарать этот образ из дырявой деловой памяти. Будто образ — лишь надуманный мираж. Впрочем, кроме миражей у человека остаётся поразительно мало. Наконец, вся похоронная процессия неожиданно остановилась у великолепных резных дубовых дверей на втором этаже, служивших единственной непрозрачной преградой — все офисы вокруг были огорожены лишь лёгкой, зонирующей используемое на полную пространство стеклянной ширмой, за которой нельзя было утаить буквально ничего. И лишь зал заседаний художественного или, как сказали бы более включённые в творческий процесс люди, креативного совета был плотно скрыт от посторонних бетонной подушкой и деревянно-латунными крепостными стенами, ограждавшими цитадель от посторонних. Хлоя недоверчиво покосилась на мужчину, а после кратко глянула на Макс, более живую и собранную, чем когда-либо, учитывая, что с ними сейчас всё далеко не в порядке — пара дней отдыха от отпуска не помешала бы. — Простая беседа? — спросила хрипло Прайс, поражаясь, как квело и тихо звучит её собственный голос. Незнакомец едва наметил положительный кивок и, странно ухмыльнувшись, приложил два пальца к правому виску, наблюдая за её реакцией. Хлоя вдохнула полную грудь прохладного озонированного воздуха и навалилась на створки этой тупой бессмысленной двери, толкая их вперёд так сильно, как только позволил спазм в мышцах.

***

Там кто-то был. За длинным овальным столом, бывшим, как и в старые незапамятные времена, таким же несдвигаемым и монументальным, но не большим, а скорее прагматичным — и огромный, неуютный, давящий на тебя высокими потолками зал казался невероятно просторным, даже пространным, словно и не было в нём никаких границ. Как не было границ и у тех, кто его так обставил. За столом по странному стечению обстоятельств стояло десять стульев; одиннадцатый, стоявший ближе всего к дверям, спиной к входящим и бывший местом престарелого Виктора Чейза, старого и блеклого мужчины, который был таким старым и блеклым ещё, наверное, тогда, когда держал её на руках в младенчестве, куда-то пропал. Двенадцатый, такой же, но самый важный, стоял по другой конец, обрамлëнный панорамными окнами, выходившими с этого невысокого этажа на эстакаду, распростëршуюся посреди города развлечений и удобную с любой точки зрения. Тринадцатого не было, но вместо этого на его месте был первый. И на первом восседал он. Донельзя собранный и будто нервничающий, но кажущийся с первого взгляда хладнокровным и странно отрешëнным, во главе стола находился неизвестный представитель неизведанной доселе фамилии Прескотт, сложивший руки в замок прямо перед собой и едва облокотившийся на пошарпанную грань стола. Едва двери распахнулись и внутрь прошли две приевшиеся друг другу фигуры, как он тут же вскинул к ним свой взгляд, который казался… Никаким. Он мог бы быть оценивающим, если бы не выражал настолько чёткую энергетику апатии ко всему происходящему; мог быть взволнованным, если поднятые брови и нейтральное выражение лица говорили о том, что человек напротив не знает, куда себя деть; и, наконец, он не был бы столь пугающим, если бы… Выражал хоть какую чистую эмоцию. Без примесей, как бывало это обычно в жизни Хлои, когда она видела даже незнакомых людей. В ком-то можно было с лёгкостью распознать морального урода наподобие ей самой, что готов взорваться, и не просто готов, а будто обязан этому самому яростному прищуру, похожему на защиту от летящего в глаза настырного песка с калифорнийского пляжа; кто-то боялся обидеть или даже просто установить зрительный контакт… Обычно Прайс сразу понимала, чего ждать от человека по его взгляду. Какие-то были уникальны, а какие-то и вовсе застывали мертвенной маской на неподвижном лице. Но этот взгляд просто был. Как и ебаный строгий костюм, безупречный и выглаженный будто только что, специально для них, равно вместе и с гладко отскобленным от щетины лицом, худым и беспристрастным, вытянутым, плоским, рельефным — и бывшим на своём месте. Как и аура того, кто запросто мог бы выражать волю гигантского капитала — если бы она не была тонка, как штрих карандашом для скетчей, такой редкий, что его можно легко смазать обычным потным пальцем. Вместе с лицом. Хлоя, странно взволнованная и вновь потерянная в донельзя знакомом кабинете, как девочка, только представшая перед отцом, чей испытывающий взгляд задерживался на чём-то слишком пристально, ненадолго застыла посреди кабинета, так и разглядывая незнакомца, вершившего чьи-то судьбы без их ведома. Макс сзади, наверное, стояла точно так же. Потому что Прескотт заговорил сам, даже не прокашлявшись или смутившись их странными гляделками, будто просто был обязан. — Здравствуйте, мисс Прайс, мисс Колфилд. Приятно наконец с вами познакомиться, — тихо, но твёрдо и размеренно заявил он согласно этикету и встал со своего места, подходя к их дуэту. — Надеюсь, вы были вкратце проинформированы о том, что здесь происходит? Он сказал это без намека на утверждение. Словно они действительно должны ответить. И протянул свою руку. Хлоя не колебалась слишком долго. — Никак нет, мистер… Простите, не имею чести вас знать, — слегка язвительно пробормотала режиссёр, совсем не планируя устраивать тут очередную сцену, и незамедлительно ответила на протянутую руку, узкую, сухую и не совсем холодную, но и отнюдь не тëплую. — А где уважаемая мисс Гингрич? Прескотт тем временем неумолимо продолжил свой крестный ход к стоявшей поодаль Макс и ровно так же протянул ей свою руку, на которую она ответила вяло, без малейшего желания. Хлоя могла поклясться, и, блять, эта идея ей не нравилась, что он слишком долго задержал изящные пальцы в своей пригоршне. — А говорите, что не осведомлены, — едва заметно ухмыльнулся он, возвращаясь к стулу и неторопливо присаживаясь. — Садитесь, пожалуйста. Меня зовут Нейтан. А вот, собственно, ваша знакомая. Хлою будто пробил стержень, и она резко выпрямилась на своём десятом стуле, как будто она увидела что-то важное, а Колфилд позади слишком громко ширкнула ножками девятого. Инвалидное кресло с знаковым, дорогим манипулятором постепенно выехало из тенистого угла около панорамного окна, являя им Стеф Гингрич. Её тело, странно погнутое и неестественно деформированное, тем не менее, легко держало поднятую высоко голову на тонкой, хрупкой шее, такой напряжённой, что видно было каждую мышцу, уходящую в череп. Но лицо писательницы, расслабленное и ухоженное, буквально выражало позицию стоицизма в его классическом проявлении — она была слишком сосредоточена на мыслях. — Ну, заочно. Привет, Хлоя, привет, Макс. Плоховато выглядите, — улыбнулась дерзко Стеф, вставая по левую сторону стола и сглатывая воздух. — Простите за такую неожиданность. Я сама не планировала здесь сегодня появляться. Странная тишина повисла вокруг, и Хлоя выпалила первое, что пришло в голову, чтобы не показаться психопаткой. — У тебя… Что-то случилось? — но стало хуже. Лучше было бы молчать. — Боже, Хлоя, — промямлила Макс, уводя взгляд куда-то в стол. — Стеф, мне жаль. Если мы можем чем-то помочь… — Мне кажется, помощь сейчас пригодилась бы вам, — весело ответила девушка, наконец, припарковываясь рядом с Прескоттом. — Это не я сижу в пыли и потею. — Ты сидишь в ебаной коляске, — резко выдохнула Хлоя, скрещивая руки на груди и откидываясь назад, — и… Там ещё много неприглядных физиологических… — Хлоя Прайс, — впечатала Макс Колфилд в и без того напряженный воздух. — Заткнись. — Мисс Гингрич, мисс Прайс, — степенно приподнял ладони Нейтан, переводя взгляд то на Хлою, то с неё на Стеф, стремясь разорвать установившийся зрительный контакт, от которого веяло иррациональной, бурлящей злостью. — Никому здесь не требуется помощь. И, надеюсь, так и продолжится впредь. Внутри Хлои кипело чувство, которое она стремилась оторвать от себя все те годы, которые она провела в этом городе, этой ебаной студии и, в частности, этом кабинете, пропахшем трупным окоченением и дорогими духами, от которых хотелось блевать. — Не надо здесь вымещать злость на судьбу, — процедила режиссёр, подаваясь вперёд и облокачиваясь на стол. — Если у тебя есть ко мне претензии, то просто скажи, и ты никогда меня больше не увидишь. — Нет… — незамедлительно ответила Стеф, немного задумавшись и переведя взгляд на Макс. — Претензии должны быть не у меня. — Что важно, — впечатал резко Прескотт впервые за этот странный, абсурдный и мерзкий вечер, и вся компания перевела свои взгляды, полные негодования, на мужчину лет тридцати пяти, что вновь натянул маску отстранëнного хозяина, на секунду подернувшуюся миражом ярости, — так это то, что Виктор Чейз продал контрольный пакет акций национальной корпорации «Прескотт Фоундэйшн», и отныне многие творческие решения, особенно дорогостоящие, неизменно будут рассматриваться в финансовом отделе компании. Хлоя резко отвлеклась, словно очнулась от навязанного морока. Чейз, пакет, акции. Сколько там у него было? — Контрольный пакет это пятьдесят один процент, — выпалила она, хватаясь за упрямую деревяшку, — а у Чейза было… Тридцать, да? — Свои доли в общем договоре продали также его товарищи и некоторые акционеры, которым условия покупки показались несколько… Выгодными, — просто ответил Прескотт, доставая откуда-то из-под стола толстую, весомую папку и аккуратно кладя её перед взглядом Хлои и Макс, недоумëнно переглянувшихся. — Почитайте на досуге. Документ составлен с учётом апрельских договоренностей и полной оценки стоимости объекта последних шести недель, согласно правилам юридического отдела «Прайс Моушн», при посредничестве нотариальной фирмы «Штерн и Локхарт» и с согласия большинства миноритарных акционеров, кворум был собран две недели назад. Она не могла поверить себе же: как бы не хотела она признавать, но ей было жгуче больно. Ужасная обида вновь ударила где-то рядом с сердцем, и Хлоя Прайс вымученно приподняла уголки губ. — И… Вы теперь глава, м-мистер Прескотт? Ну да, конечно, Виктор так долго болел, — сглотнула она тягучий ком и почувствовала, как кладёт ей ладонь на бедро Макс… И от этого становится немного легче принять неизбежное. Совсем капельку. Что ж, отец всегда говорил, что сделанного не вернёшь, а награбленное жжëтся. — Ловко же вы всё обтяпали, да? Зачем вам весь этот специфический хлам? Сколько там процент, миллиона три? — Вы не поняли, мисс Прайс, — сделал акцент на этом обращении Нейтан Прескотт и крепче сцепил руки в побелевшем замке. — Наша компания не покупает студию как какой-нибудь феодал рабов. Креативный совет оставляет за собой право на производство и финансирование фильмов студии. Креативный совет формируется согласно установленному внутренними правилами студии распорядку. Высший руководящий состав утверждается компанией, что не влияет на его состав. Производимые аудиты не предаются публичной огласке. Однако, что касается выручки и коммерциализации производства, то реструктуризация и финансовая политика… — Кто всё-таки владеет студией? — переспросила Колфилд. Перед глазами у Хлои всё плыло и казалось омерзительно реальным. Сужающиеся рамки зала, бьющая в ушах кровь и острое, раздражающее желание убраться отсюда поскорее. Она чувствовала жажду, но наряду с привычной, громкой и зудящей, рядом с ней пульсировала блуждающим нервом ещё одна. — Большинство акций принадлежит «Прескотт Фоундэйшн». Количество акционеров сокращается до… А, точно… — Прескотт переводит взгляд на поглощенную собственными мыслительными процессами Стеф, и Хлоя улавливает, как в его глазах проскальзывает неприязнь. — Доля в пять процентов передана мисс Гингрич в обмен на права на экранизацию её романов… — И опционы на следующие проекты, переданные в правообладание «Медиа Букс», — добавила Стеф, наблюдая за отстранённой реакцией режиссёра, будто только это и было ей интересно. «Как-то всё… Мягко. И запутанно. Дело, видать, вообще хуйня». — Верно, — скрипнул зубами Прескотт, — мисс Гингрич представляет интересы издательства в совете студии, но, повторюсь, в связи с изменениями состава акционеров их советом было принято решение проанализировать показатели эффективности студии и переподписать некоторые контракты с учётом неких… Обоюдных ковенантов. В том числе и ваш. Дальше станет видно, что следует изменить в ходе структурных изменений, предложенных инвестиционным фондом Прескотт. От изобилия юридической чуши зашумело в висках, и Хлоя уткнулась лбом в сухожилие между большим и указательным пальцами, исподлобья глянув на Прескотта, невозмутимого и, видимо, умиротворенного результатом своих трудов, как если бы он не ставил их перед фактом, а уговаривал что-нибудь продать. — Что? Контракт? Кто тогда блядский глава студии? — спросила Прайс, внутренне трепеща от невыносимого предвкушения. Чувства, которое было сильнее ненависти к себе и тому, что ничего уже никогда не исправить. Ощущение чего-то, что давно потеряло всякий смысл, и всякая мысль о преследовании этой ненужной цели вызывала лишь беспричинную грусть. Что-то, вкус чего она забыла уже очень давно. — Вы, мисс Прайс, — слегка улыбнулся Нейтан, довольный, что действительно смог всё провернуть. — Вы. Мы ещё обсудим ваши обязанности и… Добро пожаловать в холдинг. Странная улыбка исказила идеальные черты.