За баром

Наруто вышел с ним в смену два раза, а потом… Замены, подмены, сложности с графиком, взбрыкнувший Суйгецу с его “какого хрена я должен отдавать свои деньги?”, злой, как разбуженный демон, Саске с тяжёлым взглядом и аурой убийства, устало вздыхающий Наруто, которого не могли поделить зал и бар. “Давайте я доработаю, пока Киба не выйдет из отпуска, а потом вернусь в смену к Саске”. Как обычно: кто в отпуске, кто в запое, кто сдох. И Наруто с его переменчивым везением умудрился вклиниться в механизм, который слишком сильно нуждался в детали. Проблема в том, что другой механизм без него не функционировал вовсе. Саске ощетинился язвительностью и сарказмом, и Какаши пришлось успокаивать его. “Киба выйдет через два дня”. “И эти два дня я с Суйгецу, так?”. “Один день, — устало исправил его Какаши. — У Наруто и у тебя будут выходные. Потом медленно сместим графики, выравняетесь в течение месяца”. Наруто влез с предложением: “Я могу и без выходных”. Какаши смерил его тяжёлым взглядом и напомнил, что пять дней беготни по залу не лучшим образом скажутся на вкусе напитков и на целостности бутылок, и нужно хотя бы пару раз выспаться. Их перепалка была неравномерно громкой: Наруто взвизгивал, как мотоцикл с убитыми тормозами, а Какаши гудел мотором дорогой иномарки. Зато в позу сахарницы встал Суйгецу, заявив, что их графики — это их половые трудности и он не собирается жить на работе только потому, что Наруто и Саске “то женятся, то разводятся”. И Саске добровольно подписался на каторгу. Сам не понял, как не вызверился на Суйгецу, как стоял с Джуго и не убил его, как наконец вышел в привычный ритм работы с Наруто. И все было замечательно в их первую смену, а потом усталость навалилась на плечи каменной глыбой. Сейчас Саске кажется, он сдохнет. Вот прямо здесь, сложив голову на стойку, оставит бренное тело. — Завтра выходно-о-ой, — тихо тянет Наруто, склонившись над ухом. Саске огрызается: — Сегодня седьмая смена. До выходного могу и не дожить. Он сам это выбрал: упёрся рогом на предложение Какаши постепенно смещать графики. Получи и распишись, Учиха, вот тебе семь смен подряд, последние из которых — пятница и суббота, кассовые дни, дни попоек, выпавшие на профессиональные праздники. — Ты вообще спал? — спрашивает Наруто. — Пять часов. — Херово. Херово. Иначе и не скажешь. Мир, в последнее время имевший весьма смутные очертания, расплывается рыхлым туманом. Глаза пекут, тело ватное, и Саске ловит себя на мысли, что ощущает противную температуру. Невысокую, но мерзкую, как морось зимним утром. После шести наваливают гости. Запара вспыхивает ярким алым цветом и вцепляется в дрожащие руки мертвой хваткой озверевшего кане-корсо. Напитки льются по стойке этиловым водопадом, заказы тянутся белой гирляндой из тонкой пасти принтера, и “сдохнуть” превращается из печального исхода в желанное освобождение. Когда наплыв гостей стихает и выравнивается пьяный гомон, Саске садится на влажный липкий пол, упирается лбом в согнутые колени и прикрывает усталые глаза. — Иди поспи, — требует Наруто, касаясь плеча. Саске не сразу понимает, кому и что он говорит. Медленно поднимает голову, смотрит так, будто нажрался в хлам, и, оценив перспективу свалить в закат, отказывается. — Это первая волна. Через десять минут будет жопа. Жо-па, — повторяет по слогам, сомневаясь, что вообще что-то там отвечает. — Ты хочешь в одно рыло раскидывать? Острых ощущений мало? Наруто щурит лисьи глаза, шумно втягивает воздух, поджимает губы. Сука. Были бы у Саске силы, завалил бы прямо здесь, на грязном полу, посреди толпы. А что? Простынь из бегунков, подсвеченные диодами бутылки, блеск натёртого стекла — романтика с привкусом перегара. — Так, все. — Наруто тянет его на себя, за собой, в никуда, в раздевалку — небольшое помещение с ворохом курток и запасных фартуков. — Спать. Будешь сильно нужен, разбужу, — толчком валит на бесхозный стул, ещё из старого дизайна. Саске тщетно сопротивляется. — Наруто, не еби мозги. Но Наруто ебать мозги и не собирался. Мягко коснувшись губами лба, заправляет за ухо острое перо пряди, и у Саске отпадают остатки воли — за ненадобностью. Сон надорванный, хрупкий. Дрёма. Он слышит, как матерятся официанты, как гремит посуда на кухне, как кто-то входит, шуршит в кармане куртки — не факт, что своей, — в поисках сигарет. Шум воды. Звон керамики. Битое стекло, пакеты, пластиковые бутылки. Крик Наруто: кажется, он просит вынести ему винные бокалы. Ли цепляется через его ноги и сквозь зубы матерится. За дверью предупреждает кого-то, чтоб были потише. “Надо открыть глаза”, — говорит себе Саске, делая тяжёлый вдох. Только вот семь дней недосыпа, приправленные полными посадками и вырванными годами из-за одного белобрысого кретина, сказываются на упрямстве не лучшим образом. Открыть глаза. Ха! Тут хоть бы не откинуться до конца смены, оставив штату подарочек в виде остывшего тела. — Бля, народ, нам пизда! — орет Ли. И Саске будто воскресает. Туман усталости развеивается, будто дым на ветру, и, резко подтянув ноги, Саске буквально взлетает со стула и несётся в зал. В забитый до отказа зал. Бар похож на поле боя: сваленные в кучу стеклянные бутылки, размазанная лужа блю-кюрасао, на стойке — пустые мокрые подносы и грязная посуда, за стойкой — лимонные ошмётки, половинки апельсина, вялая мята, каким-то неведомым образом сломанная доска для нарезки. И заказы, заказы, заказы. Белые квадратики ровным слоем по всем поверхностям, скомканные — горкой в крошечном мусорном ведре. “Позову, если будешь нужен”, — ага, аж два раза. Наруто захотелось прибить, а потом, вернув к жизни крепким подзатыльником, поцеловать. Саске идёт к принтеру, давящемуся длинным бегунковым языком, отрывает пять или шесть заказов, пробегает глазами по строкам. Наруто, услышав лишний звук в какофонии мата, битов и стеклянного перезвона, оборачивается. Глаза блестят, волосы в беспорядке, улыбка быстро сменяет отрешенно-усталое выражение. — Жив? — Цел, орёл, — отвечает Саске. — Какого хера ты меня не разбудил? Наруто жмёт плечами и ничего не говорит. Скотина. Пожалел, что ли? Хотя с него станется. Он вообще всех жалеет. Бездомных котов, облезлых собак, одиноких воронов, прыгающих по мёрзлой земле. И всем помогает, идиот. Официант проспал — Наруто, выручай. Бармен нажрался — Наруто, спасай. На особо отбитого персонажа не хватает терпения — Наруто, выйди в зал. Саске на эту его черту смотрел сначала с долей презрения, а позже — с восхищением, смешанным с чем-то неопределенным. С одной стороны, обидно за Наруто: им пользуются все, кому не лень. Но и Наруто не пальцем деланный и вполне уверенно пресекает любую попытку откусить больше, чем следует. С другой стороны, поднималось на дыбы странное чувство нарушенной справедливости: почему Наруто должен херачить, когда кто-то сидит на жопе ровно? Но потом вспоминалось, как Наруто загремел в больницу и весь штат по очереди таскал ему передачки, как его выгораживали за проколы, как админы смотрели сквозь пальцы на явные косяки. Возвращается, значит, добро. С третьей стороны, злость, которую давно стоило признать за ревность, но Саске ещё не готов. И здесь даже объяснять не нужно, на лице написано большими буквами: “Обращай внимание только на меня, бестолочь”. Свои заказы Саске отдает с рекордной скоростью, но новые вылезают из ниоткуда, опережая друг друга. Так. Система. Здесь нужна система. Что не любит делать Наруто? Милкшейки, как и все. Что ещё? Да не фанат молока. Умеет, но кривится: слишком долго взбивать, слишком внимательно нужно следить. — Кофе мой, — говорит Саске, одним резким движением протирая решетку кофемашины. — Чай туда же. Отдавай все быстрое: пиво, вискарь, коньяк, вермут. Что там ещё? Три красных? Бокалы есть? Наруто не тормозит: замороженные бокалы, наполненные пивом, стоят на подносе с бегунками в ручках. — Есть. Саске отдает три порции кофе, Тен-Тен, быстро засервировав, уносит в зал. Несколько минут они мечатся между простым и долгим, ставят на стойку и подносы чайники, выгребают ложки, орут, чтоб бегущие из кухни официанты приволокли им хоть какую-то посуду. Ли язвит: “Ведро подходит?” Наруто отвечает, что да, подходит, смешают в нем все и сунут трубочки. Когда мелочь раскидана, остается самое сложное — бесконечная череда коктейлей разной степени заебистости. И работа закипает снова. Лед, сиропы, ликеры, минералка, содовая. “Кому там, блядь, шоты нужны были?” “Сколько?! А нахуй они не сходят?” Саске не замечает, как бутылки начинают скользить между их рук по гладкой поверхности протёртой стойки, как шейкеры взлетают над головами, как лёд, не успевая подтаять, падает на металлическое дно и в рифленое стекло стаканов. Бармен-шоу без плана и оплаты, развивается само собой в неоновом полумраке забитого заведения. Басы бьют такт, гости постепенно напиваются, стихают голоса, завороженные взгляды отслеживают каждое отточенное движение, свивая их в узор прогорклого концерта двух артистов. Им с Наруто давно не нужны слова: все понимают и так, по жестам и взглядам. Научились за столько лет считывать малейший нюанс, перехватывать и отдавать инициативу. Когда замолкает толпа, когда принтер смиренно отдает последнюю партию заказов, Саске позволяет себе вольность посмотреть на Наруто. Ворот белой форменной рубашки расстегнут на три пуговицы, рукава небрежно закатаны, волосы, собранные в короткий хвост на затылке, выбиваются прядями у висков и лба, глаза горят лихорадочным синим огнем подожженной самбуки. Они сталкиваются восхищенными взглядами, и самоконтроль Саске, сгоревший к чертям собачьим в недосыпе, превращается в один стремительный рывок, закончившийся там, где начинаются чужие губы. Поцелуй — эпичное завершение шоу. Как стоило бы завершать его каждый раз, потому что громче аплодисментов, хлынувших со всех сторон, только грохот собственного сердца. — Придется свалить из “Конохи”, — весело говорит Наруто, отстраняясь. Саске жмёт плечами. — Похуй. И правда же: похуй.