Пополнение

Возвращаться домой, к Гене, после сеанса у психотерапевта всегда очень легко. Ещё летом она была в ужасном состоянии, и хотя любимый муж быстро шёл на поправку, временами ей парадоксально хотелось подольше задержаться в Склифе. Остаться в кабинете наедине с собой и бумагами, перед самым рассветом поспать на диванчике, чтобы никто не приставал с расспросами и не пытался вернуть в кровать. В темноте и тишине её всякий раз съедали кошмары. Ей нужны были бесконечные отчёты, неярко горящая лампа и чтобы все оставили в покое. Нет, она не ночевала в Склифе, боясь бросить Гену одного, но часто думала об этом. Осенью Кривицкий всё же поймал её врасплох в момент ночной истерики и вынудил вывернуть душу. Рыдая — такой был период, — она рассказала ему о неудачном июньском визите к некомпетентному специалисту, о наспех диагностированном биполярном расстройстве, о своём постоянном волнении и желании справиться самой. Уже наутро Гена настоял, чтобы она попробовала ещё раз. Обратилась к другому человеку. Октябрь прошёл на нервах и в поиске. В ноябре она впервые встретилась с женщиной лет шестидесяти, с большим опытом работы и хорошими отзывами от пациентов. Её звали Галина Николаевна. Павлова вздрогнула, когда её едва не сбили с ног. Она настолько потерялась в своих мыслях? Наступал Новый год, вокруг горели огни всех цветов радуги, толпа всё густела, то и дело взрываясь хохотом. Может, договориться с Галиной на вечер тридцать первого было не лучшей затеей для них обоих, но это был только второй раз за целый декабрь: в Склифе выдался ужасно загруженный месяц. Гена, конечно же, поддержал её и готовил новогодний стол. Какое-то особое израильское блюдо, курицу в духовке, пюре, оливье, рыбу, грибы, соленья, фрукты. В перерывах звонил Маше и Лёшке по Скайпу, присматривал за Джорджиком, прибирался в квартире, занимался сервировкой. — Моя жена должна вернуться в праздничном настроении. Никаких слёз, кроме как от счастья! А я позабочусь обо всём остальном, — сказал он ей, когда провожал. Она крепко обняла его, не зная, как иначе выразить благодарность. За всё. В декабре стало легче. Диагноз «на глаз» не подтвердился, но у неё всё равно нашли что-то депрессивное, и ей всё равно требовалась определённая помощь. В конце концов Галина и Гена помогли ей взглянуть на своё состояние другими глазами. В прошлый раз, в начале декабря, она два с половиной часа говорила о человеке, который уже умер, потому что больше никому не могла настолько открыться. Отношения с Геной были слишком счастливыми, чтобы омрачать их Алениковым и его смертью, аварией и другими плохими воспоминаниями. А сегодня Павлова посвятила каждое слово, каждую слезу и улыбку своему сыну. С утра получила фотографию Агнешки в наряде сказочной феи, а потом Артём позвонил. «С Новым годом, мам. Как ты? Как в Склифе? У нас всё хорошо. Мы с Региной хотим второго ребёнка». Возвращаться домой к тому, кого очень любишь, — вот что она загадает под бой курантов. Артём живёт и работает в Польше, и если потепление в их отношениях ей не мерещится, может, в новом году она всё-таки приедет к нему вместе с Геной. И Джорджиком. Она ни о чём не мечтала — только быть рядом с родными людьми и не умирать от страха потерять их. Уходящий год был мучительным: один только февраль, когда Гена перенёс операцию и лежал в коме, стоил ей нескольких лет. Они с Галиной касались этой темы лишь вскользь, она боялась копнуть глубже и заговорить о своём парализующем ужасе, но понимала, что это нужно сделать. До дома осталось всего ничего. Павлова попросила таксиста высадить её немного дальше, чтобы прогуляться и избавиться от грустных мыслей. В десять вечера вокруг было шумно и светло: в эту ночь никто не спал. Она уже свернула в знакомый переулок, миновав высокую ёлку и одинокую торговую палатку, украшенную гирляндами, как в голове что-то… вспыхнуло? Щёлкнуло? Она сама не поняла, почему остановилась. Ощущение, что позади осталось что-то важное и обязательно нужно вернуться, прошло от макушки до пят странной тёплой волной. Павлова медленно обернулась. В руках мужчины, который стоял к ней спиной, кто-то тихо залаял. Чувство, что всё так и должно быть, усилилось, она обошла палатку и встретилась взглядом с… собакой. Пушистой, самой замечательной, чуть крупнее Джорджика. Грустно смотрящей в ответ. Похоже, та предчувствовала скорое расставание с хозяином и точно знала, что написано на картонке.

«Отдам за …»

Нет, ей не хотелось вникать, что случилось у этого человека. Возможно, он был болен. Или уезжал. Едва сводил концы с концами. У ребёнка обнаружили аллергию. Возможно, собака принадлежала его другу, который оказался в тяжёлой ситуации. Её можно было отвезти в приют, но почему-то он выбрал именно это место и время, чтобы попытаться отдать её в чужие руки. Как и она выбрала именно это место и время, чтобы… чтобы найти… Галина пожелала ей хорошо встретить Новый год и обрести неожиданное счастье, в чём бы оно ни выражалось. Какую-то мелочь, которая её очень тронет. Прощаясь, она ответила, что Гена уже делает её счастливой. Что прямо сейчас ждёт её за праздничным столом — а большего нельзя и представить. Но огромные печальные глаза этого прекрасного существа решили всё за неё. Никакие логические доводы против неожиданного пополнения в семье не имели значения. Её собственные глаза наполнились слезами радости. Она сморгнула их и подошла ближе: — Сколько? Мужчина удивлённо улыбнулся, словно уже не рассчитывал, что сегодня кто-то откликнется. — Вы заберёте её? — Ну, иди сюда… Иди ко мне, моя девочка, — заворковала Павлова, дав волю безудержному желанию гладить собаку. Пускай и формально чужую. — Ты же у нас девочка? — Шарлотта, — кивнул тот. — Сегодня осталась одна, так что я решил… может, кого-то порадует. Знаете, новогоднее чудо? — Да, чудо, — нельзя было не согласиться. — Так сколько? — Она не моя, отдаю за бесценок. — Нет, пожалуйста, — Павлова порылась в сумке, достала кошелёк и не глядя вытащила несколько купюр. — Вы сейчас сделали больше, чем думаете. Это же правда чудо. Спасибо вам огромное. Они с Шарлоттой сразу же нашли общий язык. Её пришлось нести до самого подъезда, но это был самый лёгкий на свете, живой, пыхтящий, восхитительный груз. Продавец заверил, что собака здорова, выдал документы — всё было в порядке. Она просто держала в руках нового, можно сказать, члена семьи. Оставалось поставить Гену перед фактом. Он как раз окончательно поладил со своей аллергией. Нет, правда, если бы у него было что-то серьёзное, она отдала бы Джорджика с тяжёлым сердцем. Но всё наладилось, когда он подобрал хорошее лекарство и перестал без конца чихать, как в те первые дни. Иногда Джорджик спал у них в кровати. Теперь у него появится компания, и, если обе собаки там улягутся, для Гены не останется места в собственной спальне, но… Он же любил её. Она очень хорошо это знала. И могла не волноваться, что компромисса не случится, они разругаются и испортят друг другу настроение. Летом их отношения казались натянутыми, всё хорошее ускользало сквозь пальцы, и даже когда Гена говорил ей, что любит, это были безрадостные признания. Она тонула в своём состоянии и всё время возвращалась в кошмарный февраль. В эту полночь загадает, чтобы прошлая зима никогда больше не повторилась. Шарлотта любопытно тявкнула, когда Павлова наконец добралась до квартиры и вставила ключ в замочную скважину. — Сейчас познакомишься с Геной, да? Она всегда улыбалась, когда говорила с собаками, это была её безусловная любовь. Откуда-то из кухни послышались шаги. Уже зайдя внутрь, в тепло, она вдруг почувствовала необходимость спрятать собаку, накрыть её курткой хотя бы на минуту. Та послушно уселась под дверью и, кажется, стала жевать рукав. Пусть. Гена вышел навстречу. Какой-то всклокоченный, в фартуке, с апельсином в одной руке и бокалом в другой. — Что-то вы задержались, Ирина Алексеевна. Полтора часа до Нового года, а вы всё где-то бродите. Я стал гадать, уж не заглянула ли начальница в свой любимый Склиф. И не праздновать ли нам с Джорджиком в гордом мужском одиночестве. Куртка, брошенная в углу, подозрительно зашевелилась, и Гена уже покосился туда, но она прижала ладонь к его щеке, отвлекая от Шарлотты и даря нежность. Всё вместе. И вот его смеющиеся карие глаза снова заглядывали в душу. — Ген, — она попыталась вложить в интонацию всё, что не помещалось в слова. Смотрела и смотрела на него не отрываясь. — Я тебе говорила, что я тебя люблю? — Ой, — сказал он слегка удивлённо. Засиял. Но никакого другого ответа не последовало, и Павлова недовольно прищурилась: — Чё «ой»? — а ведь когда-то она не находила сил признаться в ответ. Не то что вот так, первой, в какой-то случайный момент. Когда-то боялась, что Гена чувствует к ней только что-то ностальгическое, по старой памяти, пока она борется за его сердце. А теперь полушутя пригрозила ему: — В следующем году ты этого не услышишь. Гена поспешил исправиться и как был, с апельсином и бокалом, потянулся к ней, чтобы обнять: — Я тебя тоже очень люб… — но не договорил. У Шарлотты были свои планы. Куртка взлетела в воздух — положа руку на сердце, это был вопрос времени, — и довольная, согревшаяся, полная энергии собака ринулась внутрь квартиры, едва не сбив опешившего Гену с ног. Джорджик звонко залаял. В гостиной началась возня и суматоха, маленький хаос вместо тишины, о которой теперь можно было забыть. Главное, чтобы они не добрались до скатерти, низко свисающей с праздничного стола… — Так, — протянул Гена, недобро глянув на неё и вскинув бровь. Апельсин в руке перестал казаться таким уж безобидным. Вот и всё, муж прямо сейчас придумывал расправу над своей безответственной женой, у которой в голове сплошные собаки. Последнее очень ясно читалось в глазах. Оставалось вернуть ему виноватый взгляд, полный признательности и любви. И всё-таки поставить перед фактом: — Ген. — М? — У нас девочка.