1
1 января 2026 г., 17:51
Манфред всегда замечал в себе особую мягкость к младшим поколениям. Было что-то особо согревающее в тех, у кого ни лица, ни души еще не были покрыты инеем прожитых зим. Он старался быть для них надежной и сильной фигурой, на чей совет и защиту всегда можно было рассчитывать. Родным дядей или братом, старшим другом, наставником, командиром, правителем — все его роли так или иначе требовали этого.
С северным молодняком получалось почти естественно. Не всегда сразу: все же новобранцы под его крылом первое время ходили уж слишком послушными, и вовсе не от хорошего воспитания. При том что Манфред и вспомнить не мог, когда последний раз позволял себе драть глотку — к неудовольствию одного невыносимо рыжего и громкого главнокомандующего. Но и они рано или поздно нуждались в совете и, уже с уважением не граничащим с робостью, шли за ним к герцогу. Что уж говорить про юных графов или ребят из прислуги, таскать хлеб которым позволялось именно с молчаливого дозволения Манфреда. Эмбер на эту снисходительность обыкновенно ругалась, а Питер — разочарованно ворчал. Он предпочитал скармливать остатки хлеба оленям, а не каким-то там мальчишкам.
Доверчивее — или наглее (по мнению все той же Эмбер, что некоторым из них приходилась матерью) — всего были, конечно, многочисленные малолетние племянники. Они заворачивались в его длинные плащи, жались клубочками к широкой груди и лезли на плечи, без труда выдерживающие кучку-другую сорванцов.
С представителями Юга и Центра все было иначе. Манфред не слишком часто покидал пределы своих земель, однако постоянно избегать внутренней политики королевства никак не мог. Высокопоставленные лица ценили его мнение, как одного из самых старших герцогов, но простой светский разговор, особенно с молодежью, у него завязывался редко. Настолько, что за существование у Вэиленов каких-то теплых личных связей вне Севера стоило благодарить исключительно Питера. Не считая визитов к королевской семье, принцев из которой Манфред тоже считал чуть ли не племянниками.
Манфред не хотел быть заложником стереотипов. Даже если некоторые убеждения настолько вросли в его подкорку вечной мерзлотой, что разбить их было почти невозможно — что, кстати, вполне соответствовало стереотипу о северянах. Просто ворчание о педантичных трудоголиках из Центра или о легкомысленных южанах, так любимое его окружением, казалось ему утомительным и бессмысленным. Пусть и, временами, правдивыми.
Так что знакомства вне Вэилэнских земель для него строились на отточенной опытом дипломатии, вежливости, порой — терпении, и, самое главное, уважении к собеседнику. Собеседники, зная, кто находится перед ними, демонстрировали ответное уважение. И, без лишних любезностей, удалялись порхать по залу — комнате, столовой — дальше. Манфред мог лишь наблюдать за ними, но все еще ощущал знакомое тепло и долю любопытства.
Хотя порой юнцы из чужих герцогств, особенно южных, шептали про его род всякие жутковатые небылицы. Но то было извечным глуповатым развлечением, которое можно было легко пропустить мимо ушей, дав им удовольствие думать, что он слеп и глух. Не скандал же разводить, в его-то в возрасте.
Так Манфред думал всегда.
Пока в один неудачный день не скончался один неприятный старый герцог с Юга, оставив после себя одно пустоголовое, безответственное, эпатажное недоразумение.
Недоразумение звали Артемис и он словно сошел с карикатурного образа южанина, который должен был существовать только в вульгарных анекдотах из северных таверн. Старый герцог, должно быть, рассчитывал пожить подольше и был больше занят своими развлечениями (которые, по слухам, и стоили ему долголетия), чем стремился воспитать достойного наследника — мальчишку едва ли готовили править.
И будь он лишь неопытен, Манфред не посмел бы его в чем-то упрекнуть. Кто — кроме Его Величества, но там случай был едва ли менее грустным, пусть и противоположным — мог похвастаться богатым управленческим опытом в его-то возрасте? Вот только набираться опыта он тоже не желал.
Артемис предпочитал перья на шляпе перу в руке. С ним невозможно было вести серьезный разговор — его круг интересов ограничивался алкоголем, балами и юными дамами и кавалерами, легкомысленно бросавшимися в его объятия. Он не заботился о своей репутации, о впечатлении, которое производил, умел красиво говорить, но пропускал мимо ушей каждое слово собеседника, если оно казалось ему хоть немного скучным. Это Манфред знал скорее со слов других, тех, кому приходилось пересекаться с юным герцогом регулярно. Но пара коротких неприятных встреч здесь и там вполне позволила убедиться в этом самостоятельно. На короткие встречи у Манфреда могло хватить терпения. Самодурство мальчишки было до рези в глазах заметным, но далеко не уникальным. Но затем…
Манфред и сам не понял, когда Артемис стал действовать на нервы не только всем окружающим, но и ему лично. Балы в королевском дворце, куда обыкновенно приглашалось все высшее общество и к которым Манфред, признаться, относился теплее прочих, теперь становились пыткой каждый раз, когда там появлялась знакомая фигура в шелках, бархате и перьях. Но ни перья, ни густой макияж и не пристрастие к большому количеству алкоголя не заставляли Манфреда скрипеть зубами. Нет, его раздражали все те неуважительные комментарии, которые лились изо рта мальчишки, особенно после того самого алкоголя.
Артемис пренебрежительно относился к самому Манфреду и к северянам в целом. Последнее задевало больше. Нелепые попытки мальчишки говорить с ним на равных, не замечая возраста или авторитета, были даже почти забавными — но больше, конечно, жалкими, ведь пытающийся не имел не малейшего понятия о том, какие речь и поведение действительно говорят о зрелости. Но вот комментарии в сторону его родной культуры Манфред стерпеть уже не мог. Особенно такие вульгарные, какие позволял себе Артемис, явно подражавший своему папаше. Тот тоже никогда не стеснялся открыто выказывать своего пренебрежения к соседям, а язык у него был подобен гадюке: мерзкий, изворотливый и ядовитый. Артемис был более пустым, но оттого казался только глупее. Таким комментариям было не место в высшем обществе, семейке стоило оставить их в своих пропахших табаком, кислым южным вином и гнусными сплетнями салонах, а лучше на уличных базарах.
Манфред отвечал сухо, холодно, но твердо — не поддаваясь на провокации, но и не позволяя пороть чушь дальше. А Артемис, в отличие от остальных юнцов, что тут же убегали прочь, стоило Манфреду сделать даже более мягкое замечание, терялся, но выдавал новую глупость, и лишь потом уходил. После каждой такой невольной встречи перед Манфредом извинялись друзья юного герцога: Его Высочество, которого такое поведение заметно расстраивало — он всегда был чувствителен к ссорам, особенно между близкими (и Артемис, лучший друг, и Манфред, «любимый дядюшка», были ему дороги), да Ее Сиятельство, министр внутренней политики, очередное новое лицо при юном короле, которой склоки между герцогами порой серьезно усложняли работу. И это лишь добавляло неприятного послевкусия. Мальчишке могло не быть дела до старого герцога, но он мог подумать хотя бы о том, как его поведение влияет на его собственных друзей.
В общем, Манфред находил Артемиса крайне неприятной личностью. Раздражение изрядно перевешивало в его груди то тепло, которое он обычно чувствовал к младшим. И он не имел никакого желания говорить с ним дольше коротких колких комментариев с обеих сторон на балах.
***
Однако персональной неприязни полагалось отступить в сторону, когда речь шла об обязанностях. В том числе традиционной обязанности держать Герцогский Съезд — большой ужин, на который собирались все земельные герцоги королевства. Такие ужины проводились в Лирнии испокон веков, тысячелетиями, и принимать их полагалось старшему из всех. Вэилены, будучи известными долгожителями, нередко становились принимающим родом, и Манфред лично провел уже порядочное количество Съездов в родовом замке. Для Артемиса же этот раз был первым. Головная боль у Манфреда началась уже в утро назначенного дня. Не из-за мальчишки — об этом неприятном пустяке он старался лишний раз вообще не думать, чтобы не добавлять себе лишний повод потрепать нервы. И без него вся неделя была забита суетой приготовлений. Впрочем, и суету Манфред обычно переносил вполне стойко, так что внезапная боль при пробуждении застала его врасплох. И оттого ощущалась неприятнее. Боль не мешала ему выполнять привычные обязанности, разве что, видимо, добавила на переносицу лишнюю складку, ведь прислуга вилась вокруг уж слишком учтиво и незаметно. К обеду боль утихла: Манфред дал себе время отдохнуть, а Питер отпоил его чаем с какими-то травами. Эмбер взяла — перехватила — остатки приготовлений на себя, и ее громкий голос то и дело доносился из разных углов замка. — И что ж, даже Его Сиятельство господин Колеретт не отказался от приглашения? — хитро спросил Питер с очевидной иронией: обращение «господин» Артемису шло даже меньше, чем самому Питеру, так и не переросшему некоторые откровенно детские черты лица. — Хм, — фыркнул Манфред неопределенно. — Уж про важность традиции Съезда даже он должен знать. — Будем надеяться, что наша милая сестрица не вырвет ему язык с корнями! Или ему все же хватит ума держать его за зубами. Но я даже не знаю, какой вариант фантастичнее. Манфред едва заметно улыбнулся и потрепал младшего брата по волосам. Про Артемиса они больше не вспоминали до самого вечера. Широкий и крепкий дубовый стол был укрыт праздничной темно-синей скатертью с серебряной вышивкой и уже ломился от сытных блюд и закусок. Их запах и общая торжественная атмосфера столпили на широкой лестнице детвору, обитающую в замке, которой Эмбер строго наказала не покидать верхних этажей, а еще лучше — своих детских. Манфред бросил племянникам взгляд с легким, почти ласковым упреком и те всей кучкой (в которую умудрились затесаться и дети прислуги) тут же испарились. Все, в общем-то, шло как обычно. Гости тоже прибывали в привычном, едва ли не устоявшемся порядке. Друг за другом звучали знакомые имена и титулы, чей состав за последние пять лет почти не изменился. Манфред приветствовал каждого твердым рукопожатием, легким кивком и парой вежливых слов — все в рамках протокола. Но с соседями северянами приветствия выходили искреннее. Герцоги занимали отведенные им места: на каждом кресле красовался платок определенного цвета с вышитым гербом. Манфред краем глаза заметил пару беспокойных взглядов на место с ярким тепло-красным платком. Старшие герцогини что-то шепнули друг другу. На Герцогском Съезде не присутствовал монарх, что только подтверждало древность традиции. Однако представитель от столичного герцогства все же приглашался, и это был министр Внутренней политики. Как и Артемис, она посещала подобное мероприятие впервые. — Ваше Сиятельство, — кивнул Манфред, протягивая руку, когда Алэйнс прошла в главный холл. Это приветствие тоже вышло мягким: волнение прибывшей читалось даже под застывшей приветливой улыбкой. — Добро пожаловать в Вэилэн. Приятно видеть вас здесь. — Большая честь для меня, господин Вэилэн… — робко отозвалась Алэйнс, чье осторожное рукопожатие Манфред едва ли почувствовал. — Я безмерно рада присутствовать в ваших владениях сегодня, надеюсь мы все получим удовольствие от сегодняшнего вечера. Алэйнс выглядела прелестно, как и всегда, и была принаряжена по вэилэнской моде — хороший тон, знак уважения принимающей семье, которому Манфред всегда был рад. Алэйнс хотела сказать что-то еще, но снова раздался голос герольда, объявив прибытие «Его Сиятельства, господина Колеретта, герцога Андэларэльского» и в холл влетел вихрь перьев, шелков и золота, обдав всех ближестоящих тошнотворно-обильным ароматом парфюма с плохоразличимыми нотами не то цитрусов, не то каких-то экзотических цветов. Манфреду пришлось приложить усилие, чтобы не скривиться, но между его бровей вновь образовалась мрачная складка. — Ах, Алэйнс, Ваше Сиятельство, друг мой! — залепетал Артемис, не выждав для приличия и секунды после своего прибытия, хватая руку слегка оторопевшего министра и порывисто тряся ее. — Как я рад! Как я рад что вы тоже здесь! Я уж так переживал, так волновался что мне придется проводить весь этот долгий вечер в компании лишь… многоуважаемых почтенных дам. Он покосился на вход в обеденный зал, рядом с которым стояли и беседовали восточные герцогини, взрослые статные женщины с серьезными лицами, платьями из тяжелой плотной ткани, тяжелой бижутерией и тяжелыми высокими прическами. Характер у них был не менее тяжелым, так что Артемису повезло, что его лепет пока что слышали лишь Алэйнс, Манфред и пара слуг. — А как мы до сюда добирались! — воскликнул он снова, едва Алэйнс попыталась открыть рот. — Ужасные вьюги, ужасные! А дороги! Я уж подумал мне суждено стать ограбленным или убитым в этом жутком лесу! А то и просто похороненным в этом буране. Ну это ж надо додуматься, звать гостей в такую погоду! Вьюга сегодня была вполне обыденная: такие и для южной зимы считались регулярными. Так что драма, так старательно разыгрываемая несносным мальчишкой, была совершенно необоснованной — помимо того, что просто неуместной. Впрочем, в отличие от южных ветров, северные вьюги могли перерасти в по-настоящему страшные бури. Посмотреть бы на это напудренное личико, если он столкнется хоть с одной такой. — Артемис, Ваше Сиятельство, — сдержанно отрезала Алэйнс, наконец освободившаяся из его хватки. — Я, разумеется, тоже счастлива вас видеть. Однако, по правилам приличия, первым следует приветствовать хозяина. Она слегка нахмурилась, легким взмахом рукава жестикулируя в сторону Манфреда. Артемис тут же осекся. Его золотистые глаза метнулись к старшему герцогу и на секунду блеснули каким-то странным, почти растерянным выражением — он видимо только сейчас осознал, что хозяин замка стоит рядом с ним. Вот теперь он секунду помедлил, затем выпрямился, попытался откашляться, и снова натянул свою непосредственную улыбку, которая, кажется, должна была быть очаровательной. — Ах, прошу прощения! Прошу прощения за мою… неучтивость. Вот же досада, наш мрачный хозяин слился со своими мрачными владениями. Не признал. На Манфреде был надет черный парадный костюм с незаметными узорами и серебряной отделкой, а большую часть тела покрывал темно-синий массивный плащ с брошью, изображавшей родовой герб. Он и правда перекликался с каменным холлом, выполненным в тех же оттенках и схожих грубоватых текстурах. К тому же холл был погружен в торжественный полумрак, освещаемый лишь несколькими холодными магическими свечами. Так что комментарий Артемиса, стоило признать, был вполне оправдан, при всей своей наглости. Впрочем, Манфред считал, что сливаться с фоном предпочтительнее, чем резать глаза несуразной шляпой с лентами и искусственными цветами, да таким же нелепым даже по южным меркам плащом. Ни о каком уважении к северным традициям речи и ни шло: Артемис уже не раз в своих ярких речах давал понять, что находит вэиленскую моду старомодной и неудобной. — Ваше Сиятельство, — произнес хозяин максимально сдержанно, сделав пару шагов в сторону мальчишки и глядя на него сверху вниз. Артемису пришлось слегка задрать голову и глаза его на мгновение снова блеснули непонятным огоньком, прежде чем вернуться к своему обычному, чуть ли не пренебрежительному выражению. — Добро пожаловать. — Большое удовольствие, — вздохнул юный герцог, едва ли не брезгливо пожимая протянутую ему руку своей, тщательно наманикюренной и тонущей в ней. — Так вот, Алэйнс, я же совсем забыл рассказать, что… Артемис поспешно ускакал прочь вслед за министром, уже направлявшейся в обеденный зал. Перед тем, как исчезнуть в арке, он смахнул шляпу и сунул в руки первому попавшемуся слуге. Манфред тяжело вздохнул, пытаясь расслабить свое лицо — хмурость уходить никак не желала — и отошел обменяться приветствиями с очередным прибывшим гостем. Герцогский Съезд был мероприятием неформальным — не советом, не рабочей встречей и даже не приемом, которым полагалась обязательная официальная часть. И тем не менее, разговоры за ужином всегда были далеки от того, что обычно обсуждали на светских вечерах. Каждый рассказывал о течении дел в своих владениях. Без бумаг и канцеров, но все же детально и весьма долго. Манфред находил беседы о делах успокаивающими и почти увлекательными, особенно учитывая, как редко представлялась возможность выбраться куда-то кроме ближайших соседей. Артемис же сидел с лицом, сошедшим из иллюстрированного сборника древних пыток. На Съезд не принято было брать с собой огромную свиту, с которой герцоги должны были являться на большинство мероприятий. Помимо семнадцати обязательных лиц (включая министра) за стол допускалось лишь небольшое количество членов их семей. И то, по негласному правилу, только тех, кто тоже занимал в родном герцогстве, столице или при дворе достойное положение. Разумеется, большинство таковых являлось лицами уже весьма взрослыми и опытными. Из ровесников Артемиса за столом были лишь Алэйнс и Алисия, любимая племянница герцога Криатэнского, которую он недавно сумел продвинуть аж в Кабинет Министров. Она тоже казалась Манфреду совсем ребенком, но у нее на лице не было ни капли страдания и презрения ко всем собравшимся. Она уплетала закуски с видом подростка, которого наконец допустили до взрослого стола, очень довольная своим местом здесь. В отличие от Артемиса. Тот хмуро косился по сторонам, словно осуждая каждый массивный, недостаточно изящный и красочный элемент интерьера, доставал обеих ровесниц какой-то отвлеченной болтовней, и периодически то зевал в платок на долгих рассказах одного герцога, то закатывал глаза на словах другого. Манфред относился к последним. Стоило ему вставить слово, вид у мальчишки делался какой-то особенно взвинченный и он демонстративно прятался за бокалом. Он уже оканчивал второй, когда остальные едва притронулись к первым. В конце концов Манфред перестал обращать на золотистое недоразумение внимание. Старшие герцоги увлекли его в более важные и серьезные темы, и он полностью сосредоточился на них. Слушал, кивал, хмурился, лишь изредка вставляя пару слов своего мнения и новостей. Ожидаемо, в почти не изменившемся составе не было и изменений в темах обсуждения. Северяне сетовали на духов, рассказывали про свои гарнизоны, укрепления, сбыт меха и самоцветов, да восстановленные поселения после недавних крупных буранов. Это Манфреду было известно и без всяких съездов. Центральники все больше говорили о новых постройках, расширении городов, открытиях и изобретениях. Южане — в основном об урожае да внешней торговле. А еще и в Центре, и на Юге открывались зимние бальный и театральный сезоны, и весомая часть новостей была посвящена этому — и обмену впечатлениями о предыдущих в последние полцикла. Манфред с небольшим стыдом подумал, что как раз эти пять лет, а может и больше, почти не выбирался никуда больше необходимого минимума. Быть может, стоило предложить одному невыносимо-рыжему главнокомандующему поездку в театр… — Капуста?! — вдруг послышался слишком громкий возмущенный шепот, вырвавший всех присутствующих из спокойного разговора. Нетрудно было понять, кому он принадлежал. — Нечего сказать, хороши северные застолья! У нас такой гадостью и слуг кормить бы не стали. Манфред заметил, как вытянулось лицо у сидевшей рядом Эмбер, как тяжело вздохнул Питер, как недовольно скривились остальные герцоги, особенно северяне. Алэйнс выглядела так, будто хочет находиться где угодно, но не здесь. Алисия же, которой и предназначался шепот, лишь пожала плечами и принялась за очередную закуску с творожным сыром, которые ей тоже были явно милей тушеной капусты. — Извините, Ваше Сиятельство, — первым опомнился Питер, и хорошо что он, а не Эмбер. — Никак не можем подать вам омаров в винном соусе. Обычай обязывает традиционные основные блюда — а в нашем герцогстве омаров не ловят. — А я о том и говорю, — фыркнул Артемис, демонстративно отодвигая тарелку. — Не слишком приятно быть окруженным традициями, в которых недостает лирнийского изящества. — Еще более неприятно быть окруженными традициями, в которых недостает лирнийских скромности и благородства, — отрезала Эмбер. К южанам, особенно андэларэльцам, она относилась как Артемис к северянам, однако, как взрослая и воспитанная женщина, скандалов не начинала. Уже. — Если уж вы так привередливы в еде, мой друг, — продолжил Питер в характерной ему мягкой манере, — позвольте проводить вас в верхние комнаты. Там сейчас как раз ужинают мои дорогие племянники, младшему нет и полуцикла — и, вот так удача, мнения относительно большинства блюд у вас совершенно совпадают! Глаза Артемиса возмущенно расширились — ему ли возмущаться? Он уже открыл рот, но встретился с десятками пар глаз, включая Манфреда во главе стола, глядящих на него с таким неодобрением, что тут же раздумал продолжать спор. — Не стоит. Прошу прощения, — вздохнул он, но пренебрежительного вида не потерял. Манфред вздохнул тяжелее, почувствовав отголоски утренней головной боли, и молча принялся за еду — как раз подали оленину. Было весьма глупо ожидать, что комментарий Питера сможет надолго усмирить мальчишку. Скорее лишь уязвил его гордость и разозлил еще больше, будто у Артемиса на лице и без того было мало раздражения. После недолгого молчаливого жевания оленины, в которую он демонстративно высыпал полсолонки после первого же укуса, он снова оживился, включаясь в разговор. Когда он говорил о своем герцогстве, его даже было почти приятно слушать, пусть он и мало что смыслил в экономике и прочих делах, все щебеча что-то про балы, театры да вино. Вернее, было бы приятно. Если бы не первое впечатление. И не второе впечатление. И не все прочие впечатления, которые Артемис уже успел оставить о себе. А также едкие, не слишком старательно замаскированные комментарии, которые он бросал как бы невзначай, пытаясь отомстить Питеру. Или всему Северу в целом, за то что его заставили сидеть на этом мероприятии. Манфреду, как главе Вэилена, доставалось тоже. — Вы можете рассказать о своем герцогстве что-то, что выходит за пределы верхних кругов столицы? — наконец не выдержал кто-то из старших герцогов. В это же время откуда-то рядом послышалось тихое: «Поверить не могу, но покойный господин Колеретт был и то толковее. А ведь он тоже все про карты да вино, ” — благо оставшееся вне ушей юного Колеретта. Только больше перепалок Манфреду не хватало. Да и, честно говоря, по высокомерию южного папаши он совсем не скучал, хоть тот и пытался строить из себя по крайней мере правителя, а не посредственного артиста. Шипение Артемиса хотя бы было… безобидным. Подобно шипящему гусенку. Он жаловался на капусту, а не пытался плести интиг. — Мои извинения, я полагал у нас ужин, а не допрос! Сообщили бы мне в письме заранее, что вам так интересно, я бы подготовил экономический отчет, — отрезал тем временем Артемис. — Следите за манерами, — прошипел его собеседник. — Прошу, проявите уважение, — добавила Алэйнс, делая примиряющий взмах своим длинным рукавом. — Быть может я вел бы себя более уважительно, не гляди некоторые из присутствующих на меня как стая хищных птиц. — Артемис. — Алэйнс, прошу вас! Неужели вы не видите, что все здесь ко мне совершенно несправедливы! Манфред сжал под столом руку Эмбер, которая, судя по плотно сжатой челюсти, едва сдерживалась от того, чтобы встать и отчитать юного герцога как наглого подростка, а то и вовсе влепить хорошую затрещину — так, чтоб перья и стразы во все стороны полетели. Не то, чтобы он действительно беспокоился о том, что какой-то юнец заставит ее отказаться от принципа «не бей убогих и беззащитных», скорее ему самому тоже нужно было сжать что-то на пару секунд. Пока плечи вновь не расслабились. — Что же вам не по нраву на нашем ужине, Ваше Сиятельство? — Вновь подался на роль дипломата Питер, хотя и он уже был заметно раздражен. От больших мероприятий у него всегда быстро начинала кипеть голова. — Кроме капусты. — Я мог бы перечислить, но это было бы слишком неучтиво с моей стороны, — пожал плечами Артемис, небрежно поигрывая платком на своей груди. — Да что вы, — не удержалась таки Эмбер и голос ее был куда менее дружелюбен, чем у Питера. — Вы одним своим видом весь вечер только и делаете, что перечисляете. Артемис нахмурился. — Вам не по нраву мое недостаточно приветливое выражение лица? Я думал вы к такому привыкли, с вашим-то братцем. Теперь нахмурился и Манфред — если быть еще более хмурым было возможно. Эмбер выразительно на него посмотрела, но он лишь повел плечом. Да, он не освоил это искусство легкой вежливой улыбки, которое больше ценилось в Центре и, особенно, на Юге, и Артемис был далеко не первым, кто отмечал «излишнюю серьезность» северян (хотя, по мнению Манфреда, жители Центра были куда более серьезны и дотошны). Поэтому большинство светских бесед от лица всей семьи и держал Питер. Алэйнс вот в своем юном возрасте была эталоном подобной улыбки. Даже сейчас, когда немногие смогли сохранить ее на лице. — Господа, давайте успокоимся… — снова попыталась вмешаться она, но внезапно отвлеклась на Алисию, пользующуюся моментом, чтобы стянуть у нее с тарелки колбасу. — Разве я что-то начинал? — фыркнул Артемис, едва не задевший свой бокал, пустой уже в который раз. Слуги, подносящие напитки, стали обходить его стороной. — Да, Артемис, вы это начали. Следите за манерами. — Не учите меня, моя дорогая госпожа Приличие и Порядок. — Артемис, вы забываетесь… — Я? Да я- — Довольно. Манфред положил руку на стол с весьма громким — достаточно громким, чтобы опасно граничить с ударом, опуститься до которого не позволяли приличия и угроза раззадорить свою же головную боль — глухим звуком, эхом разнесшимся по вмиг смолкшему залу. Смолкли даже дальние герцоги, мирно обсуждавшие что-то свое. Манфред окинул взглядом всех присутствующих, остановившись на Артемисе на пару секунд, и, не добавив ничего более, вернулся к своему блюду. Тишина еще долго нависала над столом. Словно густой утренний туман. Во всяком случае, атмосфера была схожей — слегка тревожной, но в целом более расслабленной. Какое-то время был слышен лишь звон столовых приборов: герцоги и их родственники невозмутимо продолжали трапезу, заканчивая основное блюдо. Питер и Эмбер заметно расслабились и даже несколько повеселели. Только трое за столом больше не притронулись к тарелкам. Алисия все пыталась незаметно подцепить вилкой кусочек колбасы, который уронила на стол от громкого звука (ее дядя вскоре прервал это занятие, проткнув кусок своей вилкой и отдав проходящему слуге, уносящему грязные блюда). Все же криатэнская семья была забавной. Алэйнс сидела в непонятном напряжении, даже большем, чем во время спора. Спина у нее была идеально выпрямлена, руки сложены на коленях, а на лице едва ли что-то читалось. Манфред даже забеспокоился, не стало ли ей дурно. Выражение Артемиса тоже стало непонятным: глаза растерянно заблестели, губы сжались в плотную линию — уж не кусал ли он их? Он тоже сидел, будто на иголках, хоть и продолжал хмуриться. Питер вздохнул и приказал подать десерт чуть раньше. Внесенные пироги и чай подействовали волшебно, и остатки напряжения ушли из-за стола. Гости снова разговорились, темы бесед из глобальных перешли к более личным: семьи, родственники, собственные достижения, рабочие и бытовые трудности. Личико Алэйнс постепенно расслабилось, снова появилась эта ласковая очаровательная улыбка, и она тоже включилась в беседу. Только Артемис ни к чему больше не притронулся до самого конца ужина. Провожая гостей, Манфред с неудовольствием отметил, что вьюга действительно переросла в серьезный буран. Во время ужина он не особо обращал внимание на происходящее за окном — уж больно привычным оно было. Но сейчас герцоги из Центра и Юга опасливо глядели за дверь, качали головой и цокали языками, сетуя на очередные неудобства. К счастью, неудобствами все и ограничивалось. Такая погода не была опасна для того, кто, заранее зная о всех особенностях северной погоды, подготовил, в том числе магически, свой экипаж к поездке — а это, конечно же, был любой разумный гость. Так что интересовался о том, все ли в порядке, и не требуется ли, случаем, комната, чтобы переждать ночь, Манфред при прощании лишь из вежливости. Он, правда, не учел, что не все его сегодняшние гости были разумными. — Что значит «мы не можем ехать»? — возмущенно почти взвизгнул Артемис, и звук этот, после его молчания весь остаток ужина, сильно резанул по ушам. — Ваше Сиятельство, — сдержанно отвечал кто-то из его прислуги. — Прошу прощения, но ваша карета не выдержит такой бури. — И почему же у всех выдерживают, а у меня нет? — юный герцог перешел на раздраженный шепот, нетерпеливо постукивая ножкой по каменному полу. — Ваше Сиятельство, вы отвергли все предложения взять более подходящий экипаж… а когда вам было предложено подготовить этот, вы сказали… — Мало ли что я сказал! — прервал Артемис нетерпеливо, едва не топая от досады. — Это ваше дело было позаботиться о том, чтобы я спокойно посетил этот отвратительный ужин! Что прикажете мне теперь делать?! Манфред тяжело вздохнул — в который раз за вечер? Он вдруг вспомнил то произведение искусства, на котором явился Артемис: успел увидеть мельком, когда оно въезжало в ворота. Это была типичная южная карета, разве что еще более вычурная и нарядная. Очевидно, юному герцогу больше хотелось похвастаться, покрасоваться (видимо, перед соснами, сугробами и валунами), чем думать о какой-то там практичности. Такую карету к длительной поездке через северное герцогство, особенно Вэилэн, можно было подготовить лишь серьезными и сильными чарами. Как можно было ожидать, что в золотистой, покрытой перьями да лентами головке Артемиса мелькнет мысль озаботиться чем-то подобным? — Алэйнс, мой милый друг, что же мне делать? — бросился он в отчаянии к выходящему из обеденного зала министру. — Эта ужасная буря не позволяет мне уехать из этого ужасного места! Алэйнс нахмурилась, но тут же сообразила, в чем дело, и потерла переносицу. — Если уж вы были так глупы, чтобы не подготовиться как следует… Артемис кинул ей умоляющий взгляд, и министр, уже тоже порядком измотанная оконченным ужином, прервала не успевший начаться поток упреков. — Вам стоит просить господина Вэилэна, чтобы он выделил вам гостевую комнату, — сдержанно вздохнула она. Излишне было говорить, каким сделалось лицо Артемиса после этого предложения. Он выглядел так, будто ему предложили переночевать в медвежьей берлоге, а то и в логове Чудовищного волка. Если бы он знал об этом северном существе, само собой. — Вы в своем уме?! Вы предлагаете провести мне ночь в этом темном, мрачном… проклятом, неуютном месте? — взвился он, поспешно шепча всевозможные протесты. — Да еще с этой жуткой белесой семейкой… — Следите за языком. И не устраивайте драму: вы сами виноваты. — Хорошо, признаю, я был недостаточно внимателен и ляпнул слугам не тратить время на всякую ерунду! — Артемис выразительно всплеснул руками. Очевидно, алкоголь все еще действовал на его актерские позывы. — Но проводить ночь… здесь! Это слишком серьезное наказание судьбы! — Это всего лишь одна ночь. Многие герцоги, у которых запланирован более длительный визит, остаются. — А если буря не закончится и завтра?! Манфред прочистил горло и наконец вмешался. Нужно было спасать бедного министра от упрямящегося подвыпившего мальчишки — не следовало ей торчать в холле всю ночь. — Я попрошу наших магов поработать над вашей каретой. А сейчас следуйте за мной. Артемис аж подпрыгнул, резко обернувшись и едва не врезавшись в старшего герцога. Он, судя по побелевшему лицу и расширившимся глазам, снова не заметил, что хозяин замка стоял здесь все время, слушая нелестные эпитеты в сторону своих владений и семьи. Впрочем, извинений от него Манфред так и не услышал. Лишь очередные бурчания под нос. — Да что за привычка скрываться в тенях! Как хищник какой-нибудь. Или… Выслушивать больше полупьяных жалоб совершенно не хотелось. Поэтому Манфред уже направлялся в сторону прохода к одной из скрытых лестниц — та вела прямо в коридор к приготовленным комнатам, и сейчас это было гораздо удобнее. Остальных герцогов Питер или Эмбер проводили, как и положено, по главной, пройдя сквозь широкие залы второго этажа, укрытые в резной камень и металл. Алэйнс, сопровождаемая прислугой, к слову, кажется скользнула туда же. Но Артемис все равно не оценил бы монументальной вэиленской архитектуры, а слушать позади тихое нытье о несправедливости всей вселенной и ужасах Севера не было настолько приятным времяпрепровождением, чтобы Манфреду хотелось заниматься этим больше необходимого. Так что они поднялись по узкой винтовой лестнице, простой, непримечательной и плохо освещенной. Артемис демонстративно зажег шарик собственной магии. Гостевой коридор на контрасте с рабочей лестницей казался еще более роскошен: он был обставлен так же богато, как и остальные жилые помещения замка, отводившиеся знати. Стены здесь были увешаны гобеленами, в основном изображавшими символы или сценки, связанные с мифологией рода и герцогства, висело несколько картин в массивных посеребренных рамах, а на декоративных столиках и постаментах располагались всяческие ценности, выставленные напоказ. В основном это были вазы и статуэтки — почти каждая с историей. Вэиленский род за тысячелетия накопил их немало, и на подобающей экскурсии любопытным гостям обыкновенно было интересно их слушать. Артемис, впрочем, даже не огляделся по сторонам, продолжая сверлить глазами пол. Уставший Манфред не хотел вспоминать, какие из вереницы комнат уже были заняты — расположением гостей в этот раз занимался не он. Питер наверняка уже видел десятый сон, а Эмбер наверху укладывала неугомонную малышню. Так что, чтобы ненароком не потревожить никого из герцогов, он провел Артемиса в конец коридора, в комнату, которая почти никогда не занималась, в силу своего размера и расположения. Она была чуть меньше привычной комнаты высшего аристократа, а ее дверь не настолько заметной, так что до нее попросту никогда не доходили. Напротив уже располагался проход, ведущий в крыло, занимаемое самими Вэиленами. Артемис, судя по изданному им звуку, воспринял этот выбор как личное оскорбление. — Доброй ночи, — бросил ему Манфред и, не оборачиваясь, удалился, пока мальчишке не надумалось покритиковать интерьер комнаты. В свою кровать он опустился с чувством выполненного долга от проведенного Съезда и тянущей усталостью. Она тупой тяжестью перекрыла даже боль в голове и мысль о завтраке, за которым снова придется иметь дело с юным герцогом. Но было также и облегчение от того, что хотя бы на ночь можно об этом самом герцоге забыть.***
Проснувшись посреди ночи от резкого грохота и треска, Манфред даже сквозь остатки сна сразу понял, кто этому виновник. Звук был отчетливо слышен даже сквозь толстые стены Вэиленского замка, а значит точно случилась какая-то беда. Иначе и быть не могло. Накинув плотный тяжелый халат, он вышел в коридор. Из своей комнаты выглянул сонный Питер. Манфред кивнул ему, дав понять, что разберется сам. Эмбер звук, вероятно, не разбудил: она всегда спала очень крепко. И было настоящим чудом, что на шум не отреагировали гости. По крайней мере, не было слышно открывающихся дверей. Артемиса он увидел сразу же как вышел в проход. Тот лежал — даже, скорее, валялся — в весьма неутонченной позе недалеко от выделенной ему комнаты. Ноги его неуклюже торчали в разные стороны, голова подпирала стену, о которую, должно быть, больно ударилась, а шелковый халат задрался, обнажая кружевной пеньюар под ним. Рядом лежал — тоже валялся — опрокинутый деревянный столик. Пол был усеян осколками дорогой вазы, которая до сегодняшней ночи долгие сотни лет спокойно стояла на этом столике. Артемис в груде осколков как-то очень слабо шевелился, неуклюже пытаясь подняться, а как только на него упала тень подошедшего Манфреда, замер совсем. Манфред вздохнул и осторожно, чтобы не порезаться, опустился на пол, протянув мальчишке руку, ожидая что тот сейчас отшлепнет ее и вскочит, оправдываясь и перекладывая вину за порченную ценность на всех подряд. Но Артемис не шевельнулся. Его застывшая фигурка казалась тоньше и… уязвимее без привычных вычурных нарядов. Манфред забеспокоился, не получил ли тот серьезную травму. Наклонившись, чтобы получше рассмотреть его в тусклом освещении коридора, старший герцог снова потянулся, уже чтобы самому пересадить мальчишку в более удобное положение или хотя бы поправить халат, прикрыв ночную одежду. Но как только он наклонился ближе, Артемис вдруг вздрогнул всем телом, словно ожидая удара, и резко съежился. Руки от этого движения у него неприятно проехались прямо по полу, заталкивая осколки под кожу, но он словно не заметил этого, свернувшись в комочек и зажмурившись. Тело его била дрожь. Манфред, сам на секунду замерший, все же растерянно дотронулся до трясущегося плеча. И тогда юный герцог всхлипнул. Всхлип был негромким, но отчетливо слышным сквозь ночную тишину, и Артемис тут же его подавил, прижав руку — ту, что была повреждена не так сильно — к дрожащим губам. По его бледным, лишенным пудры и блеска щекам потекли беззвучные слезы. Это был не вой капризного ребенка, пытающегося привлечь внимание, не показные рыдания театрала, давящего на жалость, даже не всхлипы пьяницы, хотя те бокалы крепкого северного алкоголя наверняка еще не успели выветриться. Это были слезы… чистого ужаса. Будто разбита была не ваза, пусть и очень дорогая, а древняя реликвия, дарующая смертельное проклятие. Будто вышел к нему не старый сонный герцог, а плотоядный дух из самой чащи. А сам Манфред мог только неловко сидеть перед ним с опущенными руками и в полной растерянности. Вся усталость, сонливость, даже головная боль, тем более зарождавшееся раздражение — и его послевкусие после ужина — растворились на месте, здесь, в этой густой тьме коридора, тусклых отблесках свечей, поигрывающих на осколках вазы. На них теперь едва ли угадывалась сложная роспись, зато отчетливо были видны густые, темные капли. Кровь. Поранился. А затем послышался сбивчивый, почти лихорадочный шепот, едва различимый, даже несмотря на отсутствие каких-либо других звуков, кроме отголосков вьюги где-то за толстыми стенами. Он словно терялся в самой этой густой тишине. — Не… не бейте… пожалуйста… прошу… я буду… я исправлю… я… Манфред почувствовал, как внутри у него что-то замерло. Бить? Его? Сейчас? За… вазу? Этого мальчишку с встрепанной золотистой головой и огромными блестящими глазами? Того, кому и в самые невыносимые моменты даже Эмбер затрещину не влепила бы, сославшись на слишком юный возраст и «южную стройность — повредить страшно, потом проблем не оберешься»? — Пожалуйста… не надо… не трогайте… я… Артемис не смотрел на него. Артемис смотрел куда-то в темноту, нет, сквозь темноту. Эта мелкая бытовая проблема, решить которую можно было за несколько минут, превратила его взгляд в нечто похожее на то, что Манфред узнал, узнал с тяжелым от осознания сердцем. Такого взгляда не встретишь у каждого золотого мальчика, сорящего деньгами на шелк и вино. Так иногда смотрели воины, когда их настигали призраки прошедшей войны и вдовцы, вспоминая о дне потери. Манфред тут же вышел из озадаченного оцепенения. Руки его двигались почти на автопилоте, повторяя знакомые действия, но взгляд цепко следил за этой конкретной, парализованной страхом фигуркой. Твердо, осторожно, не допуская никаких резких или размашистых движений, он снял свой халат и накинул его на плечи юного герцога. Тот вздрогнул. Тяжесть и плотность ткани сработали как заземление, и вскоре дрожь Артемиса начала утихать. Он поднял голову, глядя теперь четко на Манфреда, но все еще с уже знакомым блеском страха в широких глазах. Двигаться он тоже пока не смел. — Вставай, — глухо пробормотал Манфред, поднимаясь и бережно, медленно помогая подняться незадачливому гостю, который покорно подчинился. — Ты в безопасности. Дыши. Здесь никто ничего с тобой не сделает, Артемис. Все в порядке. — Вы… — начал тот робко. «Нет, я не злюсь на вазу, и не собираюсь тебя никак наказывать, даже финансово. Мне не по себе от одного выражения твоего лица и предположений в твоей голове, ” — уже ответил Манфред мысленно, но дал ему закончить. — Вы не… злитесь? — Нет. — Я… — Артемис сглотнул. — Мне… мне жаль, я… Манфред вздохнул. — Ты ранен. Артемис посмотрел на свою руку так, будто увидел ее впервые. А крупная рука Манфреда, как только вся паника мальчишки сменилась неуверенностью и растерянностью, почти невесомо, лишь направляя, легла ему на спину. — Куда мы идем? — В мою комнату. Нужно вытащить осколки и порезы обработать. — Но на полу… — Прислуга с утра уберет. Не о чем беспокоиться. Артемис ощутимо поежился, но все же несмело поплелся вперед, все еще едва переставая ноги, но Манфред и не подгонял. Спина юноши напряглась до предела, особенно когда они ступили в темный проход. В комнате Манфред зажег свечу и усадил своего раненого гостя на кровать. Затем подошел к массивным шкафам, занимающим стену слева, и присел, роясь в ящиках. Мазь и повязки всегда были здесь на всякий случай, а всякие случаи с малышней замка случались почти каждый день. Наконец, он нащупал нужный сверток и плотно закрытый горшочек с тяжелой зеленой массой внутри. — Я ведь просто… просто хотел воспользоваться уборной, — снова раздался сбивчивый, все еще хриплый от слез голос. — А личной… там… в этой комнате… не было… Манфред вздохнул, поднимаясь и кивнул. Да, его просчет — он совсем не учел эту деталь, выбрав самую меньшую из гостевых комнат. — А там… там было так темно… я почти не разбирал пути… которого не знал. Ну, свет был, но… — У тебя же есть своя магия? — Да! Но концентрация… от всего этого… вот я и пока пытался заклинание активировать наткнулся, и… и мне еще раз очень жаль. Кровать слегка скрипнула, прогнувшись под весом Манфреда, когда он сел рядом со съежившимся Артемисом и осторожно взял его руку. — Успокойся. Ты за пять минут сказал больше извинений, чем я думал ты способен сказать за жизнь. Он начал с менее поврежденной. Сначала удалил пару крупных осколков, едва задевших кожу. Крови не было, только легкие царапины, которые он со всей осторожностью промокнул влажным платком. Вторая рука пострадала серьезнее: один крупный порез через всю ладонь и несколько ран поменьше, но тоже глубоких. Манфред тщательно промыл их и начал накладывать мазь и повязку. Он работал почти машинально, движениями, отработанными десятилетиями, в бою и дома. Брови его вновь были нахмурены, но в этот раз сосредоточенно, взгляд полностью сконцентрировался на работе. Глаза Артемиса же то бегали по всей комнате, то впивались в Манфреда. Тот физически чувствовал его взгляд на своем лице, будто младший пытался прочесть что-то. А что там было читать? Задача ясна, дело делается. Спать хочется. Буря за окном постепенно затихала. Свеча обволакивала теплым светом небольшое пространство у кровати, оставляя остальную огромную комнату почти в полной темноте. В воздухе стоял резкий запах целебных трав, среди которого угадывались и жгучие нотки лечебной магии. Дыхание Артемиса постепенно выравнивалось, дорожки слез уже высохли на глазах, но он все еще не расслабился, даже не двинулся чтоб убрать спутанные пряди с лица. Манфред легким движением откинул их сам, в перерыве между бинтованием прилепив ему на лицо кусочек бинта с мазью — там тоже оказалась царапина. Артемис вздрогнул от прикосновения и снова уставился на старшего герцога огромными, удивленными глазенками. Как бездомный щенок, которого впервые погладили. Только в кружевном пеньюаре и шелковом халате под тяжелым манфредовским. И никогда вниманием не обделенный — по крайней мере, среди таких же. — Зачем… зачем вы это делаете? — пробормотал он, сжимая свой же рукав свободной рукой. — Потому что ты ранен. До лекаря далеко и ни к чему. — Но… вы же меня ненавидите, да? Вы вечно смотрите, ну… так… знаете… — Знаю. Будто хочу убить. И выпотрошить одним взглядом. Или заморозить, превратить в камень, принести в жертву духам… — Манфред покачал головой и последний раз проверил крепость повязки. — Оставь это. Не ты первый. Артемис поднял на него взгляд. — Не первый кого вы хотите убить? — Не первый, кто так думает. Но я проливаю кровь лишь в честном бою. Повисла еще одна короткая пауза, пока младший обдумывал сказанное — его лицо, все еще стянутое маской сомнения и недоверия, постепенно смягчилось, взгляд опустился на колени. Манфред воспользовался этой паузой, чтобы отложить бинт и мазь на дальнюю тумбу, тоже скрытую в полумраке, и подошел к двери, шепнув кое-какие распоряжения дежурному слуге за дверью. — И все же… вы не обязаны были помогать мне, — Артемис провел свободной рукой по лицу, словно пытаясь восстановить контроль, но получилось не очень убедительно. — В конце концов, я испортил вашу ценность. Она скорее всего была дорогой или… или с историей… Ваза была и дорогой, и с историей. Манфред даже наизусть помнил с какой и порой рассказывал ее любопытным племянникам или гостям. Просто вспоминать легенды, пусть и увлекательные, в момент, когда перед тобой находится рыдающий и истекающий кровью мальчик, не казалось хоть как-то оправданным. Да и стала ли легенда менее памятной и важной только от того, что кто-то уничтожил ее материальное воплощение? Она же северная. Она сильнее этого. — Ваза — это вещь, — отрезал Манфред. — Какой бы дорогой она не была. А ты живой. Каким бы раздражающим не был. — Вот именно, раздражающим! — Артемис нахмурился и выпрямился, будто то, что его не вышвырнули на мороз сию же секунду было ужасной несправедливостью, почему-то его обижающей. Его тон в этот момент сделался отчего-то похож на убежденного аристократа, читающего лекцию о приличиях — а это от южного повесы слышать было почти так же удивительно, как искренний испуганный плач. — Я устроил эту отвратительную истерику, как ребенок, и это не считая того, как я себя вел до этого. Я понимаю, благородство, учтивость, но ни один уважающий себя лирниец… Надо же, значит, какие-то представления о недопустимости его поведения у него все-таки были. Кто бы мог подумать? — Ты и есть ребенок. Которого, возможно, слишком мало учили уважению. Зато научили чему-то болезненному. Манфред ответил просто и, не дожидаясь ответа, который вряд ли требовался, снова подошел к двери, за которой уже слышались шаги вернувшегося слуги. Тот подал ему глиняный кувшин, от которого еще шел пар. В кувшине, как и приказано, было густое, теплое молоко, перемешанное с медом. Самый известный детский напиток во всем королевстве — и в то же время отличное лекарство, успокаивающее больное горло или слабые нервы. — Выпей. От кошмаров. Артемис растерянно моргнул, снова забегав глазами. — От кошмаров? Но я не… — Осмелишься сказать, что ты сейчас был не в кошмаре? Я видел своими глазами. То, как этот жест может быть воспринят, волновало Манфреда сейчас в последнюю очередь. Как и подробности, и причины этого «кошмара» — хотя насчет последних и зрели нехорошие, тяжелые догадки. Он лишь предлагал действенную помощь, здесь и сейчас: это всегда работало лучше всего на свете, и на Артемиса подействовало тоже. Он неуклюже, обхватив обеими руками, взял налитую ему кружку и смущенно отпил немного, затем еще, чуть смелее, больше не возражая, хотя плечи его заметно расслабились. Он на секунду прикрыл глаза и продолжил пить в спокойной, продолжительной тишине. Манфред наблюдал за ним, прислонившись к стене у двери, и чувствовал странный покой, какого никогда не было в присутствии этого южанина рядом. — Я не привык… к такому, — тихо произнес Артемис через несколько минут, голосом уже куда более ровным, почти без хрипа, отставив пустую чашку на прикроватную тумбу. — Все, кого я встречал с подобными вам властью, возрастом, репутацией… силой в конце концов… Они бы не стали церемониться. — Значит у них не было минимальной порядочности, — выдохнул Манфред, стараясь не думать о глубине этих слов. Все равно вернется к этим мыслям когда будет лежать в постели. А сейчас нужно было только успокоить гостя. — В моем замке ничто не причинит тебе вреда, не считая твоей собственной глупости. И даже в этом случае, ни у кого из нас нет интереса этот вред увеличивать. Это было его окончательное слово на эту тему. Не обещание, нет, оно не стоило обещания — просто факт, незыблемый и очевидный. Как-то, что Вэилэнский замок внезапно не развалится. Артемис поднял на него глаза, сияющие больше не страхом, а удивлением и чем-то вроде благодарности, и затем встал сам. Тяжелый халат соскользнул с его тонких плеч при этом движении. — Если тебе нужна ванная комната, воспользуйся моей, — Манфред кивнул в сторону двери у дальней стены, переходя к более бытовым вопросам. — И иди спать. Ты устал. — Спасибо, — юноша кивнул, уже осторожно зажигая свой свет. — И… еще раз извините за вазу. И за… Он неопределенно махнул рукой, но больше слов и не требовалось.***
На следующее утро Манфред встретил его в коридоре, почти на том же самом месте. Артемис как раз выходил из своей комнаты, уже более похожий на самого себя: волосы его были аккуратно причесаны и заплетены в сложную косу, лицо припудрено и подрумянено золотом, им же подведены глаза. Разве что тонкий чистенький камзол кремового цвета было проще разглядеть без кричащего плаща, обилия лент и прочих украшений. Он робко кивнул старшему герцогу. — Доброе утро, Ваше Сиятельство. — Доброе утро, — отозвался Манфред с ответным кивком. — Пройдемте в малую столовую, господин Колеретт. Завтрак уже подают. — Конечно, я… — Без тушеной капусты, — позволил он себе редкую иронию. — Зато с пирогами, которые, насколько я помню, вы вчера так и не попробовали. За столом, покрытым кружевной белой скатертью, уже было полно народу — Вэилэнское семейство в полном составе, включая детей, перемешивалось с немногочисленными гостями, среди которых Артемис тут же нашел глазами Алэйнс и Алисию и подскочил к ним. Правила рассадки за завтраком были совсем не такими строгими, как на официальных мероприятиях, так что подруги заранее оставили ему место. И все же ни от кого не ускользнул тот факт, что герцог Вэилэнский и герцог Андэларэльский спустились вдвоем и, самое главное, не дарили друг другу презрительные и вызывающие или тяжелые и уставшие взгляды. — Гляди-ка, сегодня он помалкивает. И не строит из себя страдальца, — шепнула Манфреду Эмбер, глядя на то, как Артемис один за другим уплетает пироги с творогом, ягодами и медом. Питер согласно кивнул, внимательно осматривая его, хотя вскоре отвлекся на своего нового питомца: сову с подбитым крылом, которую часто таскал на плече туда, где это еще не считалось полным нарушением приличий. Алэйнс что-то взволнованно спрашивала у Артемиса — видимо, про перевязанную руку — и о чем-то говорила. Алисия, разобравшая свой ягодный пирог на составные части на поле боя, под названием тарелка, вскоре присоединилась к обсуждению с каким-то восторженным видом. И Манфред, наблюдая за всей троицей самых юных из государственных лиц, вдруг почувствовал знакомое особо согревающее чувство в груди.
