Сорок после

К половине одиннадцатого вечера, уже некрепко, но все еще стоя на ногах и следя за тем, как спешно в чужой квартире наводятся порядки, Саске серьезно заключил: Суйгецу – предатель, которого по-хорошему стоило бы оставить в старом году и в новый не пускать. Мельтешит, цепляя мизинцами ножки столов, шипит и ругается, собирая расставленные по всему дому бокалы, пока Джуго сметает рассыпанную им же пепельницу, ежась на сквозняке. Декабрьские морозы задувают через открытый настежь балкон, мелко наметая на порог снежные хлопья. Карин, зависая с Саске рядом в дверном проеме, накидывает на плечи чужую куртку и зовет в подъезд перекурить. Помогать убираться Саске и не подумает – слишком много чести. Да и с чего бы? Во-первых, он здесь не живет; во-вторых, если бы Суйгецу не трепал своим паршивым языком, всей бы этой истории не случилось вовсе. Суйгецу виноват сам. Так просто вышло: Суйгецу отчего-то решил, что позвать к себе на новый год компанию, не предупредив родителей, будет хорошей идеей, а родители отчего-то решили, что хорошей идеей будет вернуться с дачи не первого января, а тридцать первого декабря. Запустить всей семьей салюты, вместе сесть за праздничный стол, половину которого компания Суйгецу уже бессовестно умяла. Саске усмехался. Ну, удачи. Запускайте свои салюты вместе с Суйгецу, если найдете его по приезде. Дурак, прибрав квартиру, исчезнет из нее первым же.        В шестнадцать лет Саске кажется, что отмечать новый год с родителями – это совсем не «по-взрослому»: сверстники давно таскаются компаниями, пьют до посинения и зажимают девочек по квартирам друзей. Пичкают галереи телефонов размытыми фотографиями, чтобы стыдливо удалить на утро все до единой, отпрашиваются «на ночевку» под надуманными предлогами, прикрывают друг друга перед чужими родителями. Иногда тихо, иногда слишком шумно, слишком весело и неправильно взрослеют. Саске шестнадцать, и каждый предыдущий новый год он встречал в кругу родных. Не сказать, что всегда было плохо: иногда Итачи выпивал, и его забавно накрывало тоской настолько, что тот валился головой на стол – не пьяный, просто внезапно погрустневший, хоть ложись и умирай; иногда приезжали бедовые родственники со стороны отца, и тогда из-за стола было не вытащить уже Саске. Мадару перестали звать с тех пор, как он разучился пить и начал буянить, портя праздник всем собравшимся, а потом веселье и вовсе закончилось – Обито, приходившийся Саске каждый год кем-то новым, то дядей, то двоюродным братом, то еще кем-то, загремел за драку и уехал на пару лет на перевоспитание. Праздники в тихом, семейном кругу Саске быстро наскучивали, и сразу после полуночи он обычно винтил в комнату, зависал до утра за компьютером и играл с Суйгецу по сети, пока глаза не начинало сухо резать. Отъедался чипсами и заливался газировкой. Подростковая душа требовала приключений: побуянить хотелось, как Мадара, но только не так, как Обито – домой все еще нужно было вернуться, дома Саске все еще ждал кот. Потому в этом году Саске нагло поставил мать перед выдуманным фактом: родители Суйгецу позвали его отметить новый год с ними, у них же; спокойно посидеть, поужинать и разойтись, и никакого алкоголя в шестнадцать, максимум – до утра в приставку поиграют. Микото, пусть и чуяла неладное, разрешила уйти, а где Микото разрешала, там разрешения Фугаку больше не требовалось.        Родители придурка Хозуки уехали на дачу еще двадцать девятого. Забрали с собой Мангецу, оставив на Суйгецу квартиру, взяли с пустозвона клятву не приводить дружков и не устраивать посиделки и умчали, обвешанные его лапшой с головы до ног. Верить Суйгецу Хозуки было нельзя – Саске стоило уяснить это еще в десять, когда они познакомились на тренировке, и Суйгецу уверял, что овладел тонким искусством дзюдо со своим белым поясом в совершенстве, а потом полгода ныл из-за ушибленной лопатки. Дурак все трепал, что родители оставили ему квартиру, что они будут пить отцовский дорогой коньяк, припрятанный за стеклом на особые случаи, и что музыка у них греметь будет до тех пор, пока соседи не начнут жаловаться полиции. В итоге, нервно потея, Суйгецу Хозуки, сбивая плечами дверные косяки, убирается в квартире, которую они не то чтобы успели замусорить. Отец – моряк, заметит неладное – прибьет на месте или, чего хуже, на перевоспитание в какое-нибудь училище после школы сошлет. План у Суйгегцу на такой исход событий готов заранее: прийти к Саске в слезах, пожаловаться на вселенскую несправедливость и, не попрощавшись, повеситься на шланге в его душе.        – Куда ты намылился? – вопит он Саске вслед, пока тот, наклонившись, непослушными пальцами цепляет шнурки на ботинках. И не сразу замечает даже, что чужие надевает – лишь бы наделись, лишь бы не босиком на бетонных ступеньках подъезда дымить. – Саске, помогай!        – Да там и так уже чисто, – мычит Саске в ответ, зажимая в губах незажженную сигарету.        Суйгецу нервничает – не успевает, до приезда родителей – минут двадцать, если не меньше. Квартира прокурена и пахнет распитым алкоголем, посуда не вымыта, разбитый на кухне бокал так и не сметен, режет осколками подошвы тапок. Лишними в таких случаях руки не бывают, тем более Саске – он же бокал и разбил. Суйгецу говорит, что Саске не умеет пить, и Саске упрямо спорит, что умеет, но каждый раз плывет с пары глотков, сразу краснеет, сразу становится опасно веселее. Дурной и буйный – такой, каким его Суйгецу когда-то и полюбил, но не настолько, чтобы в своем отчаянном положении спускать ему пьяные выходки с рук. Саске в этой квартире бывает почти так же часто, как и Суйгецу, едва не живет тут – с чего бы ему первым линять от ответственности? Суйгецу думает, что на правах родной суки Саске может пострадать в той же мере, что и он сам, а потом грубо дергает за подол куртки, но Саске вырывается.        И Саске сам не осознает, как его тяжело ведет вперед. Не успевает выставить вперед руку, не удерживает равновесие и шумно валится на закрытую дверь, лбом цепляя дверную ручку. Суйгецу растерянно замирает, когда Саске шумно шипит и хватается за лоб.        – Ну ты и сука, – цедит, и Суйгецу кивает. Живой, раз ругается. Ничего, значит, страшного.        Лоб, правда, все же разбивает. Несильно, не до крови, но кожа над бровью наливается красным и к утру обещает расцвести синяком. Карин вытаскивает Саске на улицу и, визгливо заливаясь хохотом, прикладывает к лицу Учихи снежок. Саске такие поползновения не одобряет и не жалует, но дешевое шампанское, выпитое на пустой желудок, бьет в голову почти так же прочно, как и дверная ручка, и он решает плыть по течению: Карин в медицинский поступать хочет, наверняка знает, что делает. Мокрые пряди челки прилипают ко лбу, и Саске лениво затягивается сигаретой, по-джентльменски выпуская дым в сторону и передавая Карин. Честно? И не обидно за лоб совсем, даже если посинеет – Саске все равно. Новогодняя ночь создана для приключений, и сегодня Саске намеревался найти их себе на год вперед. Шрамы, говорят, украшают мужчину – Обито, вон, весь перерезанный, и ничего, и не умер еще никто. По крайней мере Саске не слышал, чтобы кто-то умер. По крайней мере он надеется, что, если кто-то все-таки и умер, история там вышла интересная, и однажды Обито ее расскажет.        – Отец убьет? – спрашивает Карин, рассматривая розовеющий ушибленный лоб, и Саске отмахивается. Саске по природе своей ушибленный, да и у Фугаку, если решит, найдутся поводы убить повесомее, чем какой-то дурацкий синяк. Саске все равно.        Саске сегодня просто непривычно хорошо и весело. Душа поет: пакостно и пьяно так, что кривая улыбка отчего-то с лица не сползает, и хочется смеяться, и хочется заливать в себя больше, хочется идти, куда глаза глядят, и чтобы снег не таял, оседая на смоляных волосах, и чтобы скрипел под ботинками так же шумно, чтобы блестел в темноте праздничной ночи. Саске хочется, чтобы время вдруг остановилось, и чтобы ночь с людьми, к которым он, оказывается, прикипел, не заканчивалась. Город вокруг, заснувший в темных дворах и засветившийся километрами гирлянд в центре, кажется сегодня Саске самым красивым, самым громким и самым радостным. Где-то вдалеке, за домами, разрываются первые салюты, прячущиеся за высокими крышами и укрытыми снежными шапками деревьями; там же раздаются радостные вопли и женский смех. Саске не любит суету и шум, но сегодня он делает миру одолжение и закрывает рот, расслабляется. Саске позволяет миру вокруг себя шуметь. Раз в год – можно.        И все сегодня кажется красивым: заваленные снегом дворы, когтистые лапы голых деревьев, узоры птичьих лап на заиндевевших окнах уснувших на выходные машин. Кажется красивым то наивное вранье, что он заливал родителям в уши днем; красивыми кажутся бутылки шампанского, что Джуго притащил для Карин, и которые в итоге распили они сами. Даже Карин сегодня кажется по-особому красивой: разрумяненная на морозе, с подернутым пьяной лаской взглядом, в этом своем вельветовом платье, что едва выглядывает из-под куртки. Весь мир вокруг Саске сегодня красивый.        Кроме Суйгецу, что вываливается из подъезда с мусорным пакетом наперевес.        – И куда теперь? – тянет Джуго, следя за Хозуки. Тот, ответственный за мусор, неровно мчит к бакам прямо по сугробам, утопая в снегу по колено. Саске все ждет, что тот вернется без ботинок, но Суйгецу не теряет ни одного – разве что валится на обратном пути, зацепившись коленом о забор, но, к сожалению, не падает – удерживается на ногах и хватается за Джуго. Новогоднее чудо, не иначе. – Ко мне нельзя.        – Ко мне тоже, – кивает Карин. Никто бы и не настоял: родители бы поняли, если бы она привела домой подружек, но привести на ночь троих нетрезвых парней? Карин нашла себя не на той помойке, где периодически находит себя Суйгецу, на такие жертвы она идти ради них не готова. Саске игнорирует протянутую руку Джуго и отшвыривает окурок в снег.        – Тогда никуда, – бросает, и спорить не берутся. К Саске напрашиваться – дело гиблое. Фугаку, может, поворчал бы, но пустил, только кто захочет с Фугаку в одной квартире праздновать? Учихи, говорят, и так не от мира сего – кому оно надо?        А дорога в никуда – такая снежная и такая сказочная, что и не верится.        Город в огнях утопает: в цветастых отсветах гирлянд, в искрах бенгальских огней, под залпами шумных салютов. Город ощущается чужим и настолько незнакомым, что и ненастоящим будто. Отовсюду льет музыка и звенит пьяный смех, а многополосные дороги, забитые обыкновенно под завязку, в ночи непривычно пустуют – Саске с компанией переходит лениво прямо на красный, даже не глядя по сторонам. Редкие прохожие, что встречаются по пути, как один счастливые и пьяные, шумные, неожиданно дружелюбные – поздравляют, окликая через улицу, машут руками и улыбаются, как старым знакомым. Те же люди, что встречаются Саске обычно в автобусах и метро, что угрюмо зависают над газетами, ругаются и толкаются на выходах, отчитывают за случайный толчок на резкой остановке. Все они, хмурые и неживые триста шестьдесят четыре дня в году, расцветают сегодня, сами загораются ярче бенгальских огней в ватных руках, распевают песни, сочиняя на ходу, и распивают – тоже на ходу, прямо с бутылок. Город ощущается иначе: Саске смотрит на него, будто в калейдоскоп, разбивает привычную серую картину десятками ярких осколков, крутит головой, крутит – и мир вокруг крутится вместе с ним, мешаясь красками, расплываясь в очертаниях и теряясь в четкости.        Жизнь сегодня ощущается иначе, будто не своей. Саске впервые чувствует себя настолько свободным: ни родителей, которые капали бы на мозги своими причитаниями, ни надоевших четырех стен собственной комнаты. Он тащится в никуда с людьми, которых сегодня не стесняется называть друзьями, распахнув куртку – и морозно, и хорошо так, что вот сейчас бы, в эту минуту, лечь бы здесь и умереть, потому что лучше не будет. Саске думает: попадись они сейчас полиции, было бы тем дело до того, что толпа подростков нагло бредет по центру города с открытой бутылкой спиртного в руке? Было бы им дело до того, что они передают из рук в руки сигареты, что сегодня в силу безнаказанности раскуриваются все активнее? Сегодня, Саске думает, им можно все. В этом, наверное, и есть прелесть взросления без постоянного присмотра настоящих взрослых. В этом и кроется сама суть такого нежного, опасного возраста: когда тебе еще запрещено так много, но уже так много запрещенного хочется. Суйгецу скалится, пихая Саске локтем и кивая на робко сцепленные пальцы семенящих впереди Карин с Джуго.        – Ты посмотри на них, – смешно кривится, морщит нос по-кошачьи, совсем мальчишкой Саске сейчас кажется. – Придурочные.        – А ты не придурочный? – спрашивает Саске, позволяя взять себя под руку. Хозуки, напяливший кроссовки совсем не по погоде, скользит по заледеневшему тротуару.        – А ты?        – А ты как думаешь? – и Суйгецу улыбается.        – Честно? Самый придурочный из всех, – заверяет. – Вообще без вариантов, Учиха. Сам так не думаешь?        А Саске смотрит на Суйгецу пьяно, крепко поддерживая его под руку, и думает только о том, как его нетрезвой, мягко заходящейся кругом голове, что течет сегодня тоже иначе, самим шампанским будто, искренне, впервые в жизни по-настоящему хочется целоваться.        Ночь – будто в снежном шаре: качается и кружится, теряется в буране, кусает и щиплет за щеки мягким морозом. Саске чувствует себя по-настоящему взрослым: плетется нетрезвый в компании друзей и без присмотра родителей, тащится под полночь, куда глаза глядят. Расстегивает куртку, потому что не отругают, и позволяет себе громко смеяться над чужими шутками, не боясь привлечь лишнее внимание случайных прохожих. Весь мир сегодня будто замирает только для того, чтобы Саске Учиха просто повеселился. Чтобы он творил и говорил глупости, чтобы не думал о последствиях и не вспоминал о том, что наутро придется возвращаться домой, придумывать для родителей оправдание своему отекшему и подбитому лицу. Ночь разливается над городом сегодня только для того, чтобы Саске пил как не в себя просто потому, что запретить ему сегодня некому. Завтра Саске вернется домой, когда над горизонтом выглянет первое январское солнце. Он заранее знает, что станет шуметь и наверняка разбудит родителей: уронит ключи в прихожей, наступит на хвост коту, чтобы тот взвыл на весь дом, запнется о собственные ноги и сметет с тумбочки гели для обуви и расчески, когда станет заваливаться сам. Он обязательно неосторожно хлопнет дверью к себе в комнату, завалится спать на заправленную кровать прямо в свитере и джинсах, а ближе к обеду, когда Микото растолкает его, чтобы позвать поесть, Саске обязательно вывернет ей под ноги, прямо на ковер. Саске знает заранее: Микото тихо, чтобы не слышал отец, спросит, сколько Саске выпил, а Саске станет врать, что совсем немного, просто на пустой желудок, просто кто-то принес что-то дешевое и некачественное, и не перепил он вовсе, а отравился. Знает, что мать пойдет за тазиком, но принесет его Саске Итачи – будто специально, по закону подлости, чтобы вся семья видела, как ему паршиво и до чего он себя довел. Будет ли Саске стыдно за себя завтра? Будет – настолько, что, придя в себя, он первым же делом подумает о том, как бы гирляндой с окна удавиться. Заботит ли Саске это сейчас? Совсем не заботит. Это будут проблемы завтрашнего Саске Учихи.        Просто сегодня весь город кажется таким красивым, а жизнь – такой приятной, что думать о плохом не хочется. Хочется приключений. Хочется стыдных фотографий на память, которые все будут просить удалить, но никто так и не удалит; хочется стыдных историй, чтобы напоминать их потом друг другу и вгонять в краску. Хочется чего-то, от чего закипит кровь: не то толкнуть Джуго в какую-нибудь пьяную драку просто ради шутки, не то самому нарваться на полицию и проверить, сможет ли от них убежать. Саске на месте не сидится больше: он шатается по району в компании таких же дурных, таких же легких на подъем дураков, как и он сам, и внутри все разрывается на части – хочется веселья. Такого, чтобы даже друзья Саске отговаривали – неправильного и опасного, какого в другие дни не бывает. Саске шестнадцать, и сегодня Саске нетрезвый и непривычно счастливый. Когда еще ему ломать себе жизнь, если не в шестнадцать? Разве не для того и созданы праздники, чтобы творить то, о чем он завтра же пожалеет? Разве не для того такие ночи встречают без родителей?        – Да нас туда даже не пустят, – воет Суйгецу, когда Карин начинает жаловаться на замерзшие ноги и предлагает пересидеть, отогреться в первом попавшемся открытом баре. Саске ненадолго выпадает из разговора – засматривается на снежные вихри в отсветах фонарей.        – Джуго похож на взрослого, – спорит Карин, и Джуго разводит руками. – Никто тебя пить не заставляет, просто посидеть!        – Да, а в барах же как раз так любят, когда у них просто сидят и ничего не пьют, – не унимается. Саске не встревает – ему без разницы, куда податься, только бы не домой, только бы ночь не заканчивалась подольше. Скулеж Суйгецу не находит отклика – Джуго уже теряется за дверью шумного бара.        И весь город, опустевший на улицах, будто здесь сегодня и собирается: Саске не видит ни одного свободного стола. Пьяные и громкие компании стучат бокалами и расплескивают пиво, тонут в заливистом смехе и новогодней музыке из колонок под потолком. Украшенный блестящими снежинками, колокольчиками и километрами гирлянд, бар встречает терпким, привычным для таких мест запахом алкоголя и закусок; в углу, рядом с забитой куртками вешалкой, гордо раскидывает свои искусственные лапы наряженная золотыми шарами елка. Саске осматривается, не торопясь раздеваться, и никому здесь, кажется, нет дела до случайно заглянувших малолеток: люди празднуют окончание паршивого, тяжелого года. Так и должно быть, так и надо: плохое надо гнать, на поминках – веселиться. Что хорошего было в уходящем году? У Саске, кажется, ничего. Школа давила сильнее, родители стали требовать больше в силу возраста и стремительно приближающихся экзаменов. Обито посадили. Тот, конечно, сам был виноват, да и не то чтобы Саске это коснулось напрямую, но определенную тень на фамилию все же бросило, да и у отца появилась новая привычка угрожать Саске тем, что тот «как Обито» кончит. Ничего, в общем, такого, по чему Саске стал бы скучать или тосковать. Год был глупым, абсолютно дурацким, и ничего по-настоящему хорошего он не принес – так пусть уходит громко, пусть умирает с первым январским рассветом. Саске обязательно его уход отпразднует.        Джуго машет рукой, зовет через весь зал – находит место рядом со стойкой. Карин не теряется – тянет за собой Суйгецу за рукав и Саске за намотанный на шею шарф.        – Скидываемся втроем, – наказывает он строго, когда места за столом занимаются, а куртки небрежно отбрасываются на спинки стульев. Липкий от разлитого пива стол, засыпанный крошками арахиса, даже не успели протереть – Саске бы не удивился, если бы Джуго попросту силой выпроводил отсюда тех, кто был здесь до них. Суйгецу, не брезгуя, просто смахивает все на пол.        – Без меня, – выпаливает он спешно, и Карин криво улыбается.        – Без Карин, – настаивает Джуго. – На правах девчонки. Ее угощаем.        Саске думает, как странно, но как с тем же приятно продолжается ночь – в баре. Место, предназначенное только для взрослых, куда в другие дни ему вход был бы заказан. Саске с детства воспринимал бары чем-то исключительным: видел их в кино, слышал о них от Итачи, который периодически пропусках со своими уродами-дружками по бокалу, и представлял их себе иначе. Ожидал чего-то темного, прокуренного, с бесконечными драками и барменами, что непременно прячут под стойкой ружье на случай, если попадутся совсем буйные – на деле же все оказывается прилично, кроме цен на ламинированной алкогольной карте, оставленной на столе и зацепившей сонный взгляд. Саске постукивает по цифрам пальцем и двигает карту ближе к центру стола:        – На правах девчонки я тоже столько платить не буду.        У Суйгецу глаза округляются – почти комично, разве что челюсть до пола не падает. Он смотрит на цены и на Джуго, снова на цены и снова на Джуго, а затем и на Карин – с невысказанными, но очевидными претензиями.        – Ты куда нас притащил? – шипит.        – Что ты ноешь? А сколько по-твоему должно стоить разливное пиво? – вздыхает Джуго, вытягивая из кармана кошелек и пересчитывая оставшиеся деньги.        – Хотя бы дешевле почки.        – Заткнись, – лениво бросает Саске. – Будешь орать – нас точно выгонят. Возьмем, на сколько хватит, а там что-нибудь решим.        – Можно потом к пацанам завалиться, – предлагает Джуго, и Карин кривится – знает она, что там за пацаны, в жизни бы их не видела больше. Парни из компании Итачи, немногим старше, но многим глупее, чем их собственная маленькая компашка. Как Джуго связался с ними когда-то оставалось загадкой в том числе и для Джуго, но так уж вышло – каким-то невероятным образом контакт был налажен, а связь изредка, но поддерживалась. – Они сейчас со своими все, после полуночи у Дейдары собираются, можем туда же.        Саске кажется, что Итачи что-то говорил о нем же. Планировал, может, увидеться – Саске не то чтобы слушал. Пересекаться с Итачи в таком состоянии Саске не хочет, но голова упрямо отказывается строить какие-либо планы дальше, чем на ближайшие полчаса, и потому он пока не спорит. Проблемы нужно решать по мере их возникновения.        – Тогда домой меня сначала проводите, – бросает Карин, и Джуго кивает. Проводят, конечно. Что они, уроды какие-то?        – Слышь, Саске, – улыбается Суйгецу, толкая локтем. – Угостишь меня пивом?        – Нет.        – Я тебя тогда тоже угощать ничем не буду, – цокает, будто правда собирался.        Джуго подзывает официанта, и Саске уже не слушает. Саске вообще не до Джуго сейчас, не до того, что он закажет, сколько он закажет и сколько придется выложить потом. Все, что заботит Саске сейчас, это чтобы им принесли хоть что-нибудь, а не погнали прочь как заблудившихся малолеток. У них и документов-то сегодня нет – только наглые лица и чувство абсолютной вседозволенности. Сегодня можно все.        Саске засматривается на пестрящий новогодним концертом телевизор на противоположной стене. Все те же приевшиеся рожи, каждый год распевающие одни и те же песни, разве что здесь их перекрикивают колонки и чужие разговоры, мешающиеся звонким смехом. Он растворяется в шуме бара. Не замечает людей вокруг и чувствует, что они не замечают его в ответ – все так, как и должно быть. Саске не слушает разговоры за столом, не слушает предсказуемые подколы Карин и то, как Суйгецу смеется и затыкается сразу, как понимает, над кем вообще подшучивают. Саске просто хорошо здесь, в окружении нетрезвых незнакомцев, в хороводе чужих жизней, разрывающихся общим праздником. Серая, надоевшая повседневность сменяется шумной, золотисто-красной, оборачивается в мишуру и звенит колокольчиками; она вдруг пахнет морозами, елкой и бесконечно льющимся алкоголем. Он растворяется в общей радости чему-то неуловимому, чему-то долгожданному и такому мимолетному. Подумаешь, год сменяется другим. Ничего ведь нового, каждый год сменяется другим, Саске таких застал уже шестнадцать – а все равно здорово. В компании ли дело? В нежном, но таком опасном возрасте? Неважно – просто хорошо. Он тянет носом оставшийся на вороте запах дезодоранта Итачи. Чужой шкаф давно стал своим – Саске вытянулся, а Итачи не жадничает. Хотя Саске, в общем-то, и не спрашивает.        Волосы, сбившиеся сосульками от стаявшего снега, расправляются пятерней – Саске прихорашивается. Откидывает с лица влажную челку, цепляет отросшие волосы в низкий хвост и тут же распускает – чувствует себя неловко, будто некрасиво выходит. Суйгецу лезет ближе, всматриваясь в открытый лоб: ссадина налилась красным. Несмертельная, затянется быстро и даже шрама не оставит – да у Саске кот царапается сильнее, у него на руках следы страшнее, чем на лбу от ручки. Хозуки грубо тычет пальцем в ушибленный лоб, и Саске дергается – кожа слегка отекает, опухает в месте удара, назревает шишкой. Саске вскидывает руку просто как рефлекс: не бьет в ответ и замирает, а потом думает, что Хозуки заслужил, и все же хлещет ему по руке и, чтобы не забывался, толкает в плечо так, что тот едва не валится со стула, за Джуго цепляется.        – Фонарь ярче, чем на елке на площади, – заключает Суйгецу уныло, и Саске цокает.        – Нечего руки свои было распускать, – закипает, и Карин заливается смехом – тоже пытается ткнуть пальцем Саске в ушибленный лоб. Саске, в общем-то, хороший человек, он за равенство: по руке Карин хлопает так же звонко, как и Суйгецу.        – А ты мне что, чужой, что ли? Не хотел помогать – ходи теперь, как ложка расписная!        – На вас люди смотрят, – тихо бросает Джуго, с кривой, но вежливой улыбкой забирая у официантки графин. Кружки тяжело опускаются на стол. Никто не спрашивает возраст, не требует документов – все вдруг забывают об ответственности. Праздники пьянят и дурманят: вседозволенность становится всеобщей, законы вдруг ненадолго отступают в сторону, освобождая дорогу мчащему на всех парах веселью.        И действительно смотрят – ненадолго, но все же бросают любопытные взгляды на слишком молодую и слишком громкую компанию. Саске оборачивается через плечо, засвечивая битый лоб: все, кто обернулся, уже забывают о шумных малолетках, кроме одного единственного столика в другом конце тесного зала. Мужчина, подпирающий щеку рукой, смотрит хитро, пристально, будто сам желает, чтобы Саске не отворачивался. Саске хмурится, и тот, улыбаясь, машет рукой – подзывает.        Саске разворачивается обратно, и Суйгецу наклоняется к столу ниже, а за ним – остальные. Голос падает до опасного шепота:        – Видели, да? Там мужик совсем поплыл. Давайте его на пиво разведем?        – Каким образом? – спрашивает Карин тихо. Суть заговора улавливают сразу – мужчину и его недвусмысленный взмах ладонью видели все.        – Сходи и пококетничай, пусть счет наш оплатит, – бросает. – Он же сам позвал.        – Чего?! Я никуда не пойду! – Карин шипит, откидываясь на спинку стула и переплетая на обтянутой вельветовым платьем груди руки. – Под старика меня подложить решил?        – Никто такого не говорил, – вступается Саске, и Суйгецу хлопает по столу ладонью.        – Да ты дура, что ли? Знаешь, какая сейчас у них пенсия?        – И на старика он не похож, – Саске оборачивается снова – быстро и аккуратно, чтобы не таращиться. Незнакомец уже, правда, и не смотрит на них больше – отпивает из низкого бокала, наклонившись к собеседнику. – Слева который. Справа – точно старик, седой весь. Вот он, наверное, нищий, к нему не подходи.        – Я сейчас вообще домой поеду.        – Хватит, – басит Джуго, и за столом все правда замолкают. Он разливает пиво из графина по тяжелым кружкам, подталкивая к Карин тарелку с арахисом. Мешать градусы – дело гиблое; молча следя за тем, как бокал накрывается пенной шапкой, Саске думает о том, что заранее знает, чем все кончится. Все кончится тазом у кровати, притащенным Итачи под утро, когда ковер спасать будет уже поздно. Он отпивает осторожно, слизывая с губы густую пену. Не то правда хорошее пиво, не то Саске просто все сегодня кажется хорошим. – Она никуда не пойдет.        И есть ведь в этом смысл, так ведь и правильно – нельзя отправлять девочку кокетничать со взрослыми нетрезвыми мужчинами даже в шутку, тем более в праздничную ночь. Это просто опасно: даже если те и попытаются уцепиться за нее своими клешнями, разборки со взрослыми мужчинами им не нужны. Все это заканчивается одинаково: либо эти самые взрослые мужчины находят в себе наглость распускать руки, либо находят в себе гордость и сдают буйных малолеток стражам охраны порядка. Встречать новогоднюю ночь в участке в ожидании родителей – совсем не то, о чем сегодня мечтал Саске. Да и так, если прикинуть грубо, завяжись драка, смогли бы они дать достойный отпор? Джуго – с плечом больным, Суйгецу – придурок, а Саске развозит с двух глотков так, что на ногах устоять получается с трудом. Неважно, какие там у них пояса, как долго они занимаются, сколько соревнований выигрывали прежде – все оно меркнет на фоне того, как пьяно блестят уставшие глаза. Никаких бросков и захватов сегодня. Саске, может, от одной только попытки вывернет.        Суйгецу смотрит на Саске хитро, и Саске знает: ничего хорошего не выдаст. Стоило закопать Суйгецу Хозуки где-нибудь в сугробе и сказать Мангецу завтра, что его забрали на перевоспитание на фабрику эльфов. Или что санями Санта переехал. Или что автобусом зашибло. Неважно, там уже во что поверит.        – Не смей, – предупреждает Саске сразу, и Суйгецу хватает его за предплечье.        – Саске, сходи ты! – шипит, разрываясь хищной улыбкой. Джуго усмехается следом, и Карин по другую сторону стола тоже хватает Саске за руку, едва не сбивая свой бокал локтем. Не люди – шакалы.        – С какой стати? Пусти! – вырывается, но Суйгецу хватает его снова, дергая на себя.        – На правах девчонки, Саске, – скулит, и Саске цокает. Знает, что даром им уже не сдалось пиво за чужой счет – уродам только цирк подавай. Им только и нужно, чтобы Саске пошел позориться, пока они будут сидеть тут, тыкать в него пальцами и паскудно хихикать за его спиной. Он слишком давно знаком с этими недоразумениями, чтобы вестись на такие уловки. – Ну что тебе стоит?        Карин тоже тянется ближе и заискивающе роняет голову на обтянутое толстым свитером плечо Саске, но тот стряхивает ее и недовольно отпивает из бокала. Терпкое теплое пиво приятно обволакивает горло и оседает хмельной горечью на языке.        – То есть меня под старика подкладывать можно? – спрашивает он тихо, и Суйгецу важно изгибает брови.        – Конечно. Ты – это другое дело.        – Никто тебя не подкладывает, – встревает Джуго, и Саске вздыхает. Трое против одного. Сволочи.        Он бросает короткий взгляд через плечо.        Мужчина, что прежде махал их столику, так и не смотрит в их сторону больше – ведет тихие разговоры с тем вторым, седым и, вероятно, нищим, и тихо смеется, симпатично скалясь. Саске плохо видит вдаль, да и в глазах уже начинает густо плыть, но мужчина за столом в другом конце зала отсюда совсем не кажется ему стариком: в черной рубашке или джемпере – не разбирает, с водопадом темных, как сама новогодняя ночь, волос, что он скручивает в жгут и перебрасывает через плечо; красивое, ухоженное лицо – не как у второго, что седой и нищий, а будто правда ухаживает за собой, будто он себя любит и, сколько бы там ему ни было, пытается молодиться. Наверное, и пьет нечасто – кожа издалека кажется почти идеальной, без единого изъяна и белой, как сам снег.        Такие мужчины не ведутся на подростковые пакости. Он наверняка из тех, что в обычной жизни таскают модное пальто и уродливые остроносые ботинки и зависают в дорогих ресторанах с ноутбуками, на которых только и делают, что читают почту; работают в стеклянных бизнес-центрах, водят хорошие машины и квартиры себе покупают тоже хорошие. Они находят себе красавиц-жен, которые не рожают им детей, чтобы не портить себе фигуру, и трахают их без интереса; уйдет – и ладно, всегда найдется новая. Он, должно быть, из таких: важных настолько, что странно даже, что без охраны заявился. Какой-нибудь, может, бизнесмен, который спускает не на порно, а на пакеты акций, пьет исключительно дорогой виски со льдом и курит сигары, как в кино. Благотворительностью, может, занимается – сидит, составляет в новогоднюю ночь компанию какому-то неотесанному бездомному. Такие мужчины с малолетками разговоров не ведут. Саске знает: он окинет его важным взглядом с ног до головы и отвернется, будто Саске и вовсе рядом не было, и дело с концом. Не то чтобы Саске это задело бы, но прилюдное унижение, особенно в ответ на мелкую гадость, все равно звучит так себе. Оно воняет. Оно не идет Саске совсем, он к такому не привык – пусть Суйгецу забирает его себе.        – Не пойду я, – стонет он недовольно, вытягивая из цепких лап Суйгецу руку.        – Сходи просто узнай, что он хотел, – не отлипает Суйгецу, и Саске его энтузиазм искренне начинает надоедать. Неладное что-то – как-то подозрительно настойчиво он его к чужому столу гонит. – Он же тебя не съест.        – Да как я пойду? Ты мне лоб расшиб.        – И что? Не скули, ты даже расшибленный хорошенький, – пытается ухватить Саске за щеку, но Саске звонко бьет его по руке снова и в десятый раз жалеет, что сел с ним рядом.        По залу громко разливается праздничная музыка – переливы колокольчиков и женские завывания о рождестве, что прошло уже почти неделю назад. Вечер располагает к безумствам: соседние столы не слышат в общей суматохе бара их перекрикивания, никто не пытается к ним лезть – все заняты собственными бокалами. Саске думает, как получается. Мысли тонут в опустившемся в желудок пиве и шипят в его пене опасными идеями. Может, Суйгецу в первый и наверняка в последний раз в жизни, но все-таки прав, и Саске правда ничего не стоит просто пойти и узнать, зачем тот махал им? Не Саске ли так хотел найти себе приключений? Нынешнее положение дел вдруг разом ощущается совсем скучным: ну посидят они в баре, ну выпьют – а что в этом такого? С таким же успехом они могли бы выпить где угодно, хоть на улице во дворах под залпами чужих салютов. Это просто неинтересно. Да, совсем не то, к чему Саске привык, но на деле же – тоже обыденно. У каждого здесь будет такая же история, как у него: просто новый год в баре. С ума, конечно, сойти. Другое дело – правда нарваться на какого-то пижона и развести его на деньги. Или не развести. Да даже просто пойти и потрепать ему нервы – уже интереснее, чем просто сидеть и спорить. Потом, когда каникулы кончатся, и одноклассники спросят, как Саске отметил новый год, он обязательно скажет, что весело. Суйгецу обязательно растреплет, как они кидали мужика на деньги, и Саске не станет подтверждать поползшие слухи, но и отнекиваться не станет – будет держать интригу. В каждой девчонке, даже если она и не девчонка совсем, а так, просто по праву, чтобы на пиво не скидываться, должна быть загадка.        Саске оборачивается напоследок, будто перед смертью надышаться хочет, и снова смотрит на Суйгецу исподлобья, зло. Тот понимает без слов – уломали. Аккуратно поправляет ему челку, откидывая пряди со лба, но подвисает на секунду и правую сторону волосами все-таки прикрывает – какой-то не очень симпатичный у Саске расползается синяк. Таким, битым и недовольным, денег не дают. Любят красивых. Саске, в общем-то, по единственному критерию подходит, только пусть лбом пока не светит – на всякий случай.        – Так, – выдыхает Саске тихо, обводя стеклянным взглядом собравшихся за столом тварей. Те, уловившие его пакостный настрой, наклоняются ближе. – Если он оплатит нам счет, вы втроем скидываетесь и отдаете мне столько же, сколько будет в чеке.        – По рукам, – довольно улыбается Джуго, протягивая ладонь, но Саске не пожимает ее в ответ – прогоревший на бирже Обито когда-то учил с уродами официальных сделок не заключать. Вот, думает Саске, что и требовалось доказать: готовы теперь сами выложить ту же сумму, что и за пиво с закусками, лишь бы отправить Саске в лапы незнакомца, только бы погиенить. Ничего, думает, ничего страшного. Последним всегда смеется Саске – даже если не смешно совсем, даже если над самим собой. Сегодняшняя ночь исключением не станет.        Он обязательно закроет их счет – Саске не отстанет, пока своего не добьется.        И он поднимается, с шумом отодвигая тяжелый стул и скрипя ножками по старому паркету. Голова разом заходится кругом, и он на мгновение хватается рукой за стол, только бы не повело в сторону – пиво бьет по вискам и поднимается выше по пищеводу. Саске сглатывает и, не глядя больше на чудовищ, когда-то и зачем-то набившихся ему в друзья, поправляет челку – Карин разрывается смехом, и Суйгецу грузно пинает ее под столом, цепляя ботинком колготок – тот тут же идет широкой стрелкой.        Саске уходит гордо.        Неровно, осторожно придерживаясь за чужие стулья и опасно покачиваясь, почти не разбирая дороги перед собой – но гордо, ни разу о собственные ноги не запнувшись. Будь, думает, что будет. Из любой ситуации Саске выйдет победителем, как бы все ни развернулось – у Саске в рукаве всегда припрятана его самая мощная карта: если что-то пойдет не так, он может просто нагрубить и исчезнуть, пока тот не успел переварить и опомниться. Отработанная схема.        Только ноги отчего-то не гнутся, пока он тащится через весь зал к чужому столу, и колени будто подкашиваются – Саске думает не о волнении. Саске просто не думает: голова приятно, но тяжело пустеет, и он двигается уже исключительно на автомате. Это не Саске больше, не тот упрямый и угрюмый мальчишка, которым был еще утром; это его другая, более дерзкая, более наглая, если есть куда, версия, которая убеждает себя, что не боится и не стесняется, и которая на части разорвется, только бы указать сволочам за столом, решившим, что они умнее его, где их место. Саске – будто серпантин взорвавшейся над головой хлопушки: вьюжит в пространстве, не зная, где осесть, яркий и неуместный. Пестрый бумажный кружок, неудачно попавший в салат. Та извечная ложка дегтя в каждой абстрактной бочке меда.        Он останавливается у чужого стола, аккуратно опираясь рукой на столешницу, и мужчина лениво разворачивается, встречая Саске мягкой, слегка нетрезвой улыбкой. Храбрившийся, Саске вдруг язык прикусывает, вглядываясь в глаза напротив: в густой окантовке длинных прямых ресниц, в приглушенном свете бара отливают золотом, как шампанское или то же пиво, смотрят хитро, с вполне ожидаемой издевкой, будто не ожидал, что из всех четырех явится именно Саске, но совсем не расстроен. Он подпирает щеку рукой и вскидывает тонкие брови в ожидании, пока Учиха оттает. Саске был прав: симпатичный и совсем не старый – просто, может, взрослый или зрелый. Не пенсионер, в отличие от некоторых за этим же столом. Он бросает на второго мужчину быстрый недовольный взгляд и невольно кривится.        – Ну? – выпаливает Саске невежливо, и мужчина растерянно усмехается.        – Что – ну? – спрашивает. Голос у него негромкий, вкрадчивый, шершаво-бархатный – Саске слышит его, несмотря на общий шум толп вокруг. Под пристальным взглядом не моргающих глаз он даже теряется на мгновение: бросает быстрый, осторожный взгляд обратно на друзей, и те, поймав его, тут же так неумело делают вид, что и не пялились на Саске вовсе – сразу заводят слишком шумные разговоры ни о чем. Саске заставляет себя снова посмотреть на мужчину.        Нет, думает, это не бизнесмен с пакетом акций – это что-то неуловимо темное. Хищное и опасное, разверзающее перед Саске бездну своим холодным, острым взглядом. Он смотрит так, как на Саске смотрели соседские собаки перед тем, как броситься догонять; смотрит, как смотрел на одноклассников Саске перед тем, как выдать самую гадкую и мерзкую колкость в мире, за которую по-хорошему шею бы ему свернуть или нос разбить хотя бы в кровь – заслужил ведь. Такой, думает Саске опасливо, не держит при себе красавицу-жену в хорошей квартире, которая встречала бы и провожала его на дела утренними засосами и вечерними отсосами – такой сам должен из людей души высасывать. Есть в нем что-то нехорошее. Саске по одному только голодному взгляду понимает, что шутить они вздумали не с тем. Из всех людей в баре, к кому можно было подойти, его толкнули навстречу бездне.        – Вы же звали, – упрямо напоминает. Кивает на свой стол позади, и мужчина, переглядываясь со своим наверняка бездомным соседом, давится нехорошим смешком.        – Да, официанта, – поправляет, и Саске хмурится.        На столе – тарелка со свежими закусками, наполненные низкие бокалы, звенящие крупными кубиками льда. Саске складывает простое уравнение в своей совсем не просто соображающей сейчас голове. Пусть время после неправильной интерпретации безобидного и никак не касающегося Саске жеста будет больше либо равно нулю. Условная функция тотального стыда Саске строго возрастающая; комментарии Суйгецу, что Саске слышит и сейчас, даже не оборачиваясь, тоже обозначим параметром. Таким образом, масштаб случившейся катастрофы пропишем как произведение стыда на комментарии Хозуки, где при времени, стремящемуся к бесконечности, комментарии Суйгецу будут строго ограничены снизу положительной константой. Произведение расходится: предел при времени, стремящимся к бесконечности, в отличие от терпения Саске не существует в конечном виде. Вывод: ситуация неразрешима без внешнего воздействия. Вывод: предел функции равен бесконечности. Вывод: Суйгецу Хозуки получит по башке.        Саске не находится, чем ответить – теряется под тяжелым взглядом, пока мужчина сам его не одергивает, наклонившись ближе. С плеча мазутным водопадом распадаются стянутые в слабый жгут волосы.        – Один тут отдыхаешь? – спрашивает с лукавой улыбкой, и Саске кривится. – Или взрослых потерял?        – Один, – выплевывает грубо, разом забывая о предателях, ехидно сплетничающих за спиной. Для Саске их больше не существует. – Я сам здесь сегодня за взрослого.        – И развлекаешься, значит, по-взрослому? – он окидывает мелко пошатывающегося Саске взглядом с головы до ног и снова заглядывает в глаза – видит же, в каком состоянии, улавливает от Саске терпкий запах. На мгновение Саске кажется, что тот засматривается на его лоб, и потому он снова поправляет челку.        – Типа того.        – По-взрослому в одиночку не развлекаются, – поправляет, отодвигая из-за стола соседний стул и приглашающе кивает. – Садись.        А Саске колеблется. Стоит ли оно того, не пожалеет ли он завтра, что ввязался в эту авантюру? Не станет ли это какой-то страшной, непоправимой ошибкой? Отец с детства учил не разговаривать с незнакомыми мужчинами: не брать у них конфеты, потому что в них обязательно будут наркотики, и ни в коем случае не ходить с ними смотреть на «щенков», которые те обычно достают из расстегнутых под плащом брюк. Саске и собак-то не любил, разве что кошек, а наркотики ему предлагали не незнакомые мужчины, а вполне себе знакомые ребята из классов постарше. Никакой опасности от незнакомых мужчин прежде Саске не чувствовал. И что стоили слова Фугаку? И где все эти обещанные отцом приключения? Где все эти радости жизни? Саске тянется к стулу и уже собирается сесть, как голос подает едва живой, уже валящийся на стол нищий пьяница рядом. Смотрит на Саске и кривится:        – Оставь мальчишку, – и так неразборчиво, так хрипло и куда-то в сгиб локтя, что Саске кривится в ответ – разговаривать все равно, что со старым, заправленным мочой мотоциклом.        Мужчина же, все же приглашая Саске сесть рядом, только улыбается, не сводя с него глаз. Разворачивается к нему всем корпусом и бросает старику, не оборачиваясь:        – Нет, это мне на новый год.        – Слушай, мальчик, – басовито зовет тот, подняв косматую голову. Саске нехотя смотрит в ответ – омерзительное, конечно, зрелище. – Иди отсюда, здесь детям не место.        – Эй! Где ты увидел ребенка? – не выдерживает, огрызается шумно, и мужчина усмехается, оборачиваясь на соседа через плечо. Тот вскидывается разом – не привык, что малолетки лают в ответ, громко хлопает по столу, заставляя тарелку с закусками подпрыгнуть, но рта раскрыть не успевает – мужчина заставляет замолчать аккуратным кивком головы.        Саске шестнадцать – в каком месте он ребенок? Явно не в этом – не в украшенном и шумном баре, где ему, не попросив документы, налили выпить, а незнакомый мужчина, не раздумывая, предложил ему сесть рядом. Саске давно взял за правило игнорировать существование людей, которые ему не нравились. Пьяный и лохматый старик, гавкающий на него на весь зал – один из таких. Он Саске не ровня. По-хорошему бы ему и вовсе сказать спасибо за то, что Саске не побрезговал с ним за один стол сесть, а он еще и рот раскрывать смеет. Надо было все-таки отправлять по его душу Карин.        – Не обращай внимания, – улыбается мужчина рядом, наклоняясь ближе, и Саске растерянно вскидывает брови – на лице оседает его теплое, терпкое дыхание. Виски? Коньяк? Водка? Саске такое не пил, но отчего-то вдруг хочется распробовать. Неосторожно роняет мутный взгляд на чужие влажные губы и силой заставляет себя вновь заглянуть в его глаза. Незнакомец всматривается в него, задумавшись, и слабо усмехается.        Саске тянет носом чужой запах: наверняка дорогой парфюм, отдающий чем-то древесным, запах мороза от тяжелых волос, запах крепкого алкоголя – крепче того, что пили они у Суйгецу, крепче всего, что когда-либо на праздниках пил отец. Бокал в хватке длинных пальцев лениво взбалтывает темную, почти черную выпивку – Саске засматривается. Глаза у Саске такие же стеклянные, как и тающий в бокале лед; такие же черные, как и чужое ядовитое пойло.        – Что это? – кивает он на бокал. Лед звонко стучит о толстые стенки – Саске позволяют принюхаться, и спирт горько бьет в переносицу. Он невольно кривится. Правда крепкое.        – Тебе такое нельзя, – улыбается в ответ, делая глоток. Кольца на пальце, замечает Саске, нет. Нет, значит, красавицы-жены, которая рожает ему детей и довольствуется сексом без интереса, только бы не ушел к кому-то моложе. – Закажи себе что-нибудь, если хочешь, но не это.        – Почему нет?        – Потому что рано, – и двигает в сторону Саске тарелку. Тонко нарезанный сыр, орехи, чашка меда в центре – все то, чем сам Саске алкоголь никогда не закусывал.        Вот, значит, как бывает, думает. Кто-то пахнет дорогим парфюмом, пьет концентрированную горечь и закусывает сыром, а кто-то таскает свитера брата, заливает в себя купленное старшими парнями пиво и заедает чипсами, будто дикий. Старик, что пьяно засыпает за столом рядом, Саске не ровня, но и он этому пижону, как оказалось, не ровня тоже. Он чувствует себя нелепо. Так же неуместно, как мед на тарелке с сыром. Пришедший из ниоткуда со своей пустой болтовней и расшибленной головой, вмешавшийся в компанию, в которой ему места нет, беспардонный, наглый, по сравнению с этими двумя – правда ребенок. Что он здесь делает вообще? Приключений хотел – только здесь ими и не пахнет, думается. Здесь пахнет хорошо и дорого; странным и непонятным знакомством ради смеха, о котором Саске не пожалеет, но о котором вспоминать потом станет до неприличного часто. А знакомство ли? Он ведь и не представился даже. Незнакомство, получается, да и позади, за спиной никто не смеется, даже комментариев своих паршивых никто больше не отпускает. Саске оборачивается на мгновение – а те и вовсе на него не смотрят, будто забыли. Твари, думает. Что там ненужный, что здесь – все тот же мед на тарелке с сыром. Да кто вообще ест сыр с медом?        А мужчина смотрит на него, будто Саске и есть мед – сладкий; настолько, что зубы сводит – и хочется больше, и нельзя – вредно и опасно. Смотрит на Саске так, будто здесь и сейчас, в эту самую ночь, именно таким, какой он есть, слегка нетрезвый и побитый, лохматый и в глупом свитере, он самый уместный и самый неожиданный, но бесконечно приятный. Смотрит так, будто Саске на тарелке незнакомца – самая желанная сегодня закуска.        – Часто бываешь здесь?        – Первый раз, – признается Саске честно.        Он прикидывает почти здраво: тот урод, что посмел на него рявкнуть, еще купился бы на его россказни; этот же мужчина – нет. Не из того он теста, с такими не шутят. У него глаза блестят недобро – будто не отпустит, даже если сейчас Саске попытается уйти. Схватит за запястье и дернет обратно за стол, не даст уйти, пока сам не наиграется. Саске не боится: здесь, в толпе людей, ему ничего не угрожает, да и сам Саске за себя постоять в состоянии – он, пусть и нетрезвый, но все еще дзюдоист. Он ведь с детства в борьбе, руки к броскам и захватам приучены давно.        А мужчина все смотрит, смотрит голодно, хитро, и Саске не выдерживает взгляда – занимает все свое внимание оставленной на столе алкогольной картой. Саске не страшно, но густая, напряженная атмосфера за столом подстегивает, заставляет подобраться. С Саске такое впервые. Мужчина рядом, едва не нависая над ним, давит его своим вниманием, смотрит совсем не так, как одноклассницы – ему будто весело от того, как Саске перед ним теряется. Саске приятно быть ему не ровней. Воздух едва не искрит, когда мужчина замолкает и дает Саске время осмыслить себя в зависшей за столом тишине – разве что Саске даже не пытается больше думать. Голова, подбитая дверной ручкой, отказывается работать, и Саске не щелкает тумблеры запасных генераторов – ему это сегодня не нужно. Здесь и сейчас, неуместный, как мед на сырной тарелке, Саске выбирает глупость, безрассудство и вседозволенность.        Внимание мужчины не пугает – оно льстит. Оно интригует.        – А что, будут какие-то рекомендации? – Саске лениво ведет пальцем по списку коктейлей. Мужчина, бросая взгляд Саске за спину, жестом зовет официанта – заказывает молча, так, будто бывает здесь часто, и все уже давно выучили, что значит его «как обычно». Он подпирает щеку рукой, рассматривая лицо Саске без стеснения, и тот бросает короткий взгляд исподлобья в ответ. У Саске глаза совсем не такие – почти черные; у него же – будто медовые. Забавно, думает.        – Рекомендую больше сюда не приходить, – говорит он вежливо, и Саске вскидывает голову.        – С чего бы?        – Здесь часто собираются, скажем, плохие люди, – и мягко смеется над самим собой. Красиво обнажает ряд белых, ровных зубов, цепляя нижнюю губу клыком – выходит криво, почти развязно, так нетрезво, что Саске не выдерживает и слабо, едва заметно улыбается в ответ. Мужчина рядом – совсем не старик, но очевидно взрослый, зрелый. Сейчас, когда Саске может рассмотреть его ближе, тот кажется ему по-настоящему симпатичным.        – Типа вас? – поддевает, и тот удивленно вскидывает брови в ответ. Саске без спроса тянет грецкие орехи с тарелки – горькие и жирные, противно скрипят на зубах. Вседозволенность как она есть.        – Почему же? Из всех плохих людей вокруг сегодня я, может, самый хороший, – бросает и отвлекается всего на мгновение – вежливо кивает официанту, опускающему перед Саске бокал. Саске принюхивается, болтая за ножку. – Да и если бы я был плохим, разве получил бы сегодня такой подарок?        – Разве хорошие люди спаивают детей? – усмехается и отпивает – не столько потому, что хочется, сколько для того, чтобы просто лицо за бокалом спрятать. Саске ведь не дурак – улавливает намек. Старается не думать о том, как розовеют его щеки, и как по лицу расползается смущенная улыбка.        Он с детства такой – противный и хитрый; умело жонглирует словами, подменяя понятия, просто чтобы разговор свернул в нужное ему русло. Саске знает, чем спекулировать, и не стесняется этим пользоваться – ему даже интересно, настолько ли у него развязан язык, чтобы заболтать мужчину, и правда ли он такой, каким его Саске для себя выдумал, чтобы не купиться на его дешевые уловки.        – А разве ты ребенок? – спрашивает почти ласково, и Саске закатывает глаза. – Да и от алкоголя здесь одно название – один сок почти. Считай, что угощаю.        – Так что там за подарок? – перебивает неожиданно для себя громко, будто бы нервно. Бросает осторожный взгляд на старика рядом, что и не обращает на них внимания больше – висит на телефоне, отойдя к барной стойке и перекрикивая праздничную музыку из колонок. Мужчина улыбается, глядя на Саске прямо и совсем не моргая.        – Ты, – открыто, и не то чтобы Саске ожидал чего-то другого, но внутри все равно затягиваются волнительные узлы, и по груди вдруг разливается что-то теплое, и растянутое горло свитера вдруг будто душит, и растянуть бы его еще сильнее, и снять бы с себя этот свитер вообще – душно и сладко. Ему с ним жарко рядом. – Как тебя зовут?        Саске улыбается. Пьяно и нежно – так, что незнакомец зеркалит улыбку в ответ, придвигается ближе. Тянется к нему в надежде, что Саске поделится секретом. Саске наклоняется ниже, и мужчина игриво разворачивает голову, чтобы Саске представился горячим шепотом на ухо. Так, чтобы только он сегодня здесь его услышал.        Саске облизывает губы.        – Это неважно, – бросает он тихо, и мужчина соглашается – кивает и не спешит отстраняться, только в глаза снова заглядывает.        Саске чувствует, как щеки обжигает его дыхание, как на собственных губах оседает запах его выпивки. Он всматривается в золото чужих глаз: подернутые густой пеленой, блестящие слишком ярко для того, кто пил мало, но достаточно для того, кто пил так крепко. Взгляд прошивает насквозь. Связывает Саске по рукам и ногам, не позволяя сдвинуться; Саске – все равно что елочная игрушка: стеклянная и красивая, но неживая будто – замирает волнительно. Забирай и вези домой аккуратно, чтобы не разбить по пути; забирай – и украшай им свое жилище, чтобы с окончанием праздников убрать и снова будто навсегда забыть. Так, просто чтобы ненадолго порадовал. Красивый, но по-настоящему совсем не нужный.        – Хорошо, останемся незнакомцами.        – Это лишнее, – повторяет Саске вслух для того, чтобы самому себе охотнее поверить.        Имена – слишком личное. Слишком важное для тех, кто больше никогда не пересечется. Саске ведь отдает себе отчет: такое случается всего раз в жизни. Он больше никогда не подойдет ни к кому в баре, кто был бы старше и важнее, и никогда больше его не пригласят выпить, зная, что так нельзя. Он больше никогда не встретит кого-то, кто смотрел бы на него, как на настоящий подарок, как на маленькое новогоднее чудо; не встретит мужчину, что будет играть с ним в такие опасные игры на виду у всех. Саске знает: он ведь будет вспоминать о нем. Возвращаться своими глупыми мыслями к странному, случайному мужчине в таком же случайном баре, придумывать десятки сценариев, как все могло бы закончиться, мысленно переписывать их пьяные диалоги. Цепляться за мимолетное веселье нельзя – жизнь не должна сводиться к одной случайной встрече. Без имен правильнее – так Саске не сможет найти его снова, если вдруг в порыве подростковой истерики или от скуки станет искать. Вечер должен оставаться своего рода сказкой: встретиться раз и разойтись навсегда.        – И как мне называть тебя тогда?        – Никак, – просит Саске, отпивая из бокала и окидывая взглядом зал – только бы не на него, не в его глаза.        Где-то за спиной в гуще зала громко хлопает бутылка, и по бару раскатывается радостный вопль. Время близится к полуночи, год – к своему завершению, а Саске – к маленькому, невысказанному безумию. Ему хочется говорить глупости, но рот не раскрывается – отчего-то вдруг кажется, что мужчина рядом не оценит. Подумать только: сидит и выпивает в обществе такого, как он. Это совсем не то же самое, что пересекаться с компанией Итачи, где разница в возрасте – лет пять всего, и по ощущениям Саске будто даже старше. Не то же самое, что праздновать в компании родителей и с разрешения отца «пробовать» алкоголь со стола, каждый раз нехотя отказываться и будто бы сдаваться под ненастойчивыми предложениями, наигранно кривиться обжигающей горло горечи. Здесь и сейчас год уходит в прошлое, забирая с собой все ошибки и сожаления, все трудности, нелепые обиды и неудачи. Год забирает с собой человеческие разочарования, чтобы смениться новым, и чтобы жизнь снова началась с чистого листа – простая и глупая, полная таких же глупых надежд. Все уйдет в прошлое, и мужчина рядом уйдет тоже.        Он тянется к тарелке и цепляет пальцами тонкий ломтик сыра, аккуратно сворачивая в трубочку.        – Тебя, кажется, друзья потеряли, – замечает. Саске нагло разворачивается всем корпусом, и любопытные головы Суйгецу и Карин тут же отворачиваются. Хозуки, дернувшись, задевает бокал локтем, и тот с грохотом переворачивается на стол, расплескивая остатки пива. – Все смотрят сюда и смотрят.        – Они меня сюда и отправили, – признается Саске лениво. – А вы никого не потеряли?        Старик, что выпивал рядом, все так и висит на телефоне у барной стойки. Запускает пальцы в косматые волосы и громко спорит в трубку, перекрикивая гомон пьяного зала. Мужчина отмахивается.        – Пусть. Он поругался со своей женщиной, ему не до меня, – пожимает плечами, предлагая Саске сыр. Тянет к лицу и аккуратно тычет сложенным ломтиком в самые губы, и Саске неловко дергается.        Неоднозначно, игриво и абсолютно пошло – так все это Саске видится. Ему вдруг кажется, что каждый в баре на него смотрит, каждый ждет, пока поддастся, чтобы показать на него пальцем и на весь город закричать: «Смотрите! Малолетка раздвигает ноги!» А Саске ничего и не раздвигает – даже не размыкает губы, только смотрит растерянно и почти смущенно. Красиво краснеет, очаровательно и совсем по-мальчишески, но ни рта не раскрывает, ни назад не подается – только смотрит упрямо в ответ, пока мужчина не сдается первым и не оставляет Саске в покое. Сам этот сыр дурацкий откусывает.        А Саске, может, и не хочется теперь, чтобы его в покое оставили. Может, ему хочется, чтобы с ним настойчивее играли, чтобы заставили сдаться его. Он смотрит на аккуратный след зубов на ломтике сыра и, перехватывая его из чужих пальцев, отбрасывает обратно на тарелку. Это не истерика – это привычный каприз: если что-то идет не так, как Саске хочется, он пополам разорвется, но перевернет все с ног на голову. Саске противный и требовательный, если разгонит самого себя, то снесет все и всех в радиусе видимости; Саске – бомба замедленного действия. Петарда, которая выстреливает не сразу, а как только ты подойдешь ближе проверить, что не так и почему заглохла; корсар, который в шутку бросаешь однокласснику под ноги, а он залетает тебе в капюшон. Саске и с людьми-то не сходится не потому, что разговаривать не умеет, а потому что все его раздражают, ко всем у него находятся какие-то претензии: то относятся к нему как-то не так, то по фамилии зовут вместо имени, будто пренебрежительно, или наоборот зовут по имени, будто имеют на то право; не так выглядят, говорят слишком громко, несмешно шутят или наоборот шутят слишком много. Саске – человек настроения, к такому подход особый нужен, а тут экземпляр совсем иной – не искал никаких подходов даже, Саске сам к нему притащился. Проскользил, как по обманчиво укрытому снегом льду, и едва в ноги не рухнул.        И к нему у Саске сейчас претензий почему-то не находится. Сидит, тает перед ним и возразить не смеет, позволяет к себе вот так неприкрыто приставать на глазах десятков людей. Саске не думает, смотрят ли на них, не обращает внимания на мир вокруг. Просто сидит и смотрит в строгие глаза напротив: все такие же золотые, все такие же стеклянные – змеиные совсем.        – Ты что, – усмехается по-доброму, – нервничаешь?        А Саске глухо сглатывает. Саске убедил себя, что нервничать – не его привычка; теряться, смущаться, глупить – отчасти, но нервничать? Перед мужчиной, что смотрит так близко и так голодно, не отпуская и не давая поводов уйти?        – Нет, – врет, – но будете так смотреть – начну, – и мужчина тихо смеется, отодвигаясь.        Так правильно, думает Саске: он здесь не за этим.        Присматривается аккуратно: хорошие часы на запястье, дорогая, должно быть, рубашка, закатанная в рукавах и слегка расстегнутая в воротнике; красивые остроносые туфли, наверняка кожаные, которые и на сгибах не заламываются. Закуски на столе приличнее тех, что заказывают обычные посетители – не распыляется на арахис и прочий мусор. Сыр с медом – подумать только. При деньгах, значит. Кокетничает, играет и не гонит прочь – не против, чтобы Саске сидел здесь, не против, чтобы пил. Станет ли он платить за Саске? Он ведь сам сказал, что угощает. А станет, если Саске попросит, платить за их стол? Он ведь для того и подсел – просто на спор, потому что Суйгецу – урод, которого вдруг так захотелось ткнуть носом в его место.        Саске думает, что сказал бы, что тот мог бы оплатить их счет в качестве новогоднего подарка. Саске ведь тоже, как оказалось, подарком для него стал. У Саске в этом году подарок для всех одинаковый – его приятная компания.        Странно, но здесь, за чужим столом в пропахшем алкоголе баре, даже когда его съедают нетрезвым взглядом, Саске отчего-то не чувствует угрозы. Отчего-то верит, что этот мужчина не соврал и среди толпы плохих людей действительно оказался хорошим, пусть и спаивает, пусть и заигрывает, пусть и позволяет и себе, и Саске то, что позволять не должен. Саске с ним на удивление приятно, пусть и непросто – все переживает, что скажет или сделает что-то не так, и необъяснимая магия вечера рассеется; что праздничная ночь обернется обыкновенной, сменяющей среду четвергом.        Было бы Саске приятно ошибиться сегодня? Может, и было бы.        – Смелое решение, – кивает мужчина. Саске хмурится. – Прийти сюда в новогоднюю ночь и напиться.        – Я не напился, – спорит в ответ на ленивую улыбку.        Саске кажется, он волнительно трезвеет, и зрение будто проясняется, будто перестает кружиться голова; кажется, будто встанет, и ноги снова понесут его ровно. Саске всегда кажется, что он не выдает себя, если заявляется домой, пропустив с Суйгецу по бутылочке. Ссылается на сильную усталость, сразу тащится в душ, а потом закрывается в комнате и искренне верит, что его родители – идиоты, что не чувствуют от него запаха и не видят, как того штормит и как он обивает косяки плечами. Верит в себя так, как в детстве не верил даже в Санту. О том, как густо он краснеет, стоит выпить, и как у него сразу развязывается язык, Саске слушать не хочет. Все они врут. Саске никогда не напивается.        – Это пока.        – Вы же тоже здесь, сидите и пьете, – кивает на низкий бокал со звенящими кубиками льда. – И что, разве это смело?        – В моем случае – нет.        – Это еще почему?        – Потому что я старый, – и снова улыбается, заставляя Саске неловко улыбнуться в ответ.        А Саске смотрит и думает: да не старый ведь совсем. Совсем не похож на того пьяницу, что отирается у барной стойки, оставив их наедине; и выглядит он хорошо, и говорить с ним приятно. Тонкие морщины у глаз и заломы бледной кожи у рта – оно, думает, не о возрасте совсем, оно о том, сколько эмоций было прожито, не лет. Саске не позволит себе рассыпаться в комплиментах, но про себя отмечает: совсем не старый. Ничего общего с тем безобразным существом, что смело на Саске рявкнуть.        Саске лишь замечает:        – Вы странный.        А он, заправляя за ухо выбившуюся прядь, ухмыляется довольно, отпивая из бокала.        – Обычно мне говорят это позже.        Саске думает о том, какой он все-таки глупый: наверняка, если бы у него была где-то выдуманная красавица-жена, которая не рожает ему детей и которую он трахает без интереса, он бы не проводил новогоднюю ночь здесь, в баре в компании какого-то бездомного бедолаги. Он бы не трепался ни о чем с подсевшим малолеткой, не покупал бы ему выпивку, не вылизывал бы нетрезвым взглядом. Саске думает, тают ли на его густых волосах и длинных ресницах снежинки, розовеют ли на декабрьском морозе его щеки. Думает о том, как было бы приятно вытянуть его на улицу посмотреть салюты, ловить в отражении его стеклянных глаз разноцветные взрывы. Саске думает: а зашли бы его игры дальше? Нашел бы он в себе наглость притянуть Саске к себе ближе? Смог бы, прямо как во всех этих глупых новогодних комедиях, поцеловать его в последние секунды уходящего декабря? Шутить про омелу, которой нигде на деле-то и нет, и прикрывать от посторонних взглядов собственной спиной? Было бы это для него достаточно смелым решением? Саске ведь, может, и не отпирался бы. Для видимости толкнул бы в грудь только для того, чтобы на деле прижаться к нему ладонями, и обязательно бы кривился потом перед друзьями, будто не понравилось совсем, будто против был изначально, но пошел на дикости ради них, неблагодарных сволочей. «Вы все мне должны», – сказал бы им потом. Зло гасил бы их глупые шутки ближайшую тысячу лет, потому что не забылось бы такое, обязательно бы об этом триста шестьдесят пять дней в году вспоминали. Так, без пустых разговоров о романтике, о запретной любви с первого взгляда и прочей дешевой ерунде – просто в шутку, потому что сегодня все можно? Просто так, ради интереса – смог бы он его поцеловать?        И всего на секунду Саске думает о том, как все-таки правильно они поступили, не отправив сюда Карин. Саске не привык делиться.        – Обычно? – спрашивает, лениво болтая остатки коктейля в бокале. Мешать градусы было плохой идеей, но другим сегодня вход в его голову запрещен. – Часто угощаете малолеток и вот так смотрите?        – Как? – улыбается.        – Вот так, – фыркает в ответ, не находясь со словами. Так, как на Саске обычно не смотрят: так тепло и вместе с тем же страшно, что неясно, бежать бы ему лучше или наоборот в омутах его пьяных глаз топиться.        Он осушает бокал одним глотком, даже не кривясь – будто колу пьет, ту самую, что на праздничных грузовиках из рекламы развозят. Саске следит, как заходится его кадык, и мелко вздрагивает, когда бар взрывается радостным воплем и аплодисментами. Там, в мешанине чужих голосов, Саске слышит смех Карин и Джуго; оборачивается, только чтобы выцепить в толпе Суйгецу, неловко поднявшегося из-за стола с пролитым на джинсы пивом, и разворачивается к мужчине снова – тот коротко салютует отошедшему знакомому, поднимая пустой бокал. Саске тонет в чужом счастье и совсем не обращает внимания на то, как стрелка часов над баром перебегает за двенадцать. Все, что Саске интересно сейчас – это ответы на свои глупые вопросы. Он взгляда не сводит с мужчины рядом, сам, кажется, моргать перестает, лишь бы ни на мгновение не упустить из виду. Тот смотрит в ответ, игриво улыбаясь, и даже не замечает, как официант снова наполняет его бокал.        – Будь ты лет на пять старше, я бы решил, что ты пытаешься флиртовать, – бросает, и Саске цокает, подбирается весь, отставляя свой полупустой бокал в сторону – боится, что дрожащие пальцы не удержат. Флиртует? И не думал.        – А сейчас что?        – А сейчас ты просто слишком умный мальчик, зашедшей не в ту дверь.        – Я не ребенок, – повторяет Саске упрямо – ведь детям не наливают, ведь на детей так не смотрят, с детьми так себя не ведут. В другой ситуации, в другой компании Саске бы обязательно вспылил, но сейчас Саске пытается держать себя в руках, говорит спокойно, совсем не дерзит и не закатывает истерик – разве дети так могут?        – Ты просто не выглядишь, как ребенок, – исправляют его вежливо, и Саске тяжело вздыхает.        – Как аккуратно, – усмехается. Вот и ответ на все его дурацкие вопросы: нет, не найдет он в себе смелости, не станет он его даже в шутку целовать.        А на душе все равно отчего-то радостно. Значит, так было нужно. Значит, Саске будет не за что цепляться, не к чему будет возвращаться воспоминаниями, кроме как странного разговора в новогоднюю ночь в случайном баре, неуместному на сырной тарелке меду и тому, как вежливо его отшили. И нет у Саске никаких обид: ни на родителей Суйгецу, что решили вернуться домой раньше и выгнали всех прочь, ни на случайного незнакомца, что не решил марать о мальчишку руки. В этом, кажется Саске, и кроется то самое чувство, что топило его изнутри – то странное и тоже неуместное чувство безопасности: он позволяет Саске пить с ним, потому что Саске выпьет и без него; позволяет сидеть рядом, не прикасаясь, не позволяя ни себе, ни ему перейти черту, чтобы Саске не ушел за другой стол, к другим людям, к тем самым «плохим», которые никаких черт и вовсе проводить не станут. На мгновение это кажется даже милым – такая забота льстит, но где-то внутри Саске вспыхивает бенгальским огнем: да почему нет? Саске же не против, никому он ничего не расскажет. Он ведь готов – бери и играй с ним, как получится. Только ругаться себе не позволяет – взрослые так себя не ведут.        – Всегда, когда того требует ситуация.        – А сейчас что, требует?        – Конечно, – улыбается. Саске лениво тянет с тарелки сыр и все же окунает его в мед. Следит, как тот густо стекает обратно в чашку, и пробует, чудом не капая на подбородок. Как и ожидалось: гадость. И кому такое нравится?        – Жалеете?        – Немного, – признается честно, и Саске кивает. Он, наверное, тоже немного жалеет. – Если бы ты встретился мне позже, разговор мог бы быть куда интереснее.        – А сейчас со мной неинтересно?        – А сейчас с тобой опасно.        Он, наверное, прав, и Саске не пытается спорить. Просто Саске тоже жалеет, что встретились они именно сегодня. Жалеет, что так и не узнал, что такого страшного плещется в его бокале, и тают ли на его волосах снежинки. Жалеет, что не узнал, каково это – когда все же касаются, чтобы тут же отпустить друг друга и разойтись навсегда. Саске окидывает бар взглядом: все та же атмосфера праздника, все те же официанты, бегающие между столами и подливающие в пустеющие кружки и бокалы; все та же радостная болтовня Суйгецу и Карин, все тот же лениво доедающий арахис Джуго. Елка в углу, наряженная золотыми, как глаза незнакомца, шарами, мигающие над барной стойкой гирлянды и морозные узоры на окнах – все то же самое, разве что сказка новогодняя не случается. Саске остается здесь – в этой пестрой и красивой, но все еще унылой реальности.        – Тогда зачем смотреть так, будто знаете, чем все закончится?        – Я знаю, чем все не закончится, – мягко в ответ. Саске должен быть благодарен за то, что мужчина не решает им пользоваться, пусть и допускает возможность, но отчего-то совсем не детская, самая настоящая взрослая обида душит изнутри.        – Почему нет? – спрашивает тихо, не рассчитывая, что тот услышит. Понимает ведь, как выглядит: глаза мутные, почти щенячьи, смотрит исподлобья, будто навязывается и упрашивает; сидит, ссутулившись, в этом глупом свитере и с подбитым лбом, грустный и растерянный. Понимает – и ничего с собой поделать не может.        Саске совсем плывет рядом. Завтра, прийдя в себя, он спишет все на выпитое и на то, что с ним такое случилось впервые. Завтра он приведет себя в порядок, возьмет себя в руки, переоденется дома в чистую футболку, заклеит пластырем лоб и засядет играть по сети, заткнув мир вокруг наушниками; завтра он решит, что так правильнее всего. Что смелым решением этого странного мужчины было не поддаться Саске и не наделать глупостей, не испортить ему молодость и не сломать жизнь, а отказать ему во всем, на что тот вздумал намекать. Завтра он решит, что смело было выбрать здравый смысл. Сегодняшний Саске списывает все на выпитое и грустно смотрит из-под ресниц. Как и ожидал: не тот человек, что поведется на его глупые уловки.        – Я же сказал: из всех плохих людей здесь сегодня ты выбрал самого хорошего, – и Саске усмехается в ответ. – Вернемся к этому разговору, если встретимся когда-нибудь снова.        – Счет мне хотя бы закроете? – выдает на вздохе, и мужчина смеется, расправив плечи. Беззлобно, так, будто Саске и не наглеет вовсе. Кивает коротко и снова тянется за сыром. Саске здесь искать больше нечего, спросить в лоб – а там, что бы ни ответил, можно и прощаться.        – Закрою, – обещает.        А Саске думает: красивый, интересный, при деньгах, еще и голова на плечах соображающая. Саске думает: взрослый, может, старше Фугаку даже – а Саске шестнадцать. Саске думает, как же все-таки жаль.        А люди все так же празднуют, все так же дают друг другу обещания на новый год, которые ни за что не сдержат, все так же звенят бокалами и льют тосты. Старая плесень у барной стойки все так же болтает по телефону, хватаясь за сердце и клянясь в бесконечной любви тяжело заплетающимся языком. Музыка сменяется более быстрой, она становится громче, давит на голову и отдается вибрацией где-то в груди. Саске думает, это все правда из-за музыки: то, как распирает изнутри, как дышать становится труднее, как вдруг сушит горло, и как вдруг хочется пить. Саске думает, что глаза режет от усталости или от намешанного в его бокалах вечером – совсем не от того, как многообещающе на него смотрит этот странный и, может, в чем-то глупый мужчина, для которого он стал сегодня подарком.        Саске давится остатками коктейля. Еще и коктейль ему заказал невкусный.        – Вы каждый новый год здесь встречаете? – спрашивает он, не глядя на него больше, и мужчина улыбается, осторожно цепляя пальцем челку Саске. Рассматривает битый лоб, разукрашенный едва заметным, бледным синяком, и Саске уходит от возможного случайного прикосновения.        Глупый и наивный – и чего расклеился? Гаснет, как затухающий бенгальский огонек, прямо на глазах и изо всех сил старается взять себя в руки. Ссадина – ерунда, внимания она не стоит. Не стоит внимания его глупый свитер, его лохматый затылок, не стоят внимания его грязные ботинки. И за что переживал? Почему так волновался?        – Не ищи со мной встреч, – просит вежливо, ласково. – Если суждено, встретимся так.        – Я и не ищу, – отнекивается, и мужчина кивает, будто верит.        Встречал ведь таких, наверняка за ним такие хвостом вьются – Саске бы не удивился.        И хочет сказать больше, только седое недоразумение перебивает – вмешивается в приятный, пусть и грустный, разговор, грубо хватает мужчину за плечо и что-то бормочет на ухо; лицо у него красное, счастливое, щеки тянутся заломами от улыбки. Саске не встревает: снова оборачивается на стол, где его должны ждать друзья, а те, кажется, уже и не ждут – смирились с тем, что Саске за чужим столом завис. Саске не против.        Он засматривается на плывущие перед глазами огни гирлянды, тесно обнимающей елку под самый потолок, и думает: а стал ли мужчина рядом для него тоже подарком?        Вот, думает Саске, и все, когда старик возвращается и, хлопнув древней раскладушкой, садится обратно за стол. Именно здесь и заканчивается эта странная короткая сказка: тот смотрит тяжело, пусть и не говорит ни слова, Саске понимает и так – ему не рады. Он все еще мед на сырной тарелке. Та самая неуместная омела, под которой, неловко потупив взгляды, волнительно теряются и не целуются. Саске отводит взгляд, рассматривая бар, и все в нем по-прежнему яркое, красивое и праздничное. Саске не грустно – он реалист. Какие ему новогодние сказки с неожиданными знакомствами, странными сказками и историями, о которых вспоминать без румянца в щеках не получится? Мужское внимание, особенно когда мужчина пьян, – самая дешевая вещь на свете, вот и все. Саске шестнадцать, и он уже давно не ребенок, чтобы верить в сказки.        А ночь на этом не заканчивается. Не заканчивается снег за окном, не унимается мягкая, первая январская вьюга. Там, на улице, не прекращают греметь залпы салютов, елки не прекращают осыпаться, не перестают тянуться километры гирлянд. Никуда не исчезают друзья, что не подают вида, но по-прежнему ждут Саске с его рассказами, как все прошло. Там, за дверями бара, мир продолжает праздновать, встречая новый, такой же, может, бессмысленный и глупый год, полный пустых обещаний и сожалений о мелочах. Утром Саске вернется домой, и дома праздник тоже не кончится: стол по-прежнему будет ломиться от еды, что ожидала его прихода, а в комнате его будут ждать подарки, что он не успел распаковать с вечера. У Саске все будет в порядке, и год у него будет неплохим. Сейчас он вернется к друзьям и забудет о том, как странно, как неловко, но приятно провел время в обществе незнакомца – а тот еще и счет пообещал закрыть.        О подарке разве что вспоминает. Бессовестно заглядывает в чужие глаза и поджимает губы, бросая прямо при противном старике:        – А мне подарок не положен?        – Слушай, мальчик, – начинает тот снова, и снова старика перебивают. Ему с Саске сегодня говорить не положено – он замолкает, щелкая языком, и опрокидывает стопку, давясь своими непрошенными комментариями. Саске, как и было сказано, внимания не обращает. Много чести.        Мужчина осторожно заправляет отросшую челку Саске за ухо, открывая разбитый лоб, и улыбается так тепло и вежливо, что снега на улице, кажется, тают. Саске тает с ними – позволяет вот так безобидно, так осторожно прикоснуться к себе, аккуратно скользнуть самыми кончиками пальцев по взмокшей коже. Саске не перебивает. Может, он и вовсе разрешил Саске сесть здесь, разрешил ему выпить, играл с ним так бессовестно и так красиво улыбался просто потому, что пил много и крепко – Саске не знает. Он лишь смотрит в глаза напротив, тоже пьяно, только по-другому, и замирает, боясь шевельнуться. Не моргает даже больше.        – Убери от него руки! Орочимару, – рычит старик рядом, толкая того под локоть. – Ты, иди отсюда живо!        А Саске не слушает. Саске думает лишь о том, что зря он назвал его по имени.        Вот, значит, как? Орочимару?        Губы трогает легкая улыбка.        – А свое теперь все-таки скажешь? – улыбается в ответ, и Саске качает головой. А свое – все еще лишнее. – Я спрошу, а ты подумай, и если через пару лет мы встретимся снова, и ты расскажешь, что решил, будет тебе подарок. Договорились?        – А если я забуду?        – Значит, вопрос был не для тебя.        – Значит, мне ждать подарок годами? – Саске капризно кривит губы, ловя на себе недовольный взгляд пьяного старика рядом.        – Самые ценные подарки всегда дарят невовремя, – заверяет, а Саске отчего-то наивно хочется поверить.        – Тогда договорились. Что за вопрос?        – Как думаешь, пути сходятся, потому что люди ищут друг друга, или потому, что они идут одинаково?        Саске смотрит на него упрямо. Повторяет мысленно, растягивая слова жвачкой, и взгляда не отводит – запоминает. На этом, думает, и надо прощаться. На приятной ноте, когда никто еще ничего не успел испортить. Саске оставляет случайное знакомство в прошлом году.        Сошлись ли его пути с этим мужчиной сегодня случайно? Шли ли они по жизни одинаково, чтобы встретиться здесь сегодня, не ища друг друга? Предначертано ли им было сегодня пересечься здесь и здесь же разойтись, чтобы однажды встретиться снова? Кто этот мужчина – случайное знакомство, что вот-вот уйдет в прошлое и останется в старом году, или же вопрос времени? Куда ведут эти его пути и сплетутся ли они с путями Саске снова?        Там, за спиной, в гуще бара снова разливается радостный смех. Там разливают по бокалам, хлопая пробками из бутылок, там звенит стекло и снова тянутся тосты. Там Саске ждут с его маленькой гадкой миссии с оплаченным чеком и дурацкой историей, в которую мог вляпаться только Учиха. На правах самого наглого и бессовестного в компании, на правах самого настойчивого, сегодня – на правах девчонки. Ночь для Саске не заканчивается, и праздник – тоже.        – И как мне быть, когда я смогу ответить? – спрашивает, и Орочимару ведет плечом.        – Ответишь на мой вопрос и поймешь все сам.        – И сколько у меня времени?        – Сколько угодно, – обещает он с улыбкой. Саске кивает. Он обязательно подумает, обязательно решит эту сложную, неподдающуюся никаким законам задачу – Саске ведь не глупый. Олимпиадник. – Не торопись. Твой подарок никуда не денется, будет лежать и ждать тебя, сколько потребуется.        – Где мне его искать потом? – упрямо, снова игнорируя недовольное рычание старика рядом. Орочимару роняет голову к плечу, скользит кончиком языка по обветренным губам, усмехается тихо – наслаждается отчаянным нежеланием Саске прощаться.        – Там, где пока тебе места нет.        – Так, слушай, умник, – гремит старик пьяно, хлопая по столу и наклоняясь ближе. Саске наконец переводит на него взгляд, и ничего в его глазах теплого не остается: ни намека на искренность, ни растерянности, ничего – только концентрированная злость и раздражение, что он сдерживает в себе из исключительной сегодня вежливости. Смотрит на него исподлобья, недовольно, упрямо, и тот тушуется всего на мгновение – не ожидал, что мальчишка окажется настолько наглым. – Ты исчезнешь отсюда или нет? Тебя вывести силой?        А Саске и рта раскрыть не успевает. Не успевает посоветовать ему закрыть свой, не успевает плюнуть ядом в ответ и правда предложить ему помериться силой; даже Орочимару не успевает встрять и угомонить назревающий скандал. Саске едва подрывается со стула, как крепкий хлопок по плечу сзади мгновенно отрезвляет – почти пугает своей внезапностью. Саске разворачивается рывком. За столом разом устанавливается тишина – все смотрят на Суйгецу, что выпаливает на одном дыхании:        – Саске, нас сейчас Мангецу заберет, собирайся быстро, он на машине.        И Саске не успевает ответить – лишь разворачивается обратно, встречаясь своим растерянным взглядом с хитрым взглядом напротив. Орочимару подпирает щеку рукой, довольно склоняя голову и улыбаясь.        – Саске, значит? – тянет, и Саске думает, что Суйгецу Хозуки должен был остаться в прошлом году, сбитый санями Санты и там же где-нибудь закопанный в сугробе. Желательно еще и такой же разукрашенный, как и сам Саске, за его длинный поганый язык.        И воздух отчего-то разом густеет, и музыка вокруг вдруг кажется тише – ненадолго замирает весь мир, давая Саске отдышаться. Этого случаться не должно было, им стоило оставаться незнакомцами, чтобы не рушить ту странную сказку, чтобы правда оставаться друг для друга секретами. Кто он теперь? Не умный мальчик, который зашел не в ту дверь, а всего лишь какой-то подбитый и слишком настойчивый, обыкновенный Саске?        – Еще один! – громко хлопает по столу новый знакомый-незнакомый Саске. Орочимару хватает его за руку и грубо дергает, пытаясь угомонить, и тот игнорирует – указывает на Саске пальцем и недовольно цедит, переводя мутный взгляд на Суйгецу и обратно. – Пошли оба отсюда!        Суйгецу, испуганно дергаясь, тихо бросает неловкое:        – Здрасьте.        – Ладно, – Саске поднимается. Задерживаться смысла больше нет: счет ему пообещали оплатить, да и за столом ему больше не рады. Выводить на конфликт пьяного и старого придурка весело, но хорошим явно не закончится: придется либо терять лицо перед Орочимару и правда решать все силой, либо позорно выслушивать оскорбления и обтекать, будто совсем себя не ценит. Орочимару тоже не дает поводов остаться. Уходить нужно вовремя – тогда, когда у другого еще не возникло желание прогонять. – Мне пора, – бросает тихо, и Орочимару кивает, вежливо улыбаясь и снова цепляя пальцами бокал.        – Хорошая мысль.        Саске оборачивается через плечо.        – Всем так говорите?        – Нет, – честно, – только тем, кому правда пора.        И Саске уходит, не прощаясь.        И правда собирается, как велено, потому что родители Суйгецу отправили Мангецу забирать их, где бы они ни были, и развозить по домам – остались недовольны разведенным в квартире бардаком. Суйгецу, нервный и дерганный, даже и не спрашивает у Саске, как все прошло, не отпускает свои привычные шутки и колкости, даже деньги, вытянув из внутреннего кармана куртки, на стол бросает, совсем об оплаченном чеке забыв. Видеть его таким непривычно, и никто не пытается сглаживать углы. Суйгецу, раз на то пошло, изначально, как Саске и говорил, во всем был виноват сам. Он криво улыбается:        – Что, похоронят тебя сегодня? – и Суйгецу недовольно мычит в ответ, рывком застегивая на себе куртку и больно прищемляя замком подбородок.        Саске ныряет в пуховик, но не застегивается – привык таскаться по морозам нараспашку. Ждет, пока соберется Карин, пока вернется из уборной, пока десять раз переругается с Джуго по мелочам; Саске ждет, пока соберутся все, кто обычно громче всех воет, что им пора, и быстрее прочих подгоняет его – всегда первого собравшегося. Под суетливый гомон друзей он окидывает взглядом бар в последний раз: запоминает его таким – ярким и праздничным, шумным, набитым глупыми и счастливыми людьми. Запоминает, как ему было здесь весело, как ему было здесь неловко, как ему впервые за долгое время не захотелось откуда-то уходить. Неосторожно бросает короткий взгляд в сторону стола, за которым его сегодня так неожиданно приняли, а там и вовсе о нем забывают: суетятся с зашедшей с мороза женщиной, помогают с тяжелой шубой. Саске усмехается, когда та отвешивает тяжелый подзатыльник старому идиоту, и думает о том, что должен был поддать ему тоже. Там, за тем столом, больше не до него: ему не смотрят вслед и не провожают перед тем, как Саске исчезнет навсегда. Саске – в прошлом, уходящем году.        И ночь все равно не заканчивается. Саске раскуривает одну с Суйгецу на двоих, топчась на снегу у дверей бара. Там, за дверью, он и оставляет старый год вместе со всем хорошим, чем он успел порадовать напоследок. Суйгецу оттаивает: лениво усмехается на глупые колкости Карин и Джуго и смиренно ждет брата, что отвезет его на верную казнь. Над Саске подшучивают будто нехотя. Все треплются, что засиделся он там, что, видимо, понравилось ему зависать со стариками, что самого, если будет буянить, в дом престарелых сдавать теперь будут – там якобы ему теперь место. Саске все это не заботит: он думает о том, как громко хрустит под ногами свежий снег, какой неожиданно тихой стала первая январская ночь; Саске думает о путях.        О том, что совсем забыл загадать желание хотя бы в шутку. О том, что не чокнулся бокалами с друзьями, что не пожелал им в новом году не терять свое счастье в его же подбитом лице. О том, что не отписался родителям и не поздравил Итачи, что вообще забыл о времени. А что бы Саске загадал сегодня, если бы верил, что желания имеют свойство сбываться? Чего бы он пожелал самому себе? Стал бы он загадывать что-то конкретное или просто понадеялся бы остаться в новом году здоровым, а дальше – как повезет? Стал бы он загадывать себе не сходить с пути и всегда знать, куда он ведет? Саске бы правда так хотелось поверить в пресловутое, выдуманное другими людьми чудо.        Он переступает с ноги на ногу, следя, как Карин обстреливает Джуго, лениво подпирающего фонарь, снежками. Слушает, как по тихой улице разносится ее звонкий смех, и как Джуго давится своим задушенным следом, догоняя и пытаясь повалить дуру в сугробы. Суйгецу улыбается. Подпорченный новостями от брата вечер не портит общего настроения: праздник продолжается, просто теперь – немного другой, тише, уютнее. Им с Саске и говорить ничего не нужно, им хорошо сейчас и вот так – просто стоять рядом друг с другом, просто смотреть, как веселятся друзья; просто знать, что они все друг у друга есть. В этом их маленькая радость: в том, чтобы находить поводы устраивать из любой своей встречи праздник. Чтобы терпеть истерики Саске, капризы Карин и глупые, злые порой шутки Суйгецу; чтобы обижать друг друга, но никогда по-настоящему друг на друга не обижаться. Чтобы отправлять друг друга на сомнительные авантюры ради смеха, но все равно прикрывать друг другу спины в случае мнимой, минимально возможной опасности. В том, чтобы ругаться до драк, обещать друг другу больше никогда не пересекаться, но все равно сходиться снова. Таковы их пути – об этом Саске думает, затягиваясь в тишине январской ночи. Праздник, думает, продолжается.        Он не закончится и тогда, когда Мангецу заставит их сесть в машину и развезет по домам раньше, чем их там вообще ждут. Он не закончится, когда завтра Саске будет полоскать прямо с кровати, и когда он до вечера будет скулить, хватаясь за больную голову. Праздник не закончится, когда стихнут салюты, когда съедят последние салаты, а елка дома окончательно осыпется. Саске знает.        Саске вскидывает голову к черному, бесконечно звездному небу, и перед глазами расцветают яркие взрывы фейерверков.        – Я сейчас, – бросает он тихо, игнорируя протянутую руку Суйгецу и отправляя недокуренную сигарету в снег. На незаданный вопрос ожидаемо не отвечает и торопится обратно в бар, пока не успел передумать.        Может, импульсивно. Может, необдуманно, и завтра же Саске обо всем пожалеет, но уйти, по-настоящему не попрощавшись, он сегодня не хочет. Саске не хочет оставаться каким-то обыкновенным умным мальчиком, который зашел не туда, не хочет оставаться просто случайным Саске. Он хочет запомниться таким же ярким, таким же красивым и неуловимым, как режущие небо искрами залпы салютов. Ему ведь обозначили: он подарок. Слишком юный, слишком неуместный, но на то, может, и неуместный, появившийся так не вовремя, чтобы однажды оказаться самым ценным.        И потому Саске спешно возвращается во все тот же шумный, празднующий бар: и музыка здесь все та же, и все тот же запах алкоголя и сгоревших бенгальских огней, и все те же лица, кроме одного красивого, что больше всего сейчас хотелось в последний раз увидеть. Саске протискивается глубже в зал, не снимая куртки. Там, за столом, где его приютили сегодня, Орочимару не находится: старик, расклеившись, изливает душу своей женщине. Саске осматривается и нигде Орочимару не видит: ни у бара, ни за другим столом в компании людей, с которыми видеть его отчего-то не хотелось бы. Его попросту нет, будто и не было изначально; рассеялся, будто Саске попросту его выдумал. Будто фейерверки запускали прямо перед Саске, прямо ему в лицо, и все, что было ночью – всего лишь цветные пятна, плывущие теперь под веками. Саске вздыхает.        Ну и, думает, ладно. Невелика потеря – просто остаться друг для друга случайными знакомствами, так и не пересекшимися больше путями. Разойтись в январской вьюге, чтобы больше, может, никогда и не найтись. Саске оно и не нужно. Он упрямо повторяет себе, что искать ему здесь нечего, но все равно обводит тяжелым взглядом уставших стеклянных глаз шумный зал бара. И снова никого – исчез.        Саске толкает руки в карманы. Наверное, уже ушел. Ничего страшного.        Новый год принимает Саске в свои морозные объятия, и Саске встречает его смиренно, уверенно вскинув голову. Тихая, первая январская, снежная ночь для Саске только начинается, и Саске не будет тосковать по тому, чего не должно было случаться изначально. Может, он все-таки ребенок. Может, сегодня Саске позволит себе хотя бы немного поверить в сказку.        Он разворачивается на пятках, спеша обратно – с друзей станется, и без него ведь уедут; разворачивается и едва разбитым лбом в чужую грудь не влетает, не разбирая дороги. Ему и головы поднимать не нужно, чтобы знать – он по одному только запаху понимает.        Орочимару растерянно замирает в полушаге, в тяжелом пальто с укрывшим плечи снегом и с зажигалкой в тонких пальцах. И как так вышло, что разминулись?        – Решил остаться? – спрашивает он весело, и Саске мотает головой. Нет, оставаться ему нельзя, здесь ему сегодня правда не место. Он ведь вернулся не за этим.        Он вернулся правильно попрощаться.        – Забыл поздравить с наступающим.        И Орочимару молчит. Смотрит на Саске так, что щеки разом краснеют – не то с мороза, не то в смущении, и Саске волнительно замирает. Не вышло ли по-детски? Не кажется ли глупым и надуманным предлогом? Нужно ли оно вообще Орочимару?        А Орочимару улыбается мягко, вежливо, и смотрит так, что Саске сам оттаивает, и с напряженных плеч будто разом спадает сугробами насыпавший нервный груз. В глазах у него – только тихая, невысказанная вслух радость, золотом шампанского разливающаяся по радужке.        – Без двадцати час уже, – поправляет Орочимару, и Саске легко жмет плечами. И не заметил, как год сменился другим. Уже и не полночь даже, оказывается; сорок минут после.        – Тогда с наступившим.        И холодная, тяжелая ладонь игриво зарывается Саске в волосы, треплет, как мальчишку, смешок дурацкий из Саске выбивает. Отчего-то Саске и не против – не отстраняется нисколько, послушно подставляется под легкую ласку.        – С наступившим, – в ответ. – До встречи, Саске.        – А мы еще встретимся?        И Орочимару его отпускает – туда, в новый, уже сорок минут как наступивший год.        Саске не ждет, что тот ответит, но Орочимару все же наклоняется. Обжигает Саске терпким дыханием и уличным январским холодом и тихо, вкрадчиво обещает:        – Если пообещаешь присниться.        И внутри у Саске взрывается что-то так же ярко, так же шумно и красиво, как салюты над праздничным городом.        И каким человеком будет Саске, если не оставит за собой право на последнее слово? Что это за Саске будет, если уйдет, не напакостив на память? Он разворачивается следом, провожая уходящую вглубь бара спину Орочимару взглядом, и бессовестно, не стесняясь людей вокруг, уверенно и громко, во весь голос обещает тоже:        – Я приснюсь без одежды!        А в ответ – бархатный, громкий, искренний смех. Саске не сдерживается и уже на самом выходе, действительно попрощавшись и теперь уже оставляя Орочимару позади, тихо смеется тоже. Ярко и радостно, счастливо – совсем как ребенок.