ЛУЧШИЙ РЕЦЕПТ ЗАСОЛЕННОЙ РЫБЫ! НЕСКОЛЬКО ЧЕЛОВЕК ПОСТРАДАЛО, ПОКА ПЫТАЛИСЬ УКРАСТЬ ЕГО! ЧТОБЫ УЗНАТЬ ПЕРЕЙДИТЕ ПО...

Луна особенно прекрасна сегодня, не так ли? Величественная и одинокая, переменчивая и капризная единоличная владычица ночного неба. С каждой прошедшей ночью она степенно умирает, чтобы потом также каждую ночь благородно заново родиться. Главная спутница всех несчастных душ, сведенных с ума её неземным, мистическим светом. Нежна чарующая колыбельная, гипнотическая, раздающаяся, кажется прямо в коробке черепа, не дающая даже надежды на побег. Мелодия не содержащая пустых и лишних слов столько же опасная, сколько и прекрасная. Песнь, так легко и не заметно утаскивающая невольных слушателей в пучину царства Морфея, не выпускающая спящих из своих холодных объятий до тех пор, пока певец того не дозволит. Но так ли плоха кончина в летаргическом сне? Сладкая. Безболезненная. Достаточно милосердная, чтобы не приносить лишних страданий. Слишком неизбежна, чтобы надеяться избежать. Как хорошо, что это создание не жаждет смерти его команды. Не то, чтобы Рюсуй мог утверждать что знает, что творится в чужой голове. Даже спустя множество украденных у мира ночей, единственной свидетельницей которым был полный и яркий шар Луны на беззвездном небосводе, приблизиться к пониманию мыслей русала как будто ни на шаг не удалось. Он не жалуется. И жадно ловит каждый миг, ведь с каждым проведенным рядом моментом становится ближе к этому неземному созданию. Купающиеся в серебряном свете и темной, почти дегтярно-черной крови золотые чешуйки остаются на древесине палубы сокровищем, о котором даже самые смелые покорители морей мечтать не смеют. Жуткое зрелище от которого взгляда не отвести. Как безжалостно, к себе в первую очередь, с влажным тревожным звуком отходят легким движением руки пласты плоти от тела. Как сходит длинный, сильный хвост, миру открывая пару совершенных и абсолютно человеческих ног. Русал уверенно стоит на своих двоих, будто с рождения шагал по земле бренной, а не покорял морские течения. Также уверенно сокращает расстояние между ними лёгкими, широкими шагами. Остатки чешуи, так похожей на россыпь золотых монет, полной противоположностью им осыпаются совершенно беззвучно. Почти такие же сверкающие на свету чешуйки, только гораздо менее плотные, более декоративные, он видел у прекрасных карпах, безмятежно плавающих кругами, в искусственно разбитом пруду. Опадают пышные, будто жабо плавники. Срастаются жабры на шее и ребрах, оставаясь тонкими, невооруженному глазу почти не заметными на светлой коже, будто шрамами, гармоничными полосами. Пугающие и прекрасные метаморфозы, за которыми сколько ни старайся не наблюдать, все равно что-то потустороннее заставляет замереть, уставившись. И вот русал ничем не отличим от человека. Если не вглядываться в заостренные зубы и не нарываться под бритвенные когти. Если не выводить губами и одними кончиками пальцев изящные узоры-доказательства не совсем людской природы, оставшиеся на теле. Как луна контролирует приливы и отливы, так и пристальный и отстраненный взгляд контролирует ток крови по его телу. От сердца к конечностям, от тяжёлых, налитых конечностей обратно в бешено бьющееся сердце. Это бешенный поток, как раскаленная лава, на своем пути разрушающий все, оставляющий после себя только блаженную пустоту того, что можно назвать лишь истинной свободой. Так близко, что каждую слипшуюся от морской воды ресницу пересчитать можно. Только протяни руку, и серебряное лунным светом золото волос послушно проскользнет меж пальцев. Опасно. Опасно так тянуть руки к нему без предварительного согласия, разрешения на то. С каждым лишним движением, с каждым не осторожным действом повышаются риск потерять пальцы минимум. Но предупреждающие раны от когтей, генезис которых скрыт от команды словами правде подобной лжи, давно обернулись рубцами, которые он носит с почтительной гордостью. Как доказательство того, что эти неописуемо короткие, в независимости от длительности светового дня, ночи действительно были. Не его выдумка, не бред, не принимание желаемого сна за действительную скучную реальность, из которой лишь сны — самый действенный способ эскапизма. Что-то разжигающее бушующее пламя неутолимого желания. Обладать. Принадлежать. Надеяться, что существо, будто переменчивые воды океана, неподвластное людской воле с очередным робким восходом полной луны на бесконечном просторе развёрнутого над головой неба, само решит вернуться в ожидающие объятья. Самый капризный, своевольный его любовник. Рюсуй так сильно никого в своей жизни не хотел. Поэтому когда сильная рука тянет его в сторону капитанской каюты, как он может допустить даже шальную мысль ей противостоять. Как простому слабому человеку устоять перед соблазном глаз, что в потустороннем лунном свете манят блеском чистейшего янтаря. Разве не величайшая человеческая глупость — сопротивляться тому, чего желаешь всем сердцем и душой? Разве не величайшая человеческая сила — готовность принять свои желания, ту темную часть души, что подавляется, прячется от судящих глаз иных, что довольствуются малым, усредненным, что боятся даже признаваться в самих себе чистую, глубоко в костях укорененную потребность большего, и нести груз ответственности своих сокровенных мечтаний с гордостью. А Рюсуй всего лишь плененный моряк, что по велению переменчивого нрава сирены, широко расправив плечи, последует куда угодно. *** Как это вышло? Как же так получилось? Это неправильно. Так не должно быть. Величественный корабль, гордость морского флота, что неумолимо, целенаправленно рассекал морские просторы не должен тонуть в водах, где судьба ему — главенствовать. Он не должен полыхать ярким пламенем, что солёная вода отчего-то потушить не может. Его не должна сопровождать какофония из криков борющихся за жизнь моряков, а только восторженные возгласы толпы, что запечатлела момент триумфального отбытия. Столько надежд возлагалось на это плавание. Его дебютное плавание. Один из важнейших моментов в его жизни — долгожданный переход во взрослую жизнь, традиционное признание мальчика мужчиной, непосредственно вовлечение в семейное дело. И поначалу все складывалось хорошо. Идеально даже! Та самая мечта, о которой так молился он. Тот самый сон, которого желал он. Только сладкому сну долго длится было не суждено. Все началось странно. Липко и тягуче, как древесная смола. Со странной тишины и тяжёлого воздуха, что пах озоном и неосязаемой опасностью. С до того спокойно плывущих вдоль корабля китов, что слишком резко, слишком, казалось, напугано сменили темп и ритм своего китового пения и поспешно скрылись глубоко от поверхности. И тогда грянул шторм. Сильнейший, разрушительнейший в его жизни. С молниями, до того яркими, что освещали тёмное от густых, не пускающих никакого иного света, облаков. С дождём и ветром, сбивающими с ног, сносящими литую мачту. С волнами, такими высокими, что доставали до парусов. Шторм такой неестественный, такой резкий в своей беспощадности. Такой шторм, которого в природе быть не должно. Все попытки команды бороться со стихий, с самой матерью природой изначально были обречены на провал. Болезненно очевидно, пугающе неизбежно это стало ясно, когда самая высокая в его короткой жизни волна полностью перевернула корабль. Так головокружительно, ошеломляюще было потерять опору под ногами. Свободное падение длилось всего доли секунды, и жёсткий удар хрупкого тела о бушующую поверхность воды болезненно вышиб из легких смешанный с дождевой и морской водой кислород. В ушах звенит набатом. Очередная волна накрывает с головой, отталкивает от и без того жалкой опоры в виде обломка палубы, вымывает резко все мысли из головы, кроме тех, что о спасении своей жизни. Солёная вода жжёт слизистую рта и носа, обжигает болью содранные на руках ранки, от упорного цепляния за хрупкую древесину, не выходит до конца, кажется, из желудка и лёгких, тянет к такому пугающему глубиной морскому дну, сколько не брыкайся, не пытайся такое не знакомо тяжёлое тело заставить всплыть обратно на поверхность. Воздух в бронхах стремительно кончается. Голова набита ватой, и из-за мрачной темноты не видно поверхности, не получается разобрать где верх, а где низ, чтобы хоть как-то выбраться из плена обозлившего на непочтительных людей океана. А потом, словно солнечный зайчик, проскользнувший сквозь витражные окна в темень комнаты, на периферии зрения мелькнула чья-то тень. Если бы Рюсуй и до этого был обязан не дышать, то все равно потерял бы остатки дыхание. Потому что вылитый из чистейшего золота силуэт почти светился во мраке солёных вод, неизбежно привлекая безраздельное внимание к себе. Тончайшие нити золотого шелка, что с гордостью бы носили и императоры, обрамляли сияющее кукольное лицо. Граненными золотыми монетами сверкали чешуйки хвоста. Тончайшим шифоном отдавали полупрозрачные пышные плавники. Про морских дьяволов слагали много историй. Но ни одна из них в полной мере не могла описать его великолепие. Русал кружится вокруг него хищно. Наблюдает внимательно глазами подобными закатному солнцу за слабеющими с каждой секундой болтыханиями незадачливого человеческого детеныша, по злому року попавшего в неблагоприятную для жизни или, хотя бы, выживания среду. За спиной первого русала, будто из пустоты материализуется второй силуэт, гораздо более темный и мрачный, почти сливающийся с окружающей обстановкой. Смотрит совершенно безразлично — и хорошо, потому что препарирующий взгляд этих беспросветно чёрные глаза страшнее, чем тонуть — гораздо более заинтересованный чем-то в стороне, что Рюсуй разобрать не может. Зрение расплывается. Легкие горят от нехватки воздуха. Тело обмякает, теряя с каждым мигом остатки былой борьбы. Нечестно. Он хочет жить. От этой простой мысли глаза начинает жечь иная соль. И тогда же белые руки тянутся к нему, но сил, чтобы сделать какой-то рывок, попытаться сбежать, уплыть подальше нет. Рюсуй теряет сознание. Но холодная смерть не принимает его в бережные объятья. *** «Пожалуйста». В мистическом серебряном свете луны Стэнли выглядел неземным. Белоснежным и грациозным в каждом четком штрихе лебедем, по ошибке прибившимся к неловкой стае серых гусей. Призраком, скорбью удерживаемым на земле обетованной, что только при робком, не прячущимся за темными облаками круглым месяцем луны, становится подвластно восприятию самому грешному из всех чувств — зрению. Но в приглушенных, теплых оттенках, отбрасываемых трепетным огоньком свечи, в уверенных руках Рюсуя, на постели в капитанской каюте он становился до реального материальным. Осязаемым. Покорным другим таким же грешным чувствам. Таким живым. Настоящим. Чем-то, что можно видеть, слышать и ощущать в полной мере. Удерживать кого-то подобного в своих руках неописуемо. «Пой». Рюсуй благоговейно обхватывает чужое горло, дрожащими от нервного возбуждения и переливающегося через край нетерпения, руками. Проводит большими пальцами сначала по чувствительным выцветшим линиям заживших жаберных дуг, вверх, вдоль кадыка, пока большие пальцы любовно не обводят изящную линию челюсти, сердцеподобный и чувственный изгиб губ. Стэнли не сопротивляется почти опасному прикосновению. Но и не поддаётся на встречу. Он наблюдает. Всегда. С внимательностью, от которой кружится голова и плывет перед глазами. Потому, от пристального, почти не мигающего, то ли кошачьего, то ли рептилоиднго взгляда вниз позвоночника неудержимым табуном спускаются мурашки. Но в небольшом, обжигающем холодом прищуре можно прочесть явную команду поторапливаться. Ночь юна, а зимняя длина. Но, конечно, кто Рюсуй такой, чтобы противостоять молчаливому приказу не тянуть. «Песнь, что ты пел моей команде, я хочу.» Стэнли приходит не каждое полнолуние. Но каждое полнолуние в тихой надежде хотя бы увидеть его, к каждому потенциальному его появлению Рюсуй особенно тщательно готовится. Это почти несправедливо. Так совершенно и абсолютно нечестно, что это чарующее создание, будто вырезанное из нефрита и морской пены, домом зовёт именно морское дно. Но может, это и к лучшему. Подобную красоту, что ни одному, даже самому искусному художнику полноценно не передать, что так легко и невзначай пленит паутиной жгучего желания, не оставляя ни шанса выпутаться, прячут обычно в лабиринта стен внутренних покоев высоких дворцов, за многослойными тканями дорогих шелков на теле и вуалью на лице. Резко, рука, не знающая милосердия, дергает его за волосы. Болезненно. Почти вырывая добрый такой клок. Но он прав. В этой маленькой каюте все сводится к одному. И Рюсуй не хочет прослыть плохим хозяином, заставляющим своего гостя ждать. Больше, чем уже. «Песнь, что споешь в моей постели, я хочу.» Тело Стэнли мало чем отличается от человеческого. Быть может жгуты мышц под упругой кожей, каждый день сталкиваясь с давлением подводных течений, ощущаются плотнее и крепче, чем человеческие. Прохладная, кожа начинает почти гореть там, где касается Рюсуй. И рук оторвать невозможно. Зажившие жабры подобны обычным глубоким рубцам. Обвести те что на ребрах пальцами, ощущая как медленно вздымается и опускается грудная клетка, проследить украшающие горло губами, впитывая тысячей вкусовых рецепторов резкий солон. Не самый привычный или приятный вкус. Но, зная кому он принадлежит, Рюсуй готов литрами морскую воду потреблять, чтобы выработать резистентность. Стэнли совершенно не напряжен. Податлив даже. Но глаза с закоренившейся интенсивностью продолжают следить за каждым действием Рюсуя практически не моргая. Под таким настойчивым вниманием пленяющей аудитории, как он может разочаровать? Восхитительная кожа Стэнли прочная на грани с жесткостью, что сколько не старайся царапать зубами, сколько поцелуев с открытым ртом не оставляй следов не остается. Но это не повод не пытаться. Вверх от груди, где спокойно и глухо бьётся сердце — интересно, отличается ли оно от человеческого, или различия столь незначительны, что фактически отсутствуют — к плечам и ключицам. Гнев сменяется на милость, и когти осторожно почесывают кожу головы там, где только недавно болезненно тянули. Тихие вибрации от задумчивого напевания Рюсуй ощущает губами. Чувствует ли Стэнли так же его счастливую улыбку? «Пой только для меня». Заготовленное масло пахнет чем-то неразборчиво сладким и фруктовым, щедро выливается на пальцы. Сколько они не виделись? Пару мучительно долгих месяцев, если Рюсую не изменяет память. Инициатором их редких встреч всегда является Стэнли, всегда с непринужденной легкостью находя его корабль, в какой бы части необъятного океана он не находился. Внутри него так узко. Но ни боли, ни дискомфорта на застывшем мраморной маской лице не отражается, стоит фалангам указательного пальца погрузится по основание. Но и сказать, нравится ли ему также затруднительно. От дохлой рыбы и того реакции больше. Но это лишь значит, что Рюсуй должен стараться лучше. Должен отдать больше, чтобы забрать соразмерное, верно? Погружение в омут, падение в бездну никогда не бывает медленным и размеренным. Погружению в Стэнли тоже не суждено было быть постепенным. Не тогда, когда сильные бедра обхватили его талию, резко притянув к себе. Рюсуй не смог сдержать громкого стона. Находиться внутри него ощущается, как долгожданное возвращение домой. — Стэнли, Стэнли… — шептать имя в исступлении, прижиматься разгоряченным лбом к такой приятно прохладной коже, жадными руками хватать все что возможно. Этого недостаточно. Никогда недостаточно. Он хочет. Когда крепкие длинные пальцы заткнули ему рот, самый спонтанный порыв был единственным верным — втянуть глубже, облизать каждый миллиметр. — Шумный. Клыки случайно проходятся по фалангам. Когти в ответ царапают язык и нёбо. К солону кожи прибавляется сладковатый металл, и от контраста привкусов немного кружится голова. Рюсуй давится, заходится кашлем вокруг пальцев, зубы стараясь держать подальше, но Стэнли это ничуть не жалобит. Отнюдь, он кажется даже позабавленным чужими мучениями, на слезливый и влажный взгляд Рюсуя, сам почти улыбаясь глазами. «Я хочу всего, Стэнли». Самая выраженная реакция, которую даёт ему Стэнли, это когда в момент кульминации быстро трепещут длинные ресницы, на тонкую линию скул отбрасывая тень, когда с чуть приоткрытых губ срывается тихий судорожный выдох и белый красит белый. Собственный оргазм теряется на фоне, совершенно не важный по сравнению с тем, что он чувствует, любуясь. Внутри Стэнли гораздо теплее чем снаружи. Хочется остаться навсегда. «Отдай мне все. Позволь мне поглотить все, что ты мне дашь, а потом ещё больше. И больше, и больше, и больше. Пока не останется ничего». Иногда, редко, в такие моменты близости его одолевают желания немного иного характера. Усыпить, запереть в капитанской каюте, забрать с собой на сушу. Обустроить прекрасный водный сад, окруженный пышной зеленью деревьев, ограниченный острой твердостью камней. Выпустить в озеро карпов, возвести рядом небольшой храм. И оставить Стэнли в том маленьком кусочке Эдема до скончания веков. Стэнли пленил его разум. Совершенно честно требовать чего-то равноценного. Конечно это просто мысли, которым на язык он не позволяет соскользнуть. Но все равно, взгляд Стэнли всегда заостряется, чувствуя перемену в мыслях и эмоциях человека напротив. Для удивительно бесчувственного создания, он слишком явственно, практически инстинктивно ощущает малейшие колебания. Ничего не говорит в слух, но позволяет острым коготкам ласково очертить напряженную, но доверчиво подставленную шею, нежно пустить кровь в опасной близости от бешено бьющейся артерии. Это предупреждение громче любых слов. И руки, что не отдали его в плен смерти, Рюсуй готов с вечным идолопоклонением целовать. Пока ему дозволено, конечно. «Пожалуйста». *** Иногда Стэнли не в настроении на перевод их общения в горизонтальную поверхность. Но это ничего. Это даёт Рюсую узнать у него больше о мире, скрытом толщей океана. Мире, что недоступен простым смертным. Мире, богатства и красоту которого он хочет заполучить себе. Как и все на этой планете, на земле и в воде. О чем можно вести диалог с сиреной? — Звёзды особенно прекрасны сегодня? Стэнли не переводит взгляд на небо, как сделал бы любой человек в ответ на подобную реплику. Нет, отнюдь, он всматривается в темный омут вод, что отражают ночной небосвод. Океан такой спокойный и мирный, карту звезд рисует практически идентичную той, что располагается над головой. Холодный ночной ветер раздувает полы одежды, почти сдувает в последний момент пойманную шляпу. Но русал, сидящий на краю палубы, будучи совершенно голым, как в момент своего рождения, никаких признаков дискомфорта не высказывает. Может быть, потому что дно океана гораздо холоднее поверхности, и к низким температурам он привычен больше любого человека? У Рюсуя столько не озвученных вопросов накопилось, на которые Стэнли все равно маловероятно станет отвечать. Все что остаётся в такие момент беспредельной тишины — только любоваться размытым ночью силуэтом чужого тела. И есть чем. Свою наготу Стэнли носит увереннее, чем короли короны и мантии. Это для него так же правильно, привычно и не осознаваемо, как людям дышать. Для этого не нужно раздумывать, не нужно напрягаться и акцентировать внимание на самом процессе, когда он происходит совершенно непринуждённо. Нагота значит уязвимость. Хрупкость в чистейшем ее проявлении. Как только рожденный, совершенно беззащитный младенец. Его нагота столь же непорочна, сколько и грешна, и преодолеть ее ему позволяют тысяча слоев ткани, что целомудренно прячут грязное, нечестивое тело с момента выхода из материнской утробы и до погружения трупа в землю, которой он не принадлежит. Стэнли ничто из этого не присуще. Стыд. Смущение. Неловкость. Тело это всего лишь тело, и концепция прятать его в с каждым столетием во все более замысловатую одежду, для Стэнли не понятна от слова совсем. Да и, справедливости ради, вникать он в нее не намерен. Человеческое беспокоит его также, как маяки беспокоятся о проплывающих мимо судна. Никак. — Ксено говорит, что звезды на небе давно мертвы. Рюсуй и не рассчитывал получить ответ. Потому немного растерянно, но садится рядом на самый край, чтобы лучше слышать каждое тихое слово. — А Ксено это?.. — Моя пара, — что-то практически неуловимо меняется в его голосе, мимике на последнем слове. Что-то, похожее на обреченную нежность проскальзывает в пустом взгляде. Но только на миг, который так легко было бы пропустить, моргнув. Ты его любишь? Если любишь, зачем ты здесь, а не с ним? Не важно. Не его дело. — Получается, Ксено это тот, второй?.. — русал, причастный к тому, что корабль его семьи канул в лету. Не озвучено. Но совершенно очевидно. Стэнли никогда ранее не подтверждал или опровергал свою причастность к тому неестественному, будто колдовскому шторму. — Ага. Он любит топить корабли и собирать с них хлам. До сего момента. Ни обиды, ни злобы, ни страха Рюсуй почему-то не ощущает. Бессилие может быть. Что-то такое, что возникает перед тем, что невозможно контролировать или обуздать. Волнует его другое. — Почему ты спас меня? — вопрос срывается до того, как Рюсуй успевает его обдумать. Пускай. Любопытство не порок, и в худшем случае его просто проигнорируют. Стэнли бросает на него короткий взгляд. — Мальки слабы и малочисленны, — интересно, что они из себя представляют. — Их никто не трогает. Порой, чтобы в перспективе получить большее, нужно брать, что дают в моменте. Как мальчишка, он придвигается ближе, бедром прижимаясь к чужому бедру. — Стэнли, а как ты стал русалом? — если его попытка перевести тему кажется крайне неловкой, то что же, ничего не поделать. Стэнли будто бы совершенно безразличны короткие колебания Рюсуя. Легенд о появлении им подобным много бродит среди людей. Некоторые сказками о несправедливо затонувших невинных девах, что жизни не дают своим не долго живым обидчикам, передаются из уст в уста. Некоторые предостережениям в полумраке заходящего солнца шепчутся детям о злобных духа, обитающих в водоёмах, только и ждущих момента, чтобы украсть самое дорогое, самое ценное и важное, появляющееся нежданно-негаданно в родных стенах дома. — Родился. Как просто. Но Рюсуй хочет знать больше. Хочет знать все. Разве это много? — А сколько живут представители твоего вида? Как вы исчисляете время? Исчисляете ли вообще? Возможно ли это на глубине, куда не достаёт солнца? Или ты предпочитаешь обитать ближе к поверхности? И в лучшие дни, когда самоуверенно казалось, что Рюсуй почти приблизился к понимаю чужих мыслей, это ощущение, высокомерно мелькнувшая мысль разбивались о слишком многозначительно понимающее безмолвие. Тишину, нарушаемую только их общим дыханием и убаюкивающей песнью океана. Для кого-то молчание — золото. Благодетель даже. В иных, других мифологиях и легендах, что ему краем уха доводилось слышать, молчание, немота и глухота — это язык мертвецов. Рюсуй встречал множество высокомерных, надменных даже, красавиц, что к каждому оброненному им слову, относились как к редчайшему сокровищу, одаривать простых смертных которым — величайшее одолжение с их стороны. Молчаливость их казалось слишком тягостной, выученной, как какой-то свод невербальных правил поведения, одобренных высшим обществом, слишком нелепа на его вкус. Малоречивость Стэнли же была другой. Естественной. Не напряженной. Будто бы жителю подводного мира нет такой острой нужды в пустой болтовне, как людям, что вокруг и благодаря развитому красноречию воздвигли цивилизации. Рюсуй любит слова. Любит стихи, истории, сказания и легенды, что с детства со щенячьим восторгом слушал от тех, кто хотел поделиться. Пытаться полюбить тишину странно. Но освежающе, как солёные брызги прохладных капель на рассвете. Стэнли не взвешивает слова, прежде чем обронить. Скорее вспоминает их значение, чтобы милостиво снизойти до ответа человеку. Это большее, о чем можно было умолять. — Пока не умрём. — И не поспорить. Задумавшись на несколько секунд, он лениво добавил. — Дольше черепах. Меньше медуз. — Но медузы долго не живут, дорогой Стэнли. — Те слишком нежные, слишком хрупкие, жарким летом выбрасываемые на берег с волнами, не переживают прямых солнечных лучей, или, даже, короткого контакта с любыми твердыми объектами. Но как и все существа осознано или нет, желающие жить, свой нежный и хрупкий век защищают с особым упорством. Ожоги после них одни из худших. Стэнли на это замечание Рюсуя только коротким взглядом из-под ресниц одаривает. Наблюдение с высоты палубы за разбивающимися друг о друга волнами, внимательное прислушивание к завыванием вод занимает его гораздо больше редкого разговора. — Поверхностные может быть, — равнодушно пожимает плечами его задумчивый собеседник. — Те что на глубине были до и будут после нас. Но ничто не вечно под луной. Ни на земле, ни в воде. *** В старых сказаниях, что слуги читали ему перед сном, часто такое встречались, что главной мотивацией героя являлось само эфемерное предназначение. Судьба, если быть по-юношески максималистичным. Что-то грандиозное. Что-то величественное. Что-то, что обязанное мудрой вселенной случится — будь то встреча с кем-то, убийство кого-то, принадлежность кому-то. Что-то предписанное в летописи мира быть, и, сколько бы человек не бегал от этого предрешенного еще до рождения, рано или поздно в ту поворотную точку невозврата человек все равно дойдёт. Его вот, например, что-то всегда манило в колеблющихся волнах бесконечного водного простора. Возможно, то, как свет отражаясь от бескрайнего горизонта вод рисовал не метафорическую дорогу вперед, в будущее, что он создаст собственноручно. Возможно, что-то старое, глубинное почти, оставленное в крови и плоти его предками, не боящимися действовать там, где иные умывали руки, и выходили победителями в бесконечной гонке за влияние. Это то необузданное стремление открывать неизвестное, завоёвывать все новые просторы, там где другие не смогли. Тому зову сопротивляться не хотелось. Возможно, из-за желания вновь увидеть то эфирное создание, сотканное из морской пены и солнечных зайчиков, пляшущих на витражном стекле, спасшее ему жизнь бессчетное множество лун назад. Он не помнил его лица. Помнил, что лик тот прекрасен. Помнит обтекаемую редким лунным светом чешую. Твердое, едва тёплое тело, к которому в слабых попытках согреться так потеряно жался. Помнил, как не смотря на гаснущее свечей на ветру сознание, не мог до конца впасть в забытье. Помнит страх, что в надёжных руках его неожиданного спасителя развеялся одуванчиками на ветру. Столкнуться с парой морских жителей и выжить — это то, чем считанное на пальцах одной руки количество моряков может похвастаться и не баснословить. И Рюсуй легко мог бы пополнить их ряды, только делится своей историей ни с кем язык не поворачивается. Не до тех пор, пока он не убедится, что те русалы, хотя бы тот, что спас его, реален. Потому Рюсуй хотел вернуться, туда, где давным-давно потонул тот корабль, которым он так восхищался. «Плохие там воды, молодой капитан, — говорил бывалый моряк. — Бездушные чудовища в них, завидуют живым душам моряков и крадут их себе. Но никогда не могут довольствоваться полученным и сбивают корабли с курса прямиком в свои владения. Послушай старого дурака, обойди те воды стороной». Тело того человека было испещрено множеством шрамов от когтей и клыков, будто что-то или кто-то хотел вырвать органы прямо из тёплой, живой туши. Так делают не из голода, отнюдь. Это — чистая охота ради развлечения на тот вид, что считаешь меньше своего. Жуткое зрелище. Старик продолжил, голосом отстраненным и мрачным, ныряя вглубь тех воспоминаний, что до боли хотелось забыть, но вычеркнуть, вырвать из памяти, словно залитый и испорченный чернилами лист бумаги, не вышло. «Океан тёмный и бездонный, капитан. И не все те тайны, что он хранит, должны быть известно человеку». Единственный целый глаз на лице, человеческое напоминавшее только формой, общими чертами, если сильно не вглядываться, смотрел странно обреченно. Будто понимал, что слова, будто об стенку горох, бесполезные перед чистой и самоубийственной решимостью влюблённого скорее в образ капитана найти давно потерянное, никогда не принадлежащее. «Не повторяй моих ошибок, мальчишка. Не веди себя и команду на заклание». Он и не хочет, чтобы его команда, его люди, верные ему, собранные им умирали. И не хочет умирать сам. Но, что-то в глубине Рюсуя знало, кричало интуицией так громко внутри черепной коробочки, что там он отыщет то что хочет, то что нужно. То чего так долго, так сильно грезил. Даже если для этого придётся отринуть чужую мудрость. И тот старик ошибался. Русалке не нужно вырывать сердце, вспарывать живот, чтобы украсть человеческую душу. Нет. Отнюдь нет. Рюсую, чтобы лишиться и души, и воли достаточно было в первый раз, множество ночей тому назад взглянуть в его лицо. Рюсую, чтобы вознестить, кажется, за пределы неба и звезд, в место никогда не доступное простому смертному человеку, достаточно было одного поцелуя.