Обретая вновь

Открыть глаза, базовое действие, которое люди выполняют практически на автомате, но не в этот раз. Сейчас их как будто сшили вместе, не давая векам разомкнуться. Сколько Тилл так провалялся, он не знает и даже не хочет знать, мозг подкидывает все, что произошло во время этого чертового конкурса не на жизнь, а на смерть, где он потерял как просто знакомых, так и друзей, но самое страшное — он потерял кого-то, кого не ценил, воспринимал как данность, бесился, злился и даже дрался, пока не лишился навсегда. И вновь слезы, глаза все так же закрыты, а соленые дорожки катятся по вискам вниз и обжигают своей правдоподобностью, но невозможно. Парень знает, что проиграл, чувствовал адову боль в шее и чувствовал, как жизнь покидает его тело. Иронично, что даже в тот момент он думал о Иване, представляя, как же тому было больно в их раунде, а тот продолжал улыбаться, даже когда его сердце замерло. Глаза все же пришлось открыть, без особого желания, будто делая кому-то одолжение, Тиллу хотелось остаться в темноте, так спокойнее, так хотя бы мозг не подкидывает самые болезненные воспоминания о том, что произошло, о том, что можно было поменять и исправить, что сказать и сделать в своей никчемной жизни, например, не отпускать чужую руку, когда это было еще возможно. «Лучше ужасная жизнь в трущобах и вечные скитания, чем все это», — думалось парню, рассматривающему потол, с мигающими поочередно лампами, покрытого трещинами и, видимо, плесенью, если черные пятна по углам ими являлись, а может это была тьма и седовласый парень на самом деле реально оказался на том свете и его ждут адский котел с личным чертом, что будет его пытать и мучить. «В таком случае у этого черта будет его лицо», — хмыкнув собственным мыслям, парень сел на койку, что с мучительным скрежетом заскулила на всю небольшую комнату, в которой ему повезло очнуться. Горло болело, голова, даже от медленного подъема, закружилась как на карусели, заставляя сжать виски и с яростью оттягивать растрепавшиеся волосы, лишь бы отвлечь себя от этого круговорота и не сблевать на чертово одеяло, которым он был укрыт по пояс, ведь если его кто-то решит навестить, проверить — не откинулся ли их недо пациент, видок им представиться, мягко говоря, ужасный. От этого вновь подступили слезы, но уже не от душевной боли, а от физической. Тяжело дыша, хрипя, подобно марафонцу после самой тяжелой трассы, Тилл хотел вновь упасть в темноту и просто отключиться, пока не отпустит, ну или не добьет окончательно. «И вот кто решил меня спасти?» — думалось седовласому от безысходности, — «сэгейны решили, что жалко терять такого питомца? Тогда почему я, Иван был… лучше, намного». Эта мысль преследовала его повсюду и даже во время финала, брюнет был прекрасен, его фотографии, его выступления, Тилл мог утешать себя только этим и обвесил всю свою комнату его фотографиями, как жаль, что все это осознание и принятие произошли так поздно. «Зачем ты спас меня?» — вопрос, не покидающий его головы каждую свободную минуту, ответ был понятен и, к сожалению, печален в своей простоте, — «Почему ты решил именно меня оставить в живых? Думал, что я ничего не чувствую, думал, что тебе будет проще на том свете, ведь там ты бы утешал себя тем, что я остался в живых? Ты чертов эгоистичный ублюдок! «, — в этот раз истерика была тихой, без криков и воя как обычно, в горле будто что-то застряло и не давало и слова произнести, даже звука, только хрипы и тяжелые вздохи. Парень хотел бы ничего не чувствовать, не испытать того ужаса и в тоже время предательского трепета. Их поцелуй… Тилл пересматривал его сотню раз, вспоминал горячие губы, их обладателя, что хотел хотя бы перед смертью получить желаемое, даже если оно будет насильственное, даже если не взаимное, но хотя бы перед концом ощутить на себе все внимание седовласого. «Вот только узнай ты, что я тоже к тебе что-то испытываю… поцеловал бы раньше, решился бы?» — Тилл знал ответ и на этот немой вопрос, конечно же да, ведь таков Иван, странный, своеобразный, не умеющий иначе. Сейчас все их детские стычки ощущались иначе, раньше парень злился и громко пыхтел, стоило памяти подкинуть это, после шестого раунда, он видел все иначе, брюнет просто не знал, как еще привлечь внимание друга, а может уже тогда Иван считал свои чувства отличными от приятельских, просто ему не повезло в отличие от Тилла, что успел хотя бы немного ощутить родительской любви от матери. «Надо было умереть еще перед финалом, чтобы точно оказаться там же, где и он», — утирая слезы, парень опустил ноги со старой койки и попытался встать, да только ноги оказались куда слабее, чем ему казалось, так что приземлился он на пол, больно ударившись коленями и локтем о кафель, попутно уронив что-то за собой, создавая еще больше шума. Шикнув сам на себя Тилл попытался подняться, хватаясь за металлический каркас и осматривая помещение по новой. Рядом с ним валялась стойка от капельницы, что была подсоединена к его правой руке. Как он ее не заметил? Очевидно, потому что вновь упал в самокопание и болезненные воспоминания. Седовласого это бесило, себе он казался жалким и немощным, почему он теперь ведет себя как страдалец, сам все похерил, сам разрушил все и не получил ни возмущений, ни ссор, просто молчание, редкие взгляды и клыкастая ухмылка. Сейчас бы Тилл отдал бы все, даже собственную жалкую жизнь за то, чтобы увидеть ее еще хоть раз, не на фотографиях, а в жизни, даже если та будет не адресована ему. «Проиграй я раньше, он точно бы выиграл, он куда лучше Луки», — седовласый считал, что так было бы лучше, ведь в сравнении с Иваном, он, жалкий мусор. Но вспоминая, как его противник использовал манеру исполнения брюнета с ним и Суа, в битве с Мизи, тут же отметал этот вариант. Объект его мыслей и желаний точно бы сорвался, Тиллу стоило огромных сил, чтобы не поступить как его подруга и не разбить наглому блондину лицо в кашу, ведь никто не смеет копировать Ивана, даже в таких грязных целях, особенно в таких целях. Сев, оперевшись на каркас кровати, парень вновь поднял глаза в потолок, мысли о брюнете не покидали его никогда и иной раз доводили до галлюцинаций. Иногда они были настолько реальны, что Тилл не задумываясь бежал на встречу и врезался то в мебель, то в стену, шипя и снова плача от безысходности. «Где я черт возьми?» — подумалось седовласому, ведь такой разрухи в обители сэгейнов быть не могло, так что вопрос стоял остро, как боль в горле, что заставила потянуться к шее и замереть. Бинты, все было замотано ими в меру туго и очень плотно, словно эта марля и держала его голову все еще на плечах. Не осознавая, что он творит, парень начал сдирать внезапно начавшую его душить удавку, ведь если сейчас это была единственная нить, удерживающая на этом свете, то он не колебаясь ее оборвет. Но его остановили, чьи-то руки сжали его собственные достаточно сильно, но не желая навредить, а лишь остановить от необдуманных действий. Резко повернувшись к вредителю, что мешал Тиллу завершить задуманное, замер, опять, после зажмуривая глаза и пытаясь вырваться ещё большим остервенением. Рядом с ним, сжимая его кисти сидел Иван, живой, с отросшими волосами, с паникой в глазах, что перемешивалась с заботой. Это был удар в поддых от собственного мозга. Седовласый был уверен — он окончательно сошел с ума от горя, раз теперь галлюцинации стали настолько реальными, что ощущались на коже. — Хватит, — голос брюнета был с напускным спокойствием, что старался привести в чувства то ли его, то ли себя, — раны откроются, будет хуже. «Да куда уж хуже?» — захлебываясь в слезах кричал у себя в голове Тилл, — «даже после смерти не даешь мне уйти, неужели ты не хочешь воссоединиться со мной? Я хочу этого, я хочу быть рядом черт возьми, высказать тебе все, о чем я думал все это время, признаться — что скучал, что понял, что осознал наконец каким идиотом был! “ Попытки вырваться оказались тщетными, выдумка собственного сознания оказалась сильной и как бы Тилл того не хотел, он всегда был слабее Ивана и прекрасно это понимал, сейчас же это знание играло против него. — Пожалуйста, успокойся, я рядом, я… жив, — последнее слово слетело с губ брюнета так, словно он сам не до конца верит в это, что уж говорить о седовласом, что несколько месяцев варился в котле из вины и самокопания. Тилл сам не замечал за собой, как напевал песню из раунда Луки и Мизи, ведь она подходила не только подруге, но и ему самому, вот только если розоволосая хотя бы отвечала на чувства Суа и они провели вместе все время, до того момента как одна из них проиграла в этом ужасном шоу сегейнов, а что было у парня? Только осколки чужого сердца, которое он по дурости топтал так нещадно и с такой злобой, что теперь было стыдно и тошно от того, насколько слепым он сам себе казался. Попытка произнести хоть слово, хотя бы треклятое «прости», не увенчалась успехом, боль в горле и какой-то ужасный ком внутри гортани, что не давал даже дышать нормально, не позволили седовласому такой роскоши, так что ему оставалось только плакать и сквозь соленую дымку смотреть на, как оказалось, самое дорогое, что было в его жизни. — Тебя подстрелили в шею… — начал объяснять брюнет, желая прояснить ситуацию, — потом сопротивленцы вытащили тебя, Хену и Мизи с той арены, не без последствий конечно, но сейчас ты в относительной безопасности — было видно, что Иван хотел сказать что-то еще, но вовремя сжал губы и тряхнул головой, видимо не желая признаваться. «Прекрасно, черт возьми, теперь я видимо в психозе, ну или мозг мне дает желаемую картинку будущего пока мое тело валяется на сцене и его еще не соскребли», — Тиллу казалось это единственно верным ходом событий, ведь он видел труп Ивана, держал за руку и пытался не разреветься как маленький, сжимая холодную руку друга детства. Да, он видел Мизи в зале, но что это давало, та пропала после раунда с Лукой и парень не знал о ее судьбе, просто верил, что та спаслась и не решила выбежать из толпы и стать целью сегейнов. Но остальное, слишком счастливая сказка, если ее можно назвать таковой. — Не веришь? — на губах брюнета растянулась знакомая клыкастая ухмылка, — я бы тоже не поверил, но… это так, я тут, перед тобой, живой и вроде вполне здоровый, если не считать шрамов, но это не так важно сейчас, — подсев поближе, и прижимая руки седовласова к своей груди, где билось сердце, Иван хотел, чтобы его друг детства хоть немного успокоился, услышав его сердцебиение и наконец осознав новую для них реальность. Брюнету на самом деле было так же тяжело первое время, ведь ему казалось он поступил правильно, хоть и немного эгоистично. Он не хотел видеть смерть Тилла, хотел ее отсрочить хоть немного, даже лелея надежду, что тот выиграет в этом треклятом шоу и сможет пожить хоть чуть-чуть спокойно, пусть и без него. А потом он очнулся на той же койке и не знал, что и думать, а как же было ужасно узнать, что шоу все еще продолжается и тому, кто забрал его сердце, придется встретится с тем, кто даже миролюбивую Мизи смог довести до белой горячки и рукоприкладство. На выезд его с собой не взяли, сказали чтобы он следил за всем на расстоянии и в случае чего присоединился со второй половиной восстания. Брюнету было тошно от того, как Лука пародировал его голос и манеру исполнения, да даже жесты, кулаки так и чесались набить смазливую рожу, что удивительно быстро пришла в норму после того, как его розоволосая подруга приложила свои кулаки. Но больше Иван конечно же следил за Тиллом, таким красивым, таким уставшим, но таким стойким, исполняющим свою финальную песню. А потом был выстрел, прямо в горло и сердце обладателя клыкастой улыбки разбилось вновь, ведь он не знал, возможно ли будет пригнать его друга до базы настолько быстро, чтобы сохранить хотя бы жизнь. И видимо удача улыбнулась брюнету второй раз, хотя, чего греха таить, после встречи с седовласым, она улыбалась ему даже чаще, чем ее дар. Сейчас же этот «дар» сидел напротив, сжимая его водолазку в своих кулаках и глотая остаточные слезы, что уже на автомате катились по щекам, видимо до сих пор не веря в происходящее. Когда же до Тила наконец дошло, что все по-настоящему, он накинулся на брюнета, обнимая шею того до удушья, что все дыхание сперло. Парень прижимался так сильно и так отчаянно, словно они не виделись долгие годы, а не пару месяцев, и явно не собирался отпускать так быстро, а Иван и рад, ведь он все еще влюбленный эгоистичный ублюдок и за подобное раньше мог пойти на многое, а сейчас получал так легко, что и не верилось. «Он живой, живой, он рядом», — крутилось в голове седовласого, что уткнулся куда-то в висок причине своих слез, хрипя и кряхтя, без возможности признаться хоть в чем-то, что скучал, что страдал, что понял как много тот для него значит. — Неужели настолько соскучился? — с усмешкой иронично поинтересовался Иван, получая слабый удар по лопатке от объекта своей симпатии, — приму за положительный ответ, — руки брюнета легли на чужую тонкую, такую, казалось бы, хрупкую, талию, прижимая к своей груди ближе, вдыхая запах кожи своего друга, теперь уже успокаиваясь и сам, он тоже скучал, до дрожи и ужаса, даже порывался выкрасть из лап сегейнов, но Хена за подобное бы точно по головке не погладила бы, ведь тогда бы и самого Ивана поймали бы, так еще и явно не оставили бы без внимания тот факт, что уже мертвая по их мнению зверушка разгуливает на свободе, а не лежит в трупной яме, куда его бросили после раунда. Тилл не торопился отстраняться, теперь ему было мало, до ужаса мало, не только прикосновений и самого присутствия друга рядом, но и его тепла, чувства его дыхания куда-то в затылок, биения его сердца, что стучала в ответ его собственному. — Тебе стоит еще немного отдохнуть, — начал Иван, но отстраняться не торопился, — я удивлен, что ты вообще смог подняться, рана у тебя была куда тяжелее моей, мы только недавно достали из твоего горла трубку для дыхания, неужели торопился сбежать. «Скорее уж торопился умереть», — хмыкнув в шею брюнета подумал главный страдалец этой палаты, лишь сильнее обвивая шею того, кто заставил принять и свои чувства, пусть и весьма ужасным способом, но вины самого Ивана в этом точно не было. — Давай вернем тебя на кровать, хорошо? — как бы брюнету не было хорошо от того факта, как его возлюбленный проявляет настолько яркие знаки внимания, но его здоровье было сейчас куда ценнее, однако попытка отстранить от себя седовласого была встречена недюжим сопротивлением, что удивительно, для его состояния, — не хочешь? Спросил он, получая мычание и качание головой из стороны в сторону, — и что же, так и будем сидеть на полу? — теперь уже ответом ему послужил кивок. Иван знал, что Тилл не сможет говорить еще долгое время, если вообще сможет, а о пении можно и вовсе забыть, что было очень суровой платой за жизнь, особенно для седовласого, что пел, казалось, с самого рождения и брюнет обожал этот хриплый голос, что с надрывом исполнял каждую песню, перебирая струны души внутри каждого слушателя. «Если это значит быть рядом с тобой, я готов на все», — думалось седовласому, что не хотел терять тепло чужого тела ни на секунду больше, даже если Иван решит его вновь придушить, он будет не против, если это тепло будет последним, что он ощутит перед смертью. Пусть сейчас он и не может и слова выдавить, но хотя бы действием ему хотелось высказать все, что накопилось и в голове и на сердце. Помедлив немного, Тилл, пусть и без особого желания, немного отстранился от брюнета, теряя такое драгоценное тепло и рассматривая лицо друга, стараясь подметить каждую изменившуюся деталь, хоть какой-то изъян и не мог, в его глазах Иван был не просто идеален, он был подобен божеству, которому нужно поклоняться, и седовласый бы точно стал самым верным последователем этой веры. Собравшись с духом и не дождавшись того, что ему хотел сказать брюнет, Тилл поцеловал его в приоткрытые губы, отчаянно, вкладывая все: и боль, и счастье и самое главное — любовь, взаимную и не чуть не притворную. Иван был… в шоке, даже немного в ужасе, ведь он мог ожидать многое, но не подобного, особенного стороны своей первой любви, что всегда смотрела мимо него, а теперь целовала так, словно в его жизни был только брюнет, словно во всем мире был только он один, как луч света в непроглядной тьме. Опомнившись, обладатель клыкастой ухмылки ответил на поцелуй, жадно и в тоже время так нежно, что сердце седовласого сжалось до размеров самой мелкой камеры в Анакте. — Про… сти, — слова вырвались из горла Тилла с такой болью, будто от каждой произнесенной буквы оставался глубокий порез, заливающий все внутри кровью, — я… ску… чал… — Я тоже, — вновь обнимая седовласого на выдохе произнес Иван, вновь сжимая парня в своих объятиях, исцеловывая горячие щеки, уголки губ, аккуратный нос и виски, отчетливо ощущая кожей пульс своего возлюбленного, — я очень скучал… и спасибо, что принял мои чувства — Ду… рак, — прохрипел Тилл, после закашливаюсь, видимо на сегодня его лимит слов был исчерпан и тело уже не выдерживало его выходок, тонко намекая, что еще не восстановилось настолько, чтобы ее хозяин смог вновь ругаться на любовь всей своей жизни, что уж говорить о любовных признаниях. Оперативно переложив седовласого на кровать, Иван устроился рядом, утыкаясь носом в так полюбившиеся волосы, жадно вдыхая запах самого Тилла. — Поругаешь меня позже, хорошо, отдыхай, я буду рядом, теперь уж точно, всегда, — мягко заверил брюнет, прижимая к себе то драгоценное, что ему преподнесла жизнь и, видимо, не торопилась отнимать в ближайшее время, позволяя ему насладиться этим всепоглощающим счастьем и дальше.