позволь мне тебя разрушить

Лицо обдало резкой прохладой, когда Кай вышел из здания аэропорта. Они прилетели в Минск. Знойная погода осеннего утра будто была отражением его внутренних ощущений. Сольный концерт – это то, чего очень давно не было в его жизни. С момента, когда он еще не был Каем. Со времени, которое он так сильно хотел забыть, но к сожалению помнил….. Помнил то одиночество. Не просто отсутствие людей вокруг, а что-то почти весомое – тягучее, липкое чувство, заполняющее легкие и разливающееся с каждым днём все глубже, будто в саму плоть. Обшарпанные стены, на которых тенью осталось чье-то ненужное присутствие. Пустые бутылки, блистеры, чье-то нижнее белье в углу после очередного секса – незначимого и пустого, как и все остальное. Он лежал в кровати, находящейся посреди этого хлама, а его шею сдавливало невидимыми путами животного страха. Паранойи. Казалось, за стеной кто-то дышит, а за дверью ждёт угроза. Мир снаружи был враждебным, а мир внутри давяще тихим. Никто не звонил. Не писал. Не ждал.   Алкоголь, вещества, названий которых уже и не вспомнить, тусовки у едва знакомых людей – все это тщетные попытки заткнуть дыру в груди. Ненадолго становилось легче, эйфория создавала призрачное ощущение наполненности, чужие прикосновения в темноте – иллюзию близости. Но мгновение исчезало также быстро, как и появлялось, а за ним возвращалась пустота, еще острее, еще невыносимее.  И только музыка была спасением. Ничего так не действовало как попытки переложить свои бредовые мысли в строчки и пропускать их через бит. Это был крик в бездну. Риск, ведь он не знал, что бездна отзовется. Но стоя на маленькой сцене богом забытого клуба, он слышал в голосах людей – бездна отвечала ему. Этот крик отскакивал от её стенок, касаясь чего-то почти бездыханного, чтобы возродить в нем огонь жизни. Чужая рука, протянутая в его темноту. Ради этого слабого, но обещающего нечто большее, отклика хотелось жить. Это было не про известность, это была попытка зацепиться за реальность, доказать, что где-то там, за пределами его комнаты, кто-то чувствует тоже самое, хоть раньше казалось, что ты с этим совсем один. — Поехали, Дим, чего встал? — отрезвляюще вырвал его из воспоминаний голос пиар-менеджера Саши. Кай встряхнул головой, отгоняя от себя призраков прошлого, и упал на сиденье кожаного салона такси бизнес-класса, которое отправилось прямо к отелю. Он смотрел в окно на проплывающие улицы незнакомого города и чувствовал странное эхо старой пустоты. Теперь, спустя годы после судьбоносной встречи, она стала тише. Но сегодня, впервые за долгое время, он был один, и она снова заговорила. И вдруг, первый за три года, сольный концерт казался не новой главой, а жалким возвращением к тому, что он давно перерос, но так и не смог до конца отпустить.  Когда черная ауди прибыла на место, ребята получили свои карты от номеров и начали расходится.  — Если я снова увижу такую же кислую мину, как с утра, я тебя уничтожу, чувак. Тысячи людей возможно уже выстраиваются в очередь, чтобы услышать твои треки вживую, это же ебанутый масштаб, на такое нельзя смотреть с грустным ебальником, – с ноткой раздражения говорит Саша, у него откуда-то всегда есть энергия.  — Конечно, братан, я просто заебался в самолете, забей, я пиздец как рад тому, что происходит, – отвечает Кай, и в его словах слышится искренность.  — Очень надеюсь, что это правда, мужик, давай высыпайся и выеби все, – Саша делает шаг к Диме и следующие слова говорит уже чуть тише, – Но если тебе нужно будет поговорить, что, конечно звучит как фантастика,– на этих словах парень ухмыляется, но сказанное дальше уже звучит серьезно, – ты знаешь номер моей комнаты. Я всё-таки не просто твой менеджер, и готов выслушивать не только твои сумасшедшие идеи, но и проблемы. Я знаю, что хуй ты этим воспользуешься, но чувствовал, что должен это сказать. Договорив, Саша кладет руку на острое плечо Димы и заботливо похлопывает того по спине. Кай чувствует, что друг беспокоится за него, и это чувство тепло разливается в его сердце, от ощущения поддержки на мгновенье становится спокойно и он бросает:  — Спасибо, Сань, я ценю это, – он мягко улыбается и отвечает благодарным похлопыванием по плечу. Лицо менеджера тут же меняется с серьезного и настороженного на беззаботное, и тот походкой в припрыжку уходит в свой номер.  — Не кисни тут, – уже на ходу бросает парень, но остановившись в дверном проеме, поворачивается и добавляет с издевательской ухмылкой, – ангелок. Дима невольно дернулся. Саша прекрасно знал, кто еще его так называет. Но такое поведение друга не удивляло, небольшие откровения и теплые слова это тяжелые камни, которые сбрасывались с плеч такими же небольшими подъебами и шутками. Кай понимал это, именно в этом они были похожи с Саней.  Развернувшись, Дима наконец-то прикладывает ключ-карту и заходит в свои апартаменты. Запах чистого белья и дерева бьет ему в нос, как только он переступает порог. Номер казался довольно просторным. Слишком просторным для него одного. Парень тут же бросает сумку с небольшим количеством вещей в прихожей, и идет в душ. С собой он берет телефон, и включая на нем музыку, встает под теплую струю воды. Вода окутывает его, смывая дорожную пыль и напряжение перелета. Он закрывает глаза, закинув голову назад, пытаясь расслабиться. На секунду внутри – тишина, только шум воды и вибрация динамиков. Вдруг в плейлисте начинает играть до мурашек знакомая мелодия. Кажется, тот самый трек, который они на репите слушали с Майсом, когда ездили вместе в общем вэне на прослушки перед концертами. Рука Димы рефлекторно тянется, чтобы переключить, но телефон слишком далеко от душевой кабины. Пальцы мокрые. Бесполезно.  Он замирает. Закрывает глаза и позволяет воспоминаниям накрыть себя с головой, снова. С их последнего тура прошло уже пару месяцев. Сережа и Дима теперь существовали в разных городах, иногда и в разных странах. Это разделение, как и организация сольных концертов, были их общим решением, согласованным с менеджерами. Идея была простой: максимальная дистанция и раздельная работа дадут им передышку друг от друга, напомнят, каково это — существовать как самостоятельные единицы, и помогут без эмоций принять решения о дальнейшем пути вайперр. Кай понимал, что этот перерыв необходимый, и, скорее всего, единственный выход из их ситуации. Но иногда ему казалось, что это все задумано, только чтобы доказать им обоим одну простую вещь: они не могут существовать раздельно.  Или это была глупая фантазия уставшего мозга. Ему казалось, что Сереже их разлука давалась куда легче. Для Майса это было своеобразным агрессивным толчком погрузиться с головой в свое творчество. Ссоры, невысказанные чувства и отсутствие контактов, будто дрова, разжигали в Сереже все больше мотивации и желания доказать, что он спокойно может двигаться один. По крайней мере, так ощущалось со стороны, ведь, что у Дмитриева в голове разгадать не удавалось еще никому. Никому, кроме Кая, хотя сейчас уже и ему это было недоступно, как и все последнее время общения.  Дима же наоборот, не то чтобы он был мягче, просто порой казалось чувствует все слишком остро. Где Сережа в конфликтах находил топливо, Дима терял опору. Вот и сейчас, вместо того, чтобы готовиться к предстоящему концерту, стоял под водой и мысленно возвращался к тому, кто даже не поинтересовался как они долетели.  Кай уже слишком привык к тому, что где бы он ни находился, куда бы не приехал, Сережа всегда был рядом. Его присутствие стало уже настолько привычным и обязательным, что когда его не было, это ощущалось, будто забыл телефон, ключи или что-то очень важное, без чего сложно существовать. Поэтому Ицкову сейчас так странно находиться в этом номере. До сих пор, хотя прошло уже больше трех месяцев. Еще больнее осознавать, что первый, со времен начала его карьеры как Kai Angel, сольник он не разделит с другом. Все это кажется каким-то безумием, сном, ведь с первого дня знакомства Майс и Кай шли рука об руку, ни одно важное событие не проходило в отсутствии друга. Сейчас Дима чувствует себя брошенным ребенком, хотя еще три года назад он спокойно двигался один. Да, было страшно, одиноко, но он умел справляться. Может Ицков на самом деле всегда боялся остаться один, только раньше ему помогали избежать этого гнусного чувства наркотики и сомнительные притоны. А сейчас, когда он отказывается от этого, сталкиваться с одиночеством приходится лицом к лицу, да еще и полностью обезоруженным. И это чувство было в тысячу раз страшнее, потому что теперь он знал, каково это — не быть одиноким. И знать, что это можно потерять.  Трек, как назло, стоял все также на репите, поэтому Дима даже не заметил, как пробыл в своих мыслях почти полчаса.  — Блять, – вырвалось у него вслух, когда он обнаружил, что всю кабину уже заполнил пар от горячей воды.  Он наконец-то смог выключить трек и вышел из душа, забираясь в мягкий халат и оставляя за собой влажное, наполненное тоской, пространство.  Покопавшись в сумке, в которой были лишь пара тройка футболок, штаны, любимый парфюм и носки, он достал футболку, переоделся, и с облегчением лег на чистую постель. Чтобы отвлечься, Кай взял телефон и зашел в тикток. Видео с показов, с чьих-то концертов, забавные животные – палец пролистывает ленту машинально, особо не задерживая внимание Димы, но внезапно останавливается. Синие волосы, камаро, Лас-Вегас, палящее солнце. На экране отрывки из клипа TRIVIAL.  Каким-то внезапным жаром обдает лицо сменяющиеся до боли родные картинки. Он смотрит завороженно, цепляясь взглядом за каждую деталь на экране, и в какой-то момент на его лице возникает улыбка. Мягкая, нежная, какая бывает только от ностальгических чувств. В сердце что-то сильно жгло, по телу тут же пробежали мурашки. Его будто снова отбрасывает в тот день. Это время врезалось в память не просто воспоминанием, а взрывом всех возможных эмоций, ощущений и свободы, о которой они тогда могли читать только в чужих текстах. Но именно там впервые рождались их собственные. Воздух был раскаленным, пах асфальтом и бесконечными возможностями. Сережа за рулем, с блестящими от азарта глазами. С детской, беззаботной улыбкой. Он выкрикивал что-то под музыку, и Дима кричал в ответ, смеясь почти до слез, до боли в животе. Ты молод, жив, свободен и рядом с тобой единственный человек, который понимает весь мир и этот момент также, как и ты. Тогда еще не было вайперр, их объединяла только эта жажда – жажда скорости, музыки, острых ощущений и неосознаваемого единства.  Не было страха, только ощущение, что вы можете забрать все. Можете сорваться с места и гнать в ночь. Можете кричать. Чувствовать. Просто быть.    Он бы продал душу дьяволу, только хотя бы на мгновение почувствовать все то, что он ощущал, сидя в тачке с синеволосым Майсом, вжимаясь в сидение пассажирского, когда тот резко вдавливал педаль в пол и обгонял рядом проезжающие машины по его просьбе.  — Я, сука, в экстазе, братан! – крик Димы режет воздух, на что Сережа откидывает голову и заливается протяжным довольным смехом.  — Щас доведу до предела, – отчетливо прокричав каждое слово, Сережа делает резкий маневр, обгоняя еще две машины и прибавляя громкость музыки.  Виски пульсируют, сердце, кажется, должно остановиться от такого бешеного биения, и от такого коктейля ощущений вырвалось само, без мысли:  — У меня аж встал, чувак, – все также смеясь, роняет Кай.  Настолько это всё было остро, настолько по-настоящему, что тело отзывалось на все разом.  В этот момент Майс резко крутит руль, сворачивая куда-то за угол, и тормозит так, что обоих с бешеной силой откидывает на спинки сидений.  — Отсосать предлагаешь? – поворачивая также резко голову, с серьезным лицом спрашивает тот.  Дима, растерявшись от происходящего, иступлено смотрит Сереже в глаза, блестящие от азарта, и расширенные до невозможного. Смотрят друг в друга в полной звенящей после шума ветра и трения резины об асфальт, тишине еще где-то минуту. После чего, в унисон заливаются искренним радостным смехом. Майс выезжает со двора и снова вдавливает черные ботинки в педаль газа.  — Сука, – прошипел со злостью Дима, поймав на себе глупую улыбку. Опять. Вдруг, внутри что-то щелкнуло. К горлу подкатило внезапное отвращение, от своей наивности и дурацкой слабости. От всего того, что Сережа в нем всегда презирал. Лежа в тишине номера, перед ним встал знакомый взгляд, полный презрения к любым проявлениям чувств. Дима почувствовал себя уязвимым – тем, кто ноет по прошлому, вместо того, чтобы двигаться вперед. Эта слабость, зависимость от чужого присутствия вызывает в нем бунт.  Резко потушив экран телефона, он подходит к раковине и плеснув водой в лицо, пытается отмыться от этого состояния. Но чувство стыда оставалось – липкое, противное. Плевок в раковину. Будто пытался сплюнуть и это отвращение к себе, и свою мягкотелость, и вообще все, что происходило с ним сейчас.  «Соберись, блять, – мысленно приказывает себе, – хватит».  Повалившись на кровать, натянул одеяло на голову, пытаясь загнать себя в сон. Может, хотя бы там получится стать другим, тем, кем должен быть. Тем, кого не тошнит от собственных чувств.  *** Ночь перед концертом. Сережа не мог уснуть. Ворочался на кровати, все казалось не таким: безжизненные стены замка давили, воздух был сжатым, в теле ощущения откуда-то взявшегося мандража.  Зашел в телеграм, машинально скролля все каналы, на которые подписан, сам не заметив как, уже смотрел на пост в канале с фиолетовым чертиком на аватарке. «Минск, готовы?» – спрашивал пост на экране.  — Бля, точно, – вырвалось вслух у Сережи, он с трудом помнил, когда у него самого начинаются сольники, в голове были только две какие-то даты. Но разобрать концерты Кая это были, или его собственные – памяти сейчас было не по силам. Внутри, где-то под ребрами разлилась жгучая злоба. Он вспомнил тот вечер в ресторане. На столе стояли почти полные бокалы – Дима к своему еще даже не притронулся, нервно теребя кольца на пальцах под столом. Пауза между ними тянулась слишком долго, и Сережа уже знал, о чем сейчас будет речь. — Придешь? – не поднимая глаз, наконец выдохнул Дима. Его голос прозвучал приглушенно, будто он боялся услышать ответ.  В этом «придешь» было что-то такое… хрупкое. Не просьба, а скорее проверка. Проверка на то, осталось ли что-то кроме обязательств, истраченных нервов. Сережа почувствовал, как что-то екнуло внутри: знакомое, противное чувство вины.    — Бля, я б с удовольствием бро, – начал он, и его собственный голос прозвучал фальшиво даже для него самого. Он ускорился, заговорил громче, пытаясь заглушить фальш, – но у меня там съемка для клипа. Мы еле выцепили этого типа, чет дохуя важный, это был единственный свободный варик. Диме показалось, что в этом дрожащем голосе была нотка сожаления. Наверное, просто казалось. Последнее время Сережа ставил свои дела выше всего остального, пора уже было привыкнуть, но чему-то в глубине хотелось верить, что для Димы он все еще может выделить хотя бы день. Не может.  — А, да хуй с ним, – прервал его Кай, махнув рукой. И в этом жесте была такая наигранная легкость, что стало почти больно, – не последний же концерт. Фраза повисла в воздухе, горькая и фальшивая. Потому что это был первый. Первый, на котором его не будет. Этими словами Дима и для себя пытался обесценить событие, чтобы бы обида от отказа не была такой острой. Они больше не возвращались к этой теме, но привкус трусости и какой-то странный колючий комок в груди тянулись нитью с неловкого разговора в ресторане до этого вечера.  «Съемка, ну конечно блять», – всплывало в голове Дмитриева. Решив, что заснуть сейчас точно не получится, он встает с кровати и направляется к мини-бару.  Схватив оттуда бутылку дорогого полу-сухого, он подходит к проигрывателю, аккуратно поднимает тонарм, придерживая его одним пальцем за ручку, затем плавно опускает. Игла попадёт в дорожку, и комнату его одинокого замка окутывают какие-то мрачные ноты.  Сережа смотрит в потолок, медленно потягивая глотки. Способов по-другому справляться с бессонницей и давящими мыслями, кроме алкоголя и шмали, он так и не нашел. Однако, после еще какого-то количества выпитого, вместо того, чтобы начать проваливаться в сон, сознание начинает тонуть в вязком потоке воспоминаний.  Закрывая веки, перед Сережей всплывает образ Димы. Не того, с которым его сейчас разделяют километры и холодные ответы в телеграме. Того, что Дмитриев встретил три года назад. В чьем взгляде трудно было понять, что у него на душе, но почему-то становилось беспокойно, чьи пальцы дрожали от ломки или просто страха остаться наедине с собой.  — Обещаю, с этого момента ты навсегда нахуй забудешь, что такое одиночество. Я всегда буду рядом, бро, запомни это.  Эта фраза слишком четко и дословно вспоминается сейчас пьяным разумом Сережи. Она вонзается в мозг осуждающей иглой. Не просто фраза, обещание. Клятва, которую он дал тому испуганному парню, смотревшему на него с надеждой на спасение. Он всегда думал, что «никому ничего не должен», но сейчас от ощущения предательства сводило скулы. Он так долго вытаскивал его из пропасти, чтобы теперь, по собственной воле, стать тем, кто толкает его обратно на край. Он стал для Димы источником того самого одиночества, от которого когда-то клялся его избавить. По телу прошла знакомая пьяная дрожь, предвещающая разнести все к чертям. Рука почти потянулась за пустой бутылкой, которую хотелось бросить в свое лицемерное отражение.  Но вместо этого пальцы нащупывали телефон. Он быстро набирал какой-то номер, вскочил с кровати и начал путь от стены к стене, как загнанный зверь. Трубку взяли, но на том конце никого не было слышно. Не дожидаясь звука, Сережа начинает на удивление для самого себя уверенно и быстро: — Надя, куколка, у нас с тобой пиздецки важная тема, спишь?  — Нет, блять, только и жду твоего звонка, ублюдок конченный, – сонным, но наполненным злобой голосом, отвечает менеджерка.  — Сори, дело горит. Скинь инфу, есть еще билеты до Минска на завтра?  — Я уже знаю, что их нет. — Найди, прям щас. Ты врубаешься о чем я? Я нихуя не шучу, – Сережа бросал слова, будто у него остается очень мало времени, и в его голосе действительно было слышно, что настроен он серьезно.  — Я знаю, что их нет, потому что последние купила я. Ты слишком читаем, Дмитриев. Завтра в 8 утра вылет, не проеби хотя бы это, будь добр.  — Чего? ты что, ясновидящая? – в голосе Сережи смешивалось недоверие и облегчение. — Да, все, ради бога, не еби мне мозги, собирай шмотки и будь готов в 6 выезжать.  — Стой, а если бы я не решил лететь? че бы ты с билетами, – Сережа не успевает договорить, как его резко обрывает девушка. — Я бы поставила тебя перед фактом. Диму я знаю не хуже, я понимаю как ему важно, чтобы ты был там. И тебе тоже, хоть ты и не признаешь, – девушка говорит это уже спокойней, но также серьезно.  — А на съемку тебе уже тоже похуй, я смотрю.  — Похуй на все тут только тебе, у меня есть один вариант, потом обсудим, – безучастно говорит девушка. — Спасибо, малышка. Ты лучшая. — Все, ложись спать уже, и мне не мешай насладиться последними спокойными минутами без тебя, – Надя не дожидается ответа и сбрасывает трубку.  Сережа подходит к окну, закуривает сигарету с ощущением того, что он за долгое время наконец-то что-то делает правильно. Не из чувства долга, а потому что не мог иначе.  ***  — Алеее блять, сколько можно? – голос слышится как будто из колодца, сон и реальность едва различимы, Дима поворачивается на спину, что-то промычав.  Но тут, после очередных стуков, отдающихся будто за километр, он понимает, что это не сон, и поднимается, чтобы открыть дверь. Перед ним стоит энергичный Саша, на его лице легкое недовольство вместе с ухмылкой.  — О, наша спящая красавица соизволила открыть дверь! – весело пропевает менеджер, и, не спрашивая, сразу заходит в номер и падает на диван, – Порадуй меня, братан, ты должно быть выспался, как настрой теперь?  Дима еще не успел до конца проснуться, поэтому идет к раковине, чтобы умыться. Смотрит в зеркало, и в нем быстрым кадром мелькает его же отражение, такое же жалкое и уставшее, как было перед тем, как он провалился в сон. Он снова в этом цикле самокопания и ностальгии, который не приводит ни к чему кроме жалости к себе.  Он вытирает лицо полотенцем, и в голову приходит простое решение: дистанция. Вычеркнуть все, что напоминает о Сереже. Не смотреть, не искать, не надеяться. Просто работать, выступать, двигаться в одиночку. Просто делать то, что должен. Как все нормальные люди. Как и договаривались.  Он глубоко выдыхает и после долгого молчания:  — Да, бро, я охуительно свеж.  — Ну я рад. Серега кстати написал минут пять назад, спросил, как долетели, – спокойно рассказывает Саша, листая что-то в телефоне.  — Всего через пять часов, какой заботливый, – отстраненно, но с ощутимой ноткой злости, отвечает Кай. — Да ладно, это же Сережа. Че, мы в целом можем уже собираться и выезжать на прослушку, до концерта пара часов осталась.  — Дай мне минут двадцать, хочется выглядеть чуть пиздаче, чем после пятичасового сна и перелета, – ухмыляется Кай. — Конечно, наша принцесска должна сиять, – с доброй улыбкой отвечает менеджер, – А кстати! Пиздец, я чуть не забыл. Арчи сказал, что ты просил включить в лист два трека завета? Это не прикол? – уже без улыбки, немного настороженно спрашивает парень.  — Просил, а что? — Да интересно, ты ж от них пять лет открещивался. И ваще, мне почему не сказал? Это так-то не баловство на школьной дискотеке, – с небольшой обидой в голосе Саша продолжает тянуть слова из Димы. — Для меня это важно щас. Я устал отрекаться от прошлого… тем более, оно щас в чем-то резонирует мне, – Дима помолчал немного, не зная, что еще сказать, чтобы не казаться слишком эмоциональным, – короче хочу, чтобы аудитория тоже видела, что я расту. Да и че тут обсуждать, все только рады будут, – заканчивает Кай, показывая, что он не сильно горит желанием разгонять это всё именно сейчас. — С последним согласен, но, – тут Саня тоже останавливает себя, понимая, что за этими словами скрывается что-то глубже, и парой слов здесь явно не отделаешься, – ладно, братан, если захочешь, обсудим это после концерта, рад, что ты не так критичен к себе.  — Спасибо, – коротко, но с теплотой в голосе, отвечает Кай. — Все, я убегаю, собирайся, встретимся в холле через полчаса, – отмахиваясь от случившегося разговора, Саша быстро покидает номер.  Эти полчаса были для него особым ритуалом: Ицков ходил с маской на лице, укладывал свои новые белоснежные пряди, надевал фит, который обдумал еще до отлета, наносил макияж. Никаких стилистов – он хотел, чтобы эти минуты и все процедуры принадлежали только ему. В них не было места тревожным мыслям, только тяжесть дизайнерских джинс на бедрах, запах любимого парфюма и идеальная укладка. С каждым движением он чувствовал как тревога сменяется холодной собранностью. В зеркале на него смотрел Кай Энджел: стройный, красивый, так горячо любимый всеми.  Когда он спустился в холл, его уже ждала вся его команда.  — Ну, мужчина! Бриллиант, блять, настоящий, – с округленными глазами и улыбкой до ушей отмечает Саша.  — Спасибо, бро, – немного смущенно отвечает Кай, – погнали.  Перед Димой открывается автоматическая дверь минивэна. Он садится внутрь, и сразу же надевает наушники. По телу пробегает волна мандража. Столько концертов за спиной, но это чувство все еще сопровождает его перед каждым. Два альбома. Огромная проделанная работа. Тысячи людей, которые уже выстроились в очередь, чтобы увидеть, услышать, прикоснуться к его творчеству. Именно его одного. Это пугало и одновременно давало странную силу. Волнительно, но так грандиозно.  — Ну все, чувак, смотри не расплачься от счастья – все также поддерживающе бьет по плечу Саша, – ты это все заслуживаешь, покажи, за что они тебя полюбили!  — Бля, спасибо, Сань, – Кай приобнимает друга, и полностью заряженный его поддержкой, выбегает на сцену.  Зал встречает его восторженными криками, вспышками камер, горящими глазами, тянущимися к сцене руками. Голоса подпевают каждому слову, даже когда Кай убирает микрофон, толпа кричит. В каждом из них эти строчки как-то отзываются, зал горит этой любовью.  Это не просто концерт, это подтверждение, каждая вспышка, каждый крик из толпы означал – ты существуешь. Ты важен. Кай уверенно двигался по сцене, его тело наполняло энергией, она исходила из сердца: его и его людей.  Когда зазвучал бит совместного трека, что-то внутри кольнуло. Дима на секунду закрыл глаза, пропуская волну ностальгии, тепло обжигающей, но сменяющейся грустью. Всё-таки, как было бы пиздато, будь он сейчас здесь. Эмоции в такие моменты как этот, как никогда хочется делить с близкими людьми. Он знал, что напишет ему после концерта сразу же, поделится всем. Но этого было критически недостаточно. Трек подходит к концу, публика изнемогает.  — Мужчина! – слышится рядом какой-то знакомый одобрительный выкрик.  Его взгляд падает вниз, и вдруг тело обдает жаром. На секунду кажется, что адреналин и свет прожекторов сыграли с ним злую шутку. Дым, мерцающие огни, точно показалось. Но… в этой зоне не мог оказаться человек, который бы так сильно был похож на… Него. Он стоял в полумраке. В черной кожаной куртке, в затемненных очках,  скрывающих взгляд, но не скрывавших черты, которые Дима узнал бы из миллиона других мелькающих фигур. Небрежные черные пряди, падающие на лоб. Та же поза отстраненного наблюдателя, та же аура молчаливого превосходства. Сережа.  Все мысли в моменте сбились, шум зала, битов превратились в еле слышный гул. Весь мир сузился в одну точку под сценой.  Дима не отводил глаз. Не мог поверить.  В голове крутились какие-то глупые вопросы к нему, но они сейчас не имели никакого значения. Значение имело только одно – он здесь. Он пришел. Для него.  В животе эмоции скручивались в тугой узел, его наполняло облегчением, благодарностью, и каким-то детским восторгом. Он на секунду забыл, что стоит перед огромным залом, забыл строчки следующего куплета. Просто смотрел завороженно, пытаясь запомнить этот момент.  Тогда Сережа, почувствовав на себе его взгляд, поднял руку с шампанским. Просто поднес его к губам в немом тосте, едва заметно кивнув. В этом жесте было всё: и «я здесь» и «я вижу тебя», и «ты как всегда пиздат».  Перед последним треком, уже хриплым голосом Кай произносит:  — Все хорошее когда-то заканчивается, я вас очень сильно люблю, вы знаете. Мы почти там, мы уже там. Когда мы там — все еще очень одиноко. Это ничего не решает в итоге.  Он допел концерт на чистом адреналине и каком-то новом опьяняющем топливе, снова поблагодарив всех и, под восторженные крики, ушел со сцены.  В гримерке Кая обступили, он принимал похвалу, кивал, улыбался, но тело его было напряжено. Он ждал. Ждал, что дверь откроется.  И она открылась.  Сережа вошел не как гость, а как хозяин. Одна рука в кармане все той же кожаной куртки, очки теперь сдвинуты на лоб. Он окинул толпу в гримерке холодным взглядом, и все, как загипнотизированные, приняв молчаливое указание, начали расходиться.  Дверь закрылась. Гримерка наполнилась тишиной недосказанного, как когда-то в мае. Рана с их последней ссоры все еще была свежа, как синяк, который больно трогать.  Дима смотрел на него, и сквозь обиду и злость пробивалось непонятное облегчение. Он здесь. Значит тоже не мог.  — Блять, напугал, че ты тут делаешь придурок?? даже не написал, ты же говорил, что у тебя съемка и, –испуганный Кай не успевает вылить поток мыслей, как парень с бокалом в руке перебивает его. И в его интонации снова звучат знакомые нотки вызова, старой игры, в которой нельзя показывать слабость: — А что, ждал кого-то другого в своей гримерке, звездочка? – на лице Майса хитрая ухмылка, он очень доволен собой, а еще больше доволен горящим от радости глазам напротив. Он не собирался объясняться. Он атаковал, как всегда, переводя все в шутку и дерзость. Но в его пристальном взгляде читалось то же, что и в глазах напротив – то же голодное внимание. Он скучал по этому. По ним.  Делает шаг к Диме, того сразу обдает запахом сигарет, резкого дорого парфюма, кожи, алкоголя и чего-то неуловимого, что просто было Сережей. Этот аромат бьет в нос так, что становится тяжело удержаться на ногах.  — Скучал? – не вопрос, скорее вызов. Игра началась. Старая, токсичная, единственно возможная для них. Вместо того, чтобы просто упасть в объятия после долгой паузы, приходится мериться, кто проще справляется один. И Дима принимает правила.   — Отсоси, – выдохнул он сквозь зубы, но улыбка, которая вырывалась из маски обиженного, сильно выдавала его.  Сережа видел это. Видел, и, возможно где-то в глубине чертовски радовался. Он сделал еще один шаг, сокращая расстояние между ними до раздражающей интимности. Так, что стало слышно напряженное дыхание Димы. В глазах Сережи горел азарт, он подхватил ответ, по привычному перевернув все с ног на голову.  — Фу, бля, как банально, – протянул он с отвращением и дикой ухмылкой на лице, – думаешь если я сорвался к тебе на концерт за тыщу километров, то должен встать перед тобой на колени в гримерке, как какая-то ебанутая фанатка?  Теперь он прямо сказал это. Я сорвался к тебе. С презрением к самому себе, к своей слабости, но произнес. И в этом было больше правды, чем во всем, что он язвительно выдавал до этого.  Бросая не терпящее возражений: — Собирайся, идем, – Сережа разворачивается и двигается к выходу, зная, что Дима пойдёт.  И он идет. Потому что в их уродливой, грязной игре, это единственная возможность оставаться рядом.  Проскользнув мимо толпы организаторов, которые бурно обсуждали что-то с бокалами вина, они оказались на заднем дворе концертной площадки. Диму чуть не откинуло назад от увиденного. Сережа облокотился на белую Шевроле Камаро. Воздух застыл. Она выглядела здесь так неественно, будто мираж или галлюцинация. Как-то неуместно, но от этого не менее завораживающе и так… желанно?  Дима всматривался в каждую деталь, будто если он посмотрит на нее еще чуть дольше, картинка вокруг машины тоже сменится с чужого серого города, на далекий, но родной и теплый LA.  — Долго будешь втыкать, принцесса? Залезай уже, – Майс останавливает фантазии Кая, он уже минут пять стоит с открытой дверью тачки, и жестом зовёт парня сесть на пассажирское.  В его позе снова читалось привычное превосходство. Но в глазах – искра, которая бывала только когда он делал что-то безумное.  Дима, все еще слабо веря в происходящее, садится в машину: — Ты где её достал вообще? – голос хриплый и еле слышный, но он не может больше сдерживать своего удивления.  — Я везде че хочу достану, – отвечает Сережа, так, будто в этом не было ничего такого.  После этой самодовольной фразы слышится знакомый рев заведенного мотора и скрип резины, резко скользящей по асфальту. Кай как будто оказался в своем сне, который давно перестал видеть. Он еще не успел осознать, что провел свой масштабный сольник, за рулем Сережа, которого он уже не надеялся увидеть, и они едут в ебаном камаро. В груди щемило болезненное чувство дежавю, которое было слаще любых снов.  Дима закрыл глаза, и его отбросило на три года назад, в Лос-Анджелес, где эта машина была их островком свободы, а её салон – единственным местом, где они были просто Димой и Сережей, не kai angel и 9mice. Тогда они могли позволить себе делать все, не ожидая осуждающих взглядов, не обрекая себя на бесконечное самокопание. Просто делать. И получать от этого самый настоящий, неподдельный и ни с чем не сравнимый кайф.  Дима чувствовал каждую кочку дороги, каждое изменение ритма двигателя, и это отзывалось вибрацией где-то глубоко в животе.  — Ты че дрожишь как сучка, не от холода же? – с ехидной улыбкой говорит Майс, направляя взгляд на колени Димы. Игра продолжается.  Парня бросает в смущение. Он действительно, незаметно для себя, трясет ногой. В салоне тепло, но по телу пробегает мелкая дрожь – не от холода, от подступающего адреналина, ностальгии и тяжелого присутствия Сережи рядом.  Но, он все еще действует по правилам их игры, и, чтобы не выдавать свое почти эйфорическое состояние, отрезает:  — Да я еще не отошел от концерта. На лице Сережи снова появляется та довольная ухмылка, после которой всегда хочется либо ударить, либо сдаться: — Да? чето не припомню, чтоб тебя так  трясло, – он продолжал давить, – даже после наших самых разъебных концертов. Да, конечно, такого не было, хоть их совместные концерты проходили не менее эмоционально, но сразу после них парни ехали на автерпати или глушились алкоголем в компании друзей, поэтому уловить напряжения в теле не успевали даже сами.  — Мало ли че ты там не помнишь, – уже сквозь зубы бросает Дима, стараясь не поддаться на Сережины попытки доминирования. Ведь это значило проиграть, обнажить свою уязвимость, ощутить себя слабым под его взглядом.  — Мало ли, – парирует Сережа, и его взгляд снова скользит по Диме вниз, задерживаясь на секунду дольше чем нужно, – или это… не концерт виноват?  Тишина. Он пойман. Не на слове, его тело говорило все за него. Дима чувствует, как кровь приливает к лицу, от Сережиной блядской, животной осведомленности.  Дмитриев не видит смысла дожидаться нелепых оправданий, и все также самодовольно продолжает: — Да хоть себе уже не ври, что соскучился, зай. — Какой я тебе сука… – Дима не успевает закончить, как оказывается прижатым к спинке пассажирского, от того, как резко Майс вдавил педаль газа в пол.  — Расслабься, просто слово нравится, – с едва заметной сучьей улыбкой бросает Сережа.  За окнами уже темно, огни ночного города проносятся перед глазами с бешеной скоростью. Майс тянется к экрану и включает The Hills. На припеве Майс поворачивает голову на Ангела и взглядом будто вычерчивает линию вдоль всего тела. Дима смотрит вперед, но боковым зрением ощущает направленный на него прожигающий, наглый взгляд. От этого по всему телу проходит жар, а кончики пальцев немного покалывает, из-за чего парень сильней впивается в ручку автомобиля. Становится немного страшно, осознав, что сейчас единственный, кто следит за дорогой, это дрожащий и сбитый с толку Дима. — На дорогу смотри, долбоеб, – он пытался это сказать с максимальной серьезностью и безучастностью в голосе, но тот предательски дрожал также, как и он сам.  — Да ты вроде норм с этим справляешься, – не отводя голубых глаз с напряженного парня, говорит Майс, – и во мне так-то пару бокалов шампанского, так что я вообще не должен быть за рулем.  — Ну и хули ты за ним делаешь? – у Димы начинает смешиваться злость на Сережу и адреналин. — Бля, а ряльно, – на его лице светилась уже безумная улыбка и он, все также не отрывая взгляд, резко заводит руки за голову. В этот же момент из темноты на дорогу выныривает черный мерс, между ними ничтожно маленькое расстояние, настолько, что если ничего не сделать прямо сейчас, бока автомобилей сотрутся в ничто и оба вылетят на обочину. Дима на автомате хватается за руль, пытаясь вывернуть. Гудок, визг шин, блики фар в глазах. На минуту в ушах – шум, а перед глазами пелена. И резкое тепло – поверх его ледяных дрожащих пальцев, ложатся твердые и сильные ладони Сережи, которые завершают движение. Наконец, камаро маневрирует и вырывается вперед. Дима сразу отдергивает руки.   — Ты че, совсем ебнутый?  Теперь Майс не смотрел в глаза, его взгляд был направлен перед собой. Тишина. Потом – смех. Злой, истеричный смех Сережи. – Бляя, – он давится им, вытирая глаза, – ты бы видел свое лицо! — Да пошел ты! Тебе вообще на всех кроме себя плевать? Мы чуть на тот свет не отъехали, – агрессивно и быстро выбрасывает слова Кай. Его сердце бьется бешеной скоростью, а тело трясет еще больше, чем несколько минут до этого.  — Не делай вид, типа тебя это не вставило, – с невозмутимым и раздражающим спокойствием отвечает Дмитриев, – ты ждал этого. Адреналин тебя также как и меня прет. Только мне смелости хватает.  Дима не может подобрать колких слов в ответ, потому что знает. Знает, что Сережа прав. И от этого злость еще больше закипает в жилах.  — Боже, да выдохни ты уже, – Майс закатывает глаза, его всегда немного напрягало, что Дима берет на себя слишком много ответственности и не может полностью отдаться моменту и полноценно получить весь кайф.  Парень не сбавлял скорости, дорога перед ними была уже абсолютно пустая, и на припеве он выкручивает трек еще громче. Когда Дима немного отдышался и начал отходить от происходящего, пальцы Сережи легли на его колено. Нежно, почти невесомо, но Кай вздрогнул, как от удара током.  «Просто устал, просто зацепил случайно»  Но пальцы не убирались. Они лежали там, обжигающе, через тонкую ткань джинс, утверждая свое присутствие.  Дима замер, боясь пошевелиться. Любое движение теперь было бы ответом, признанием, что он чувствует, что это на него действует. А слова застряли где-то в горле, да и что бы он сейчас не сказал, играло бы против него.  Затем Сережа провел большим пальцем по внутренней стороне бедра, короткий, едва уловимый путь. Кай резко вдохнул, глядя в темное стекло, в котором отражалось загадочное, отрешенное лицо Сережи. По его спине пробегает парализующая волна, та самая, из-за которой он ненавидел себя в такие моменты. Он всегда так дразнится. Проверяет границы.  — Помнишь, по пути в Вегас, – голос Майса был низким и ровным, – когда мы потеряли связь? Пустыня, звезды и нихуя вокруг. Ты тогда сказал, что никогда еще не чувствовал себя таким потерянным… и таким на своем месте.  Он не смотрел на Диму. Он смотрел на дорогу, а его слова заполнили салон густо и многозначно. Он напоминал не просто случай, а состояние. Чувство полной свободы, которое возможно было только там, где-то и только между ними. Это был не вопрос о воспоминаниях. Это был намек. На то, что это «где-то» можно было воссоздать где угодно. Даже вот здесь. Сейчас. В минской ночи. Если захотеть.  И Диму на секунду накрыло той самой тишиной пустыни. Он помнил. Помнил ощущение раскаленного воздуха даже посреди ночи, и полного ощущения, что весь мир принадлежал только им двоим и сужался до этой дороги в беззаботное никуда.  «Свое место. Оказалось это место – самое запретное из всех возможных»  Он не сказал ничего. Просто сжал зубы, чувствуя как напряглись мышцы под ладонью Сережи. Его молчание стало честным ответом – признанием, что он до сих пор потерян в этой пустыне.  Сережа хотел, чтобы он попросил. Вслух. Чтобы его имя снова прозвучало не в ссоре, не в претензиях, а в мольбе. В том самом низком, срывающемся тоне, который прячет запретное желание, известное им обоим, но скрываемое ото всех и от себя. Ему нужно было это признание как доказательство – не для кого-то, для себя.  Он хотел власти над ним. Он хотел диктовать, контролировать, потому что так легче было не признавать желания. Потому что желание – это уязвимость. Оно означало признать, что тебе нужно что-то от другого. Что ты можешь проиграть. А он ненавидел проигрывать. Гораздо проще было заставить Диму просить, чем самому рискнуть и показать, как сильно он хочет его видеть сломленным для себя. Эта жажда контроля была его щитом.  Он не понимал, откуда идут эти мысли, но от них, таких отчаянных и жалких, внутри все сжималось. От них хотелось побыстрее убежать, задавить их. Он вжал газ в пол, мотор взревел. Адреналин, алкоголь и эта разрушающая мысль не оставляли больше пространства действовать разумом. Остался только знакомый импульс, который всегда брал верх над любыми сомнениями. Его тело среагировало раньше, чем он успел протестовать.  Как только на горизонте появляется первый поворот, его руки уже сами резко выворачивают руль и их отбрасывает вперед. Двигатель заглох. На минуту оглушающая тишина и их прерывистое дыхание.  В этой тишине его низкий голос прозвучал чужим и отрезал:  — На заднее.  Сердце Димы бешено колотилось, но он не сопротивлялся. Его ноги, подчиняясь будто не своей воле, сами вытолкнули его из машины в прохладную ночь. Он механически открыл заднюю дверь и упал на кожаное сиденье, ощущая как в салоне сгущается воздух, в котором теперь смешивался его собственный страх и чужой парфюм. Он сам не понимал, какие силы им управляли – инерция, усталость, та самая тяга или желание поставить точку в этой проклятой игре, какой бы она ни была.  Дверь с другой стороны распахнулась и внутрь уверенно вошел Сережа. Он не сел рядом. Дима не успел заметить, как тот оказался на коленях между сиденьями. Его движения не были привычными, в них было что-то дикое, животное. Прежде, чем Кай успел что-то понять, Сережа оказался у его ног, его руки уперлись в сидение по бокам от Димы, запирая его в этом положении.  В глазах, которые теперь смотрели прямо на Диму, мелькал вызов и та самая власть, которой, казалось, подчинялось все вокруг. — Я скучал по этому, – с безумием в голосе он почти прошипел это, – по тому, как ты заводишься. Только ты.  Одной рукой он потянулся к пряжке ремня, а ладонь другой легла ему на низ живота, не давая тому вырваться или приблизиться.  У Димы перехватило дыхание. Все ощущения были умножены на сто, он чувствовал себя будто его чем-то накачали и его разум затуманен. Его окатила волна жара, он почувствовал, как все его тело отзывается на это наглое вторжение. Где-то в глубине, за жгучей обидой, под слоями стыда и страха, снова загоралось что-то живое, требуя больше.  И он не сопротивлялся. Его тело застыло в подчинении, знакомом до боли. Почему я не останавливаю это? Тупо крутилось в сознании. А ответ лежал на поверхности: потому что это Сережа. Он знал эту схему наизусть: сначала – вспышка. Азарт, дикий, всепоглощающий. Потом отстраненность, холод, попытки забыть и заглушить это чем попало. И наконец – молчаливое возвращение, приближение, которое снова стирало все границы. Взгляд – тяжелый, просящий, извиняющийся, стирал всю накопленную злобу. Дима знал это наизусть, и всегда прощал ему это. Соглашался снова, потому что даже эта боль была живее и роднее любого затишья. Потому что надеялся. Вдруг в этот раз все по-настоящему. Может, в этот раз он понимает, что делает?  Щелчок расстегнутой пряжки ремня прозвучал как выстрел. Все стало по-настоящему, обрело чудовищную физическую конкретность.  — Сереж…. подожди, – выдохнул Кай, хватая обжигающее запястье Сережи своей дрожащей рукой.  Майс остановился, но не убирал руки. Он смотрел снизу вверх, изучал его лицо, его панику, его борьбу.  — Хочешь, чтобы я остановился?  Вопрос повис в салоне, тяжелый и опасный.  Потому что они оба знали, что на сомом деле Дима не хотел. И в этом был весь ужас. Он хотел почувствовать его прикосновения также сильно, как в первый раз. Хотел, чтобы они вернули время назад. В Америку, где все было проще. Где они были против всех, а не против друг друга. Когда все случайные касания и взгляды в темноте клубов, совместные поездки по звездной пустыне – были просто острым, запретным кайфом. Не думали, что с этим делать. Не называли. Просто брали, потому что могли, потому что это зажгло в них что-то настоящее, что раньше молчало. Тогда не нужно было решать, кто они друг для друга. Они просто были. И этого было достаточно.  За время холодных переписок и расстояния после ссоры, Дима сильно оттаял. Его ела тоска по этому человеку, по этому ощущению «дома», даже если этот дом был ядовит. Она стала пеленой, за которой скрывались все обиды, вся гордость. Поэтому еще секунда и казалось, он разрешит этому случиться. Что угодно, только бы не ощущать эту ломку. Пока в голове по кругу гонялись мысли, тело уже обмякло, бессильно стекая по кожаному сидению, поддавшись настойчивой нежности Сережиных рук. Сережа увидел это. Как взгляд Димы ушел куда-то внутрь, стал стеклянным и далеким. Он не стал давить, вместо этого медленно поднялся с колен и сел рядом. Его движения, еще минутой раньше такие резкие и жадные, стали плавными и осторожными.  Сначала было просто дыхание – прерывистое и горячее – стиравшее расстояние между их кожей. Потом губы коснулись его шеи – легко, почти невесомо. Потом еще одно прикосновение, чуть выше, у челюсти. Он вырисовывал дрожащими губами, медленными осторожными поцелуями тихую дорожку вверх, к виску, обрамлял контур татуировки на щеке. В этом была попытка успокоить, приземлить, показать, что он здесь, как тогда, но сейчас. Попытка примирения.  Потом дыхание коснулось уха и он прошептал. Голос был хриплым от напряжения и от каждого слова по телу бежали мурашки:  — Поебать на все. Дай нам еще раз…. просто дай нам это снова взять. Без последствий.  Эти слова добили Диму окончательно. Это то, чего он ждал. Разрешение забыться. Снова.  И он закрыл глаза. Сдался. Наконец-то не сопротивляясь, его голова откинулась на кресло, подставляя шею губам Сережи. Все, что было за стенами машины, перестало существовать.  Выждав пару секунд, пальцы Сережи нащупали верх футболки. Они аккуратно подцепили ткань, и медленно оттянули на себя. У Димы перехватило дыхание от того, с какой аккуратностью Майс касался губами обнаженной ключицы. Будто спрашивая разрешения, он нежно вел путь к очередной татуировке. Каждое касание было медленным, казалось он не берет, а возвращает что-то. Украденное доверие: миллиметр за миллиметром.  И тут Дима так четко понял: это были его извинения. На его языке. Потому что не умел по-другому. Ему ничего не нужно было говорить, чтобы добраться до самого сокровенного в Диме. И от этого понимания тело покрывалось мурашками, в груди сжималось от щемящего тепла, но внутри до сих пор все кричало об осторожности.  Одной рукой Сережа все еще держал край футболки, а другая медленно опустилась. Найдя на сидении ладонь Кая, жадно впивающуюся в кресло, он бережно накрыл её своей. Грубо, почти неловко он переплел их пальцы, будто впервые. В этом сплетении была попытка удержать и удержаться. Пока оба снова тонули в этом чувстве.  — Ты же видишь, – он тяжело выдохнул это признание, касаясь кожи под Диминым ухом, – я не могу. Мы не можем.  Дима не мог этого выдержать. Видеть эту  вырывавшуюся хрупкость, которая прорывалась через броню Сережи, было больнее удара в челюсть. Он открыл глаза и их взгляды встретились. Взгляд Сережи показался мокрым и на секунду в нем прочиталась мольба.  «Я не могу», – хотелось выкрикнуть Диме. «Я не смогу пережить, когда ты снова отвернешься от этого».  Но вместо этого, он сам делает движение. Он поднял свободную руку, и кончики пальцев, дрожа, коснулись виска Сережи, невесомо проведя вниз и убирая от лица прядь. В этом жесте было ответное извинение, за то, что все еще не может просто принять и забыть.  Сережа замер. Его взгляд пробежал от руки обратно в глаза. И на секунду он прижался щекой к его ладони, тяжело выдохнув. Они зависли так в напряженной тишине, на краю всего, что могло быть после. Здесь была граница и она становилась слишком тонкой.  И в этот момент в их безумное и тихое что-то, из этого страшного и желанного, врезается звонок на телефоне Сережи. Эрика. Реальность вырывала, требуя свое.  В этот момент рука Сережи соскользнула вниз. Невесомо, почти случайно, коснулась бедра. Но сейчас это прикосновение стало обжигающим. Потому что Дима знал. Знал, что эти прикосновения не должны были принадлежать ему. Не могли принадлежать ему.  — Тебе звонят, – голос Димы прозвучал чужим, будто из другой комнаты, – Она звонит.  Сережа даже не посмотрел на телефон, его взгляд был прикован к Диме, к его внезапной отчужденности. — Подождёт, – отрезал он, и его рука уже сильнее сжала бедро, утверждая свои права. От этого становилось еще противнее.  На этот раз Дима не поддался. Что-то щелкнуло, холодное и ясное. Он выскользнул из его руки, еще дрожащими пальцами нащупал и схватил телефон раньше, чем Сережа успел среагировать.  Кай нажал кнопку ответа и поднес телефон к уху. В трубке был встревоженный женский голос:  — Сереж, ты где щас вообще? Вас   с Каем там вся команда потеряла, у вас все в порядке?  Дима сделал глубокий вдох, заставляя голос звучать ровно: — Сережа сейчас за рулем, но все нормально, мы уже едем к вам.  — За рулем чего? Вы там че, тачку угнали? Ну и придурки.  В этот момент раздраженный Сережа, закатив глаза, резко вырвал у Кая телефон. Он откинулся на спинку, и его голос прозвучал мягко, но полно фальшивого тепла:  — Привет, малышка. Ниче мы не угоняли, просто веселимся с Димой, не переживай, – пауза, и будто специально, – Скучаешь?  И ответ прозвучал уверенно, легко и обыденно, как говорят о погоде: «Ну конечно скучаю» Дима отвернулся к окну, вжавшись от чего-то острого внутри, в сиденье. Вот она разница. Она могла сказать это просто. Без подтекстов, без игры, без страха. Она могла выложить их совместное фото с дерзкой подписью. Могла держать его за руку у всех на глазах. И это было нормально. А все, что происходило здесь – нет. Их мир не был нормальным. Все, что было у них – это украденные у мира минуты в салоне машины, в чужих городах, только когда наступала ночь. Взгляды, которые нужно было прятать. Прикосновения, которые обжигали от того, насколько были запретными. Их мир был подпольным, их «мы» нельзя было афишировать, его нельзя было даже думать вслух.  И даже сейчас, в этой машине, наедине, они не могли говорить на том простом языке, на котором говорила она. Каждое их движение, каждый вздох был наполнен болью, скрытым посланием, попыткой сохранить что-то. И в этом не было ничего легкого, это «что-то» не имело имени и разрывало изнутри.  Звонок оборвался, но её слова остались висеть в воздухе как упрек. Как разделение между этой машиной и реальным, правильным миром. На место в котором у Димы не было права.  Сережа с какой-то накатившейся злобой резко отбросил телефон. Он откинул голову на сиденье и закрыл глаза. В свете уличных фонарей его профиль казался слишком резким – жестким и уставшим. На лице читалась не просто злость, а что-то сломленное. Разочарование. Во всем сразу.  Он не сразу заговорил. А когда заговорил, голос был сдавленным, будто он вытаскивал из себя слова силой:  — Если бы ты только… позволил, — выдохнул он в потолок, — если бы ты дал этому… нам… еще один шанс.  Дима смотрел на него, и внутри все кричало. Все, что он никогда не осмелится сказать вслух: «Оставь её. Выбери меня. Пойдём со мной, даже если страшно». Но рациональное заглушило все наивные чувства, и он раздраженно бросил:  — А я разве не давал, блять?  Давал. Одна и та же ошибка, которая приводила к одному: звонок его очередной девушки, вырывающий их из этой запретной близости.  И самое страшное, что он готов был дать его и сейчас. Его тело всё еще горело от недавних прикосновений, он сдерживал внутри себя все, лишь бы его рука не дрогнула и не притянула его к себе в объятия. Но цена этому была ему слишком хорошо известна.  — Ты путаешь, – еще дрожащим голосом продолжил он, переступая через себя, — тебе не нужен шанс. Тебе нужно на пару часов убежать от картинки. Чтобы быть собой. Сначала притягиваешь меня, потом отталкиваешь еще дальше. И ты ненавидишь меня за это. За то, что я знаю, и что ты такой только со мной. Вот в чем весь пиздец. Дима замолчал, переводя дух. Потом продолжил с уверенностью в голосе:  — И да, мне это надоело. Ты не можешь принять, что наша тема тоже могла быть нормальной. Я хочу быть не твоим секретом. Я хочу быть твоим выбором, —последние слова он выдыхает с особой горечью, — а ты на это не способен.  — А ты и есть мой выбор. Просто я… не умею выбирать правильно. Не умею это делать так, как нужно.  Сережа больше не спорил. В этот раз он проиграл. Потому что Дима наконец-то назвал вещи своими именами.  Машина тронулась с места, но магии не было. Это была просто машина, везущая их обратно – к команде, к отелю, к ролям, которые им предстояло играть. Между ними снова стояла эта отвратная тишина.  В холле отеля их ждала команда, облегченно вздыхая, ребята заваливали их вопросами, приглушенным смехом. Дима улыбался, кивал, что-то отвечал. Сережа прошел сквозь толпу, не останавливаясь, бросив через плечо короткое «Я спать, не ебите мозг». Они разошлись, даже не встретившись взглядами.  В своем номере Дима скинул куртку и сел на кровать, уставившись в окно. Пустота после адреналина была оглушительной.  В дверь раздался стук. За ней стоял Арчи, он держал в руках какую-то черную коробку.  — Бро, это… – он кинул взгляд на коробку, – Сережа просил передать. Сказал, чтоб ты забрал обязательно. Так что не выебывайся, просто возьми, ок?  Он сунул коробку Каю в руки, и, не дождавшись, ушел, оставив его в растерянности.  Дима сел на кровать, покрутив в руках коробку, разорвал черную бумагу. Внутри лежала виниловая пластинка. The Weeknd “Beauty Behind The Madness”. Альбом, который они слушали тогда в тачке, на заре всего.  Он провел пальцем по глянцевой обложке. Внутри все неожиданно сжалось. Это была не просто пластинка. Это был код. Их корявый язык, понятный и доступный только им двоим.  Через несколько минут телефон в кармане завибрировал.  99999:  слушай, если соскучишься 01:05 И все. Никаких объяснений, извинений, просьб. Одна короткая фраза. И музыка. Которая всегда их соединяла. Она заполнила номер. Дима не ответил. Он положил телефон рядом с проигрывателем. Лег на кровать и закрыл глаза, уставившись в потолок. И понял одну простую вещь: чтобы перестать быть чьим-то секретом, нужно самому перестать цепляться за эту темноту, как за единственно возможное пристанище. А он сам все еще боялся, что, когда все звезды погаснут, от них ничего не останется.