Запомни
31 декабря 2025 г., 23:37
Тишина в квартире Хана Джисона была почти осязаемой. Она не была мирной; она была тяжёлой, как пыльный бархат, скопившийся в углах комнат после смерти его родителей. С того дня прошло уже три года, но дом всё ещё пах их вещами и старыми фотографиями. Джисон жил как призрак: он научился готовить простейшую еду, сам оплачивал счета со страховки и почти никогда не включал свет в коридоре.
Его главной проблемой была не пустота в доме, а нервы. Стоило ему разволноваться, как тонкая кожа на губах начинала гореть. Он обкусывал их до крови, до мяса, пока они не превращались в сплошную болезненную рану.
Он ненавидел зеркала. Каждый раз, когда он смотрел в них, он видел осколки человека, которым когда-то был. Его кожа была бледной, почти прозрачной, а губы — вечно израненными.
Единственным спасением была гигиеническая помада. Вишневая. Она пахла весной, сакурой и чем-то далеким из детства, когда мама целовала его в лоб перед сном. Этот запах был его единственным щитом от реальности, в которой он остался совсем один. Его родители погибли три года назад в автокатастрофе, оставив его в пустой квартире, где даже стены, казалось, нашептывали его имя по ночам.
Но в школе этот «щит» стал мишенью.
— Опять мажешься, Хани? — голос Ли Минхо всегда раздавался внезапно, заставляя Джисона вздрагивать.
— Ты сегодня в каком оттенке? «Розовая неженка» или «Девственница на прогулке»?
Минхо был воплощением всего, чем Джисон не был: сильный, громкий, окруженный толпой подпевал. Но за этой силой скрывалась необъяснимая жестокость. Он мог подойти в столовой и просто выбить тюбик из рук Джисона, наблюдая, как тот катится по грязному полу. Мог прижать его к стене в раздевалке и бить под дых до тех пор, пока Джисон не начинал хрипеть.
В школе этот блеск стал его проклятием.
— Эй, принцесса, обновила макияж? — Громкий смех Ли Минхо эхом разнёсся по школьному коридору.
Джисон вжал голову в плечи, стараясь пройти мимо. Но Минхо, высокий, спортивный и ослепительно красивый в своей жестокости, перегородил дорогу. Его друзья заулюлюкали.
— Ты посмотри на него, — Минхо грубо схватил Джисона за подбородок, заставляя поднять лицо. — Губки блестят, глазки в пол
Джисон ненавидел Минхо за каждый толчок, за каждую насмешку. И он любил его. Любил за то, как Минхо уверенно держался, за его резкий голос, за его глаза, которые иногда — на долю секунды — казались Джисону бесконечно печальными. Это была стокгольмская любовь сироты, которому отчаянно нужно было внимание, даже если оно приходило в виде ударов.
